New world

Он утягивает его в какую-то нишу, едва где-то со стороны сквера доносится противный скрежещущий гул. Эти чёртовы твари как обычно вылезают в самый неудобный момент, когда они только хотели устроить вылазку. Это можно и сейчас устроить, но шанс создать лишний шум достаточно высок, так что лучше сидеть в пока что безопасном убежище. Именно пока что, потому что твари могут раскрыть их в любую минуту. Даже не секунду, что радует. Отчасти. Они вышли за припасами в находящийся через две улицы от лагеря магазин, в котором должны быть небольшие припасы. Не продукты, тем более не свежее мясо, овощи и фрукты, но припасы. Бытовая химия, простенькая ежедневная одежда по типу носков и футболок, может даже какие-нибудь предметы для ведения хозяйства по типу ножей или скалок, которые требуют постоянной замены по какой-то нелепой системе совпадений. Но лучше идти за ножами или скалками, чем за таблетками с огромным сроком просроченности, на который всем уже давно плевать из-за того, что больше никакие лекарства не выпускают и приходится довольствоваться тем, что есть. Точнее тем, что осталось. Все магазины и аптеки возле лагеря они уже разнесли по кирпичикам, притащив обратно всё, что можно было принести на себе и с собой без лишней шумихи и привлечения внимания со стороны тварей или других людей, которым могло не понравится то, что их возможные ресурсы унесли. Многие ресурсы сейчас стали не просто ценностью, а необходимой роскошью: еда, топливо, чистая вода и медикаменты. Всё остальное было не так уж и нужно, и если был выбор получить пару банок консервов в обмен на ручной гранатомёт, то люди действительно менялись. Потому что оружие в большей степени было бесполезно, а еда никогда не могла быть ненужной. Простая логика, построенная на человеческих потребностях нового мира. За эти почти десять лет многое в мире изменилось. Исчезли понятия безопасности, спокойствия, уверенности в завтрашнем дне. Маленькая локальная эпидемия из Китая, которая неожиданно расползлась по всему миру и которую все называли случайно упущенным из лаборатории биооружием, всё уничтожила. Кому особенно не повезло, те стали монстрами. Вроде как по законам физики и биологии ожившие трупы не должны быстро бегать и убивать целые армии, да? Так вот этим зомби было на эти правила плевать. Они быстро бегали, перемещались даже по стенам и даже пробивали огромные небоскрёбы своими тушами. И все эти твари были разными. Лишь одно их объединяло — они были мертвы и они были опасны. Хотя, последнее было не так уж и правдиво, если у тебя есть хоть какие-то зачатки базового интеллекта. На самом деле теория о том, что весь этот пиздец начался именно из-за биооружия не казался бредом. Никакой вирус на такое не способен. Контролировать живой организм — да, такое способны грибы кордицепсы или тот же вирус бешенства, но не поднимать трупы и менять человека, превращая его в монстра. Это больше походило на сюжет «Dead space», чем на реальный мир. В «мёртвом космосе» всё происходящее хотя бы можно было объяснить действием инопланетных технологий, влияющих на трупы и превращающих их в монстров, но как тогда можно было объяснить произошедшее с миром? Только биооружием. Никак иначе. Потому что магии точно не существует, как бы там не пищали и не плакали потомственные колдуны по тёте бабушки третьего колена седьмой пятки, которые жили в Тибете и обучали живущих там монахов. Магии не было. А вот монстры, которые появились в результате распространения вируса по миру — да. И ещё какие. «Dead space» нервно курит в сторонке. Миллиарды погибших курят там же. И скорбят. Не по себе, а по живым, которым пришлось столкнуться с монстрами нового мира. Именно так. С монстрами, потому что на зомби они были едва ли похожи. По факту ожившие трупы, на деле же мутанты и твари, которых Природа не смогла бы придумать даже под самым страшным наркотическим приходом. Самыми многочисленными тварями на памяти Гилберта были охотники. Изуродованные многолапые зомби, которые перемещались как стрёмные капканы, чьими зубами были выставленные на спине — которая была когда-то их грудью и животом — торчащие обломки рёбер, с десятками жгутов-языков между ними. Самые мерзкие зомби-мутанты, которые были слепы. Совершенно и безоговорочно, мимо них можно было даже шагом пройтись в паре сантиметров и они тебя не заметят. Пока ты не посмеешь зашуметь. Любой звук выше семидесяти децибел выводил их из состояния страшного на вид цветка-монстра в состояние охотника. Если обычно они не представляли угрозы, медленно и нехотя переставляя все три пары лап — задние из которых представляли собой странные костяные обломки, похожие на лапы паука-переростка, — то после достаточного шума они передвигались с огромной скоростью и ненавистью к тому, кто посмел разбудить их. Людей, которые попались в их лапы или жгуты они разрывали на части меньше, чем за три секунды. Технику разбивали на куски, даже если это был чёрт возьми как работающий грузовик, орущий сигнализацией. И всё же, охотники были пусть и многочисленны, но слабы физически. Одного выстрела из дробовика было достаточно, чтобы ходячий труп вновь стал лежачим, но... Всегда есть такое неприятное и нихера не волшебное «но» — огнестрел создавал слишком много шума, который привлекал ещё больше охотников. А слух у них настолько отменный, что часто они прибегают не только из других районов заброшенных городов, но даже из округа за городом. И как бы они не были слабы, но они были многочисленны. Это парадокс. Весь новый мир стал огромным парадоксом. Примерно таким же, как охотники-колоссы. Редкие твари, которые превышали обычные версии размером, числом конечностей и отростков, а также интеллектом. И вот уже их приходилось именно расстреливать, а не обходить. Потому что последнее не работало с ними, они не были овощами, они ощупывали всё вокруг себя жгутами и лапами, а затем ловили и разрывали тех, кто под них попадался. Благо, что они редкие и в городах часто не водятся. Хоть какой-то плюс. Ну, по мнению Гилберта, который однажды увидел, как незадачливого паренька, который по молодости был нагл и туп случайно наступил на лежащего на трассе охотника-колосса, который среди стоящих на дороге автобусов не выделялся как-то. Гил запомнил это навсегда, как и многое другое, что касалось нового мира. Вспоминать прошлое было больно, а новое как-то и не вызывало желание запоминать его. Но мозг странный орган, запоминает то, что запоминать не нужно. Например подлетевшую к ногам Гилберта голову того паренька с полными испуга остекленевшими глазами. Три бессонных ночи и неожиданная тошнота в тот момент были ему наградой за такой вид. Потом как-то стало полегче от вида трупов. Да и с охотниками легко оказалось бороться с помощью небольших камней и заведённых будильников, на которых зомби отвлекались, позволяя убежать подальше, пока они заняты шумом. Следующими и более... редкими что ли, монстрами были сталкеры. И от киношных или книжных они отличались тем, что были нихрена не людьми с постядерных пустошей. Это были обычные ходячие трупы, если так вообще можно говорить о зомби. Даже несмотря на то, что прошло уже почти десять лет, не все ещё привыкли к новым реалиям, в том числе и тому, что под землёй не было так безопасно, как это говорят. Под городами, в тоннелях метро, скрывались иные твари. Да, изредка в заброшенных ветках можно было наткнуться на гнёзда охотников, но это было редкостью. Гораздо чаще там встречались именно сталкеры. Перемещающиеся на руках зомби, внешне даже не сильно-то и изувеченные вирусом. Ровно до тех пор, пока на глаза не попадалась их задняя часть. Если спереди это были просто калеки с облезлой кожей, острыми иглами вместо зубов и дополнительными пальцами с тонкими когтями в место ногтей, то сзади это были просто длинные щупы, состоящие из кожи, мяса и костей всего того, что у обычных людей находится в животе и ниже. Обычно этих щупов с острыми наконечниками из осколков костей было около двух или трёх. Обычно именно столько. Но как обычно, ничего хорошего это не значило, и иногда эту стаю — а перемещались сталкеры именно так, в огромной, до десятка монстров, стае — возглавлял колосс. Самый крупный и самый изувеченный из всех. Вот у него так называемых хвостов было в два раза больше. И мозгов тоже больше. Гил однажды столкнулся с таким нос к носу. И спасло его от смерти на пиках лишь то, что в его руках был фонарик. Потому что сталкеры боялись света. Они успешно перемещались в полной темноте, в узких коридорах и даже вентиляционных шахтах, но едва где-то появлялся свет, как они в панике и скрежете сгнивших голосовых складок разбегались в тёмные углы. Даже ночью они не вылезали наружу из-за того, что в небе светила луна. Несерьёзно, совсем не так, как солнце, но всё же светила. Наверное, это даже к лучшему. Охотников хотя бы отогнать можно и они тупы, а стаю сталкеров отогнать без света невозможно. А её, эту стаю, всегда ведёт сталкер-колосс. Всегда, ни разу Гилберт не слышал о другом. Единственной тварью, которую не видел Гилберт — а потому и не записал, хотя он записывает всё, на всякий случай, для потомков, — но которую видел Людвиг был самый редкий вид зомби. Ну или второй по редкости, это смотря как и куда смотреть. Это был единственный вид зомби у которого не было понятия «колосс». По одной очень неприятной его особенности, которую ненавидели все, кто хоть раз сталкивался с ней в бою. Этой тварью была химера. Многорукое, многолапое и многоголовое нечто, которое было предвестником самого страшного, что можно было встретить. И единственным зомби, с которым боролись всеми силами из-за той самой особенности. Она увеличивалась. Если обычные ходячие трупы стаскивали все трупы к себе в гнёзда, где через какое-то время они становились новыми тварями, то химера их никуда не таскала. Она ловила всех людей, которых могла, а затем влепляла в себя, увеличивая свою массу и размеры. Именно по факту размера и определяли и возраст химеры, и её место создания. Иногда... Хотя, нет, это пиздёж. Всегда в химере есть ещё живой человек, который и даёт твари интеллект. А ещё умение плеваться желудочным соком. Но второе в меньшей степени опасно. Работающий мозг намного хуже, потому что именно благодаря нему химера и охотится. Находит места, где живут люди, долго сидит в засаде, узнавая всё, что ей нужно, по типу времени патрулирования, когда все ложатся спать и так далее. А потом нападает, не оставляя никого в живых, кроме того, кто станет следующим живым в массе тел. Мерзкая тварь, пусть люди и говорят, что если она прошла мимо, то это к удаче. Может для того, кого она и обошла да, но не для тех, к кому она идёт. Может, это не так плохо, что Гил не видел эту дрянь. Не хочется такое видеть. Изуродованное месиво с торчащими кусками различных людей разной степени разложения, от вида которой у любого человека сдаст желудок. Именно химеры спустя время становились зомби, которых просто называли колоссами. Огромные твари, размером с многоэтажные здания или целые небоскрёбы. Именно из-за них большая часть Северной Америки и южная часть Европы стала радиоактивной пустошью, после долгой бомбёжки ядерными боеголовками, чтобы убить хотя бы одну из подобных тварей. Самым большим колоссом стал китайский, который был размером с маленький или неочень Эмпайр-стейт-билдинг. И вся эта огромная куча трупов снесла всю Африку. Сейчас весь этот континент отсутствует на карте. Всё живое было склеено с массой колосса, а всё, что не было — уничтожено ядерным огнём. После бомбёжки самыми крупными калибрами в несколько месяцев континент просто раскололся и обвалился в океан. Вместе с колоссом, который не смог всплыть. И слава кому бы там ни было. На своей памяти Гилберт лишь помнит фото колоссов из новостей, пока весь мир старались успокоить, а ситуацию наладить. Не получилось. Два года борьбы с эпидемией закончились трёхлетней войной с ожившими мертвецами, которую живые проиграли. Армии были уничтожены, страны разорваны политическими распрями, а в итоге пострадали именно обычные люди, которых пихали в больницы вместе с заражёнными. И как бы кто ни старался, но вылечить их не удалось. Люди дичали, мутировали ещё живьём, а затем умирали в процессе, чтобы потом подняться в виде привычных сейчас, но не тогда монстров. Это не продлилось долго. Охотники разорвали большую часть людей, в особенности женщин и детей, которые кричали. Сталкеры убили всех тех, кто пытался спрятаться в метро, подвалах или подземных парковках. Химеры добили оставшихся. Эпидемия не щадила никого, и ей было плевать на пол, возраст или статус. Раньше, в те самые Последние Три Года, мутантов было больше. Они были именно заражёнными, теми, кто был когда-то носителем вируса, но логично, что все они умирали в итоге, успев разнести заразу дальше. Женщины становились беан'ши, дети крикунами, мужчины упырями, а все пожилые, как бы странно это не звучало, звались жабами. Даже сейчас они появляются. В чём причина? В том, что вирус анаэробен. И все люди так или иначе заражены. Стимулом к развитию трансформаций в ходячий труп являются два пункта: слабый иммунитет или смерть. Последнее встречается чаще всего. Смешная шутка от природы, особенно когда люди замечают последний вид известных зомби нового мира. Тех самых крикунов. Многие путают их с обычными заражёнными трупами детей, но это был целый отдельный вид. Внешне они почти не отличались от обычных детей лет от пяти и до десяти. Некоторые даже сохраняют внешний вид обычных детей, но многие уже не выглядят милыми пуськами, которых хочется обнять и утешить. Слезшая кожа, сломанные кости, изредка даже отсутствующие конечности — набор классического зомби, которому все были бы рады. Намного лучше трупов-мутантов, которые убьют тебя при первой встрече, по мнению Гилберта. Единственным минусом и одновременно плюсом был крик, в честь которого крикуна так и назвали. Достаточно кинуть камень в труп ребёнка, чтобы он заорал так громко, что у неподготовленного человека может остановится сердце или лопнуть барабанные перепонки. Так что любой человек желал поймать себе крикуна для защиты. Обычный верёвочный капкан с этим прекрасно справлялся, да и сам зомби опасности не представлял из-за небольшого размера и слабой физической силы. Так что обычно их привязывали всё той же верёвкой к, например, дереву, и просто жили. До тех пор, пока в использовании этой недо-ловушки не появлялся смысл. Одного крика достаточно, чтобы со всего района сбежались охотники и разорвали орущего крикуна за несколько секунд. Хоть где-то была польза всего этого — ни один вид зомби не переносил другого, когда нарушались условия их спокойствия. Охотники разрывали шумящих, сталкеры вырывали лапы и жгуты-языки охотников, едва те оказывались в их охотничьих угодьях, а химеры могли поймать и других зомби, чтобы добавить их в себя, несмотря ни на что. Колоссы так и вовсе устраивали драки между собой. Последнее было интересным для наблюдений, так что Гилберт даже криво зарисовал в дневнике такую драку, сидя на перевёрнутом грузовике и наблюдая, как два охотника-колосса дрались друг с другом из-за того, что натолкнулись жгутами. В итоге драку выиграл охотник-колосс поменьше, несмотря на то, что Гил делал ставку на его противника по сути и по размеру. Правда потом ему пришлось резко сбежать из-за настигшего невовремя приступа кашля. Не обычного и даже не простудного, а вполне себе кровавого. Чёртова природа альбинизма сделала его иммунитет в какой-то процент слабее обычного человеческого, а потому вирус действовал. Медленно, не так как у трупов или больных ВИЧ — которые по редкости не уступали химерам, таблеток-то нет, как и лечения в принципе, — но ощутимо. И Людвигу он предпочитал об этом не говорить. В конце концов беспокоить брата такой мелочью было бы неудобно, как и получать огромные порции заботы и беспокойства. Единственным плюсом от вируса стало улучшенное зрение, которое лучше всего показывало себя в полной темноте. На этом плюсы заканчивались и начинались минусы, которые за десять лет не сильно-то Гилберту и мешали. Кровавый кашель, отсутствие голода, мелкие судороги и дрожание рук были, но не выделялись в их небольшой общине, в которой они с Людвигом жили последние несколько месяцев. Пытаться выжить вдвоём — это более чем глупость и сказки для самых маленьких. Потому что вдвоём всегда есть угроза большая, чем в той же группе из четырёх человек, но в ней же доверия меньше. Так что да, после долгих уговоров со стороны Людвига пришлось сдаться и вступить в маленькую и дружелюбную — не хватает только розовых пони и блёсток — коммуну в центре Митте. Первое время никакого доверия не было и в помине, что было более, чем логично. Поэтому ни Гил, ни сам Людвиг старались не провоцировать драк и лишнего шума. Единственные, кто хоть сколько-то были рады новеньким, стали несколько детей, заинтересовавшиеся внешностью Гилберта, и местная медсестра, которая заинтересовалась Людвигом. И если первые получили, что хотели, то последняя не смогла. Потому что Людвиг, как самый маленький девственник, ни в какую женские намёки не воспринимал. Ну а Гил этим воспользовался, использовав весь свой шарм и обаяние для помощи девушке в такой трудной жизненной ситуации. И нет, он не пользовался ей для утоления каких-то там своих потребностей. Он просто помог Людвигу сохранить чистую психику и душу. Ну а ещё да, Гилберт никогда не против секса, только его брату это знать не нужно. Ему вообще лучше жить в неведении от всего мира, даже несмотря на то, что ему почти тридцать и он как бы взрослый мужчина. У него и так психика, кажется, всё же пострадала, после всего того, кто он видел. Это Гилберт со своим похуизмом и оптимизмом как-то не беспокоится обо всей грязи и смерти вокруг. Старается, по крайней мере. Иногда это всё заползает внутрь и вызывает кошмары, которые Гил не показывает и озвучивает, закусывая по ночам подушку до такой степени, что отпечатки зубов остаются не только на ткани и синтетики под ней, но даже на самих зубах, крошащихся под таким напряжением. Одно дело в кошмарах видеть изуродованного себя и совсем другое видеть изуродованного себя, пытающегося убить своего родного брата. Гилберт старается на такие мысли не отвлекаться, занимаясь всем тем, чем обычно занимаются выживающие люди — помогает другим и добывает ресурсы, которые добыть для него не сложно. В конце концов он же изучал всех этих тварей и знает их слабости, по крайней мере тех, кого он действительно видел. Поэтому логично, что с Людвигом они вместе приносили достаточно еды и медикаментов, которые были необходимы их маленькой общине. Он даже показал скучающим детям интересную игру «отгони охотника», чья суть заключалась в кидании камушков как можно дальше от забора из всякого разного хлама, который возвышался над всеми ними на четыре метра вверх и на метр вниз. Детям эта игра понравилась, особенно тогда, когда Людвиг после долгих просьб и уговоров соорудил им площадку чуть ниже забора по высоте, чтобы они могли залезать и кидать камушки без попадания ими в забор. Потому что гремела эта конструкция очень даже, если в неё что-то попадало, но на прибежавших охотников находилась управа в виде стрел, выпущенных из лука. Даже с самой лучницей Гилу удалось познакомиться. Милая девушка с боевым нравом, которая Гилберта невзлюбила, пусть и зауважала после того, как он сумел достать необходимые каждой девушке вещи из затопленной аптеки, в которой было гнездо охотников. Самих охотников в той аптеке не было, что оказалось для пошедшего туда в одиночку немца очень даже хорошо. Поэтому он забрал с полок той аптеки всё, что было. Просроченные лекарства тоже были полезны, по крайней мере некоторые. Другие же они использовали как яд для грызунов, которых никак не затронул апокалипсис. Многих животных он не задел тоже, исключая только тех, кто много шумел. Опять же, охотники тупые зомби. А собаки и кошки были бы полезны, на самом деле. Первые помогли бы в охоте, а вторые уничтожили бы грызунов, которые вредят всему. Посевам в особенности. Ну, они хотя бы не загрязняют воду. С уничтожением большей части человечества мир и всё то, что придумали люди пало. Огромные здания возвышаются проржавевшими остовами, улицы покрыты зеленью и деревьями, между которыми носятся дикие животные, асфальт похоронен под слоями грязи, песка и земли, да и сами некогда великие города давно уже сдали позиции. Через несколько дней, как война закончилась. Костыли для жизни мегаполисов исчезли, а следом за костылями и они сами. Шум природы продолжает изредка разбавляться очередным величественным грохотом очередных павших многоэтажных зданий, чьи окна давно выбиты, а крыши слетели от непогоды. Милый подарок миру, половину которого занимают пустоши с остатками радиации или огромные мегаполисы, которые люди стараются избегать ради своей безопасности, потому что из следов людей постоянно выпадают стёкла, а иногда и сами здания повторяют судьбу своих частей. Грохот, шум, смерти, крики, паника. Это даже в какой-то степени грациозно — наблюдать, как строящиеся годами здания падают ниц перед силами природы, разлетаясь в бетонную труху и стеклянные осколки. И всё же, шум — непозволителен в новом мире. Если, конечно, ты хочешь умереть быстро, тогда да, шуми сколько хочешь. Желательно подальше от других людей. Такой вариант предпочитали смертники-идиоты, которым каким-то образом в руки попадало огнестрельное оружие. Оказывается, калаш в руках даёт плюс шестьсот шестьдесят девять единиц к показателю храбрости, отчего эти смертники пытались захватывать припасы, лагеря или просто людей, угрожая опасной палкой и заверениями в стрельбе, которые они исполняли. Только вот после даже одного выстрела, иногда даже с глушителем, прибегают охотники, недовольные таким поведением, после чего этих стрелков-недобитков всё же добивают, а оружие попадает в руки их жертв, которые в скором времени повторяют судьбу своих предшественников. То ли им не понятна обычная логика «громкий шум = охотники», то ли они думают, что стадо этих тварей размером в тридцать стрёмных рож они способны расстрелять. При условии, что во времена войны охотники спокойно сбивали своими тушами взлетающие вертолёты и реактивные самолёты, это мало вероятно. Да, их можно убить, даже такое стадо в реальные тридцать голов, только для этого потребуется совсем не автомат и даже не ручной противотанковый гранатомёт. Всего-то пара мин, десяток гранат и немного мозгов для устройства примитивной ловушки, которые умеют делать любые выжившие и которые они и устраивают, когда находят себе удобное место для лагеря. Первее любой воды, еды и крыши над головой становится именно такая чистка. В её результате погибает где-то штук семьдесят охотников каждый раз. Иногда даже попадаются охотники-колоссы, чьи трупы многие потом разбирают. Обычно на бытовое оружие, во времена отчаяния даже на мясо. Но костяные лезвия были намного лучше ножей по качеству и не требовали заточки, в отличие от стали, которая имела свойство ржаветь даже на все заверения в том, что она нержавеющая. И всё же, огнестрел был иногда крайне необходим, особенно когда дело касалось менее чувствительных к звуку монстров. Например, сталкеров, которые от вспышек пороховых газов теряли ориентацию в пространстве и пытались убежать в тёмные углы или же вовсе уплыть. Ах, да, точно. Не все знали и знают, что эти твари великолепно плавают в затопленных районах метро благодаря методу плавания похожего на движения спрутов и осьминогов, помогая своим щупальцам ещё и передними лапами с малозаметной перепонкой между пальцами. Мерзкий факт, но логичный. В новом мире большая часть тоннелей представляют собой подземную Венецию, а не удобное место для жилья, что бы там не писали в книжках. Если где-то и сухо, то не всегда безопасно. Сталкеры всё же там. Живут и радуются, наверное. Кто знает эти ходячие трупы с хентайными щупальцами вместо кишок? Если бы японцы были бы живы, то наверняка подавали эти части мертвецов как своеобразный деликатес. Противный, возможно даже ядовитый, но деликатес. Только вот японские острова, как и окружающие их воды забиты радиацией под самое небо, и из живых там разве что тихоходки и другие мелкие гады. В обломках и остатках городов кроме различных тварей, включая агрессивно настроенных людей, жили ещё и животные, довольные своими новыми условиями. Трава вместо дорог, деревья везде, лес и поля, никаких городов, даже несмотря на возвышающиеся над лесами и полями бетонные монолиты, разваливающиеся изнутри даже на микроскопическом уровне. Без человека его величие долго не продержалось. Венец творения? Ха! Нечего даже говорить о том, что электричество, вода и канализация перестали выполнять свои функции. Без человеческой руки это всё сломалось. Даже автомобили остались простым напоминанием прошлого, сгнившего и дырявого. Хотя, всё же польза от этого прошлого есть и будет — все люди забрали себе найденные аккумуляторы и слили весь найденный бензин. Потому что пусть цивилизация и пала, но никто не мешает создать бюджетную её версию. С бензиновыми генераторами, солнечными панелями, но без блэкджека и шлюх. К сожалению. Ну или не очень. В состоянии нехватки ресурсов любого плана рожать детей будет либо самый тупой, либо самый подготовленный. А аборты делать некому, как и принимать роды. Смертность очень высока. А при условии, что любой труп встанет — это совсем плохая идея. Потому что беан'ши никто не хочет и не хотел встречать. Они орут, они плачут, они выглядят... жалко. Иногда ещё жальче, когда замечаешь, что в руках они держат труп своих детей, которые умерли вместе с ними и которые связанны со своими мёртвыми матерями пуповиной. По этой причине многие даже не могут их добить. От жалости и ощущения гнили этого мира, которому плевать на всех. Если Бог существует, то он главный монстр, раз так относится к своим детям. Может по этой причине Гилберт католик для галочки, а не по сути. Многие перестали верить в Бога по прошествии десяти лет. Некоторые, конечно, уверовали только сильнее, но фанатики долго не живут. Они подрывают и так нестабильную психику и её здоровье своими речами о Рае и Аду, а также обязательных страданиях для попадания на Небеса. Если бы это было так... Тогда бы они не были здесь, потому что это Ад. Своеобразный, но всё же. По сравнению с прошлым небо и земля. В прямом и переносном смысле. Фраза «раньше было лучше» именно сейчас показывает себя лучше всего. Действительно так. Да, тогда тоже не всем жилось сладко и радужно, были разные ебанутые личности, маньяки, политики и звёзды, но сейчас любой бы отдал всё, что есть, лишь бы вернуться в мир, где тебя может убить алкаш с ножом. Потому что вероятность нападения алкаша намного ниже, чем та же стычка с химерой. И при нападении ещё можно выжить с помощью хорошей медицины, которой сейчас нет. Нигде. Поэтому все и перестали употреблять словосочетание «современная медицина». Нет её. Произошёл случайно случившийся на провокацию откат из двадцать первого века обратно в шестнадцатый. Даже простой пенициллин добыть сложно, что уж говорить о лекарствах по типу ибупрофена или парацетамола? — Гил? Гил не отвечает на вопрос, переворачиваясь в кровати на бок и дочёркивая последние строчки свежей записи в дневнике. На предпоследней странице зарисовка недавно увиденный оживший труп собаки хрен-пойми-какой породы. Весь его дневник состоит из подобного. Записи старого мира, записи нового, зарисовки зомби-мутантов, записи о них же. И мысли. Много мыслей разного характера. — Что такое, Лютц? — Скажешь, что вы делали с Мией вчера? — почти по-детски интересуется Людвиг, который должен был спать уже как три часа назад, едва вернулся с поста у ворот их лагеря. — Всякое, — уклоняется Гилберт, не желая говорить о том, как он пытался успокоить девушку, понявшую, что она беременна. Надежда на простую задержку кончилась, когда среди десятков коробок она нашла тесты на беременность, первый и второй из которых показали две полоски. Больше она никому не рассказала и не могла, потому как она слышала о репутации Гила, который умеет хранить секреты, как свои, так и чужие. Мия хотела закончить жизнь самоубийством, и немец почти полчаса пытался ей доказать, что это не выход и это не поможет. Ей, по факту, уже ничто не поможет. Даже помощь их единственной медсестры, которая на деле была обычным ветеринаром, знающей основы человеческой медицины. Единственный выход — это ждать. И надеяться, что всё обойдётся. — Почему мне кажется, что ты переспал со всеми женщинами в лагере? — Потому что тебе кажется. А я ни с кем не сплю, разве что с тобой, — Людвиг на это вспыхивает и отворачивается, пряча лицо в подушке, чем заставляет старшего брата рассмеяться. Тихо, но всё же рассмеяться. — Ты не спишь со мной, — бурчит младший. — Я слышу в твоём голосе жалость или мне уже на старости лет мерещится? Скрывшийся под одеялом Людвиг не отвечает. Гилберт лишь пожимает плечами. Мерещится, да. Ехидную улыбку с лица стирает резкий приступ кашля, который Гил ловит в ладонь, ощущая, как кожу пачкают кровавые сгустки. По телу проходит болезненная судорога, и приступ кончается, позволяя стереть следы о платок, который Гилберт закидывает под кровать. Он спиной ощущает взгляд в спину, который ему посылает Людвиг. Полный непонимания, какого-то подозрения и вопроса «ты в порядке?». — Ты в порядке? — вслух повторяет Людвиг. — Да, — хрипит Гил, а затем вновь кашляет, но уже от сухости в горле. — Просто простудился, ничего страшного. — В следующий раз я тебя одного никуда не пущу. — Не пускай. Почему-то вспоминается время до всего этого ужаса. Когда Гилберт отпускал Людвига в военную академию, смеясь над тем, как серьёзно его младший брат выглядит в форме и всё же гордясь этим. Людвиг действительно выглядел отчасти смешно в строгой военной форме, которая казалась на нём не влитой, а меньшей по размеру, чем сам немец, создавая ощущение треска пуговиц и ткани в любую секунду. Как-то незаметно из маленького мальчишки Гилу по колено он вырос в двухметровую гору мышц с каменным лицом, на котором великолепно читались и выражались любые эмоции. И вроде бы вырос, а на деле нет. Детская серьёзность ко всему осталась и обострилась, когда весь мир приказал долго жить. Иногда в голове пробегает мысль, что было бы, если бы всё кончилось хорошо. Эпидемия бы прошла, мёртвых бы похоронили и жизнь продолжила идти своим чередом, полная привычной и спокойной жизни. Начиная от кофе по утрам и поездки от дома до работы и обратно и заканчивая привычными пикниками в парке. Сейчас об этом можно только мечтать. Сейчас о многом можно только мечтать, но в этом есть и какие-то даже плюсы. Люди научились радоваться мелочам и избавились от предрассудков, которые вредили. Нет никакого разделения на женщин, мужчин, белых, чёрных, все просто люди, которые стараются выжить в условиях, в которых только тараканы и бактерии могут жить. Человечество даже на грани будет жить. Выживать, если быть более точным. Одно дело просто резкое вымирание, и совсем другое уничтожение агрессивным биологическим оружием. Именно так, биологическим оружием. И почему гениям всего мира пришла такая замечательная идея в голову? Они либо не видели сотни фильмов такого плана, либо были слишком самоуверенны. А что в итоге? Смерть около шести с чем-то миллиардов человек. Хочется похлопать. Человеку или людям из-за которого или которых это произошло. Желательно по лицу. Ещё желательнее чем-нибудь тяжелым. Совсем желательно предварительно вернуть Гилберта в прошлое, чтобы он это сделал. Да, его бы посадили за убийство, но лучше он сядет в тюрьму с пожизненным, чем позволит умереть восьмидесяти шести процентам всего населения земли. Простая арифметика. Жалко лишь, что это всё лишь мысли и желания, которые никогда не сбудутся. Даже если он будет молиться, рыдать и рвать волосы на голове или... Он даже не знает, что можно сделать, чтобы получить желаемое. Простое вернуться в мирное время, когда смех и счастье не привлекали чудовищ, которые разрывают людей на части. И когда люди решали проблемы мирно, а не насилием, которое Гилберт когда-то любил. Сейчас же он навидался насилия и жестокости, отчего он не хочет больше его видеть, и даже слышать не желает. — Гил..? — М? — Спокойной ночи, — такая простая фраза, а столько смысла. Даже если не копаться в ней, просто слушать, то можно понять всё. За пластиковым окном их небольшого домика воет ветер, раскидывающий листья и шуршащий ветки деревьев, где-то достаточно далеко вместе с ветром воют и монстры, ещё дальше раздаются глухие выстрелы. Почти спокойно. Нет криков, нет панического «охотники!» за дверью, просто нестабильное настоящее, которое пока что им не угрожает, даже несмотря на далёкую стрельбу. Гилберт даже вглядывается в небо за окном, всматриваясь в тучи, чтобы за ними увидеть небо. Красивое, тихое, живущее в своём ритме и плевавшее на людей звёздное небо, упорядоченное своему хаосу. Когда-то давно он удивлялся, что все те звёзды, что видят люди, это огромные взрывы термоядерных реакторов, но сейчас он понимает, что это... не так уж и необычно. Если сильно вглядываться, то да, это катастрофа, но в плане всего космоса — это ничего, просто пылинка. Даже вся трагедия их мира в таком плане не более чем очередной катаклизм, который вспыхивает, а затем затухает, как и любая звезда. — У тебя глаза светятся в темноте, — тихо произносит Людвиг, и Гил резко дёргает головой, отворачиваясь. Глаза тут же вспыхивают болью и он рефлекторно прижимает ладони к зажмуренным векам. — Свет так падал. — Не обманывай меня. — Я не обманываю, просто ты раньше не замечал. Младший немец недовольно сжимает губы и замолкает. Он видел. Замечал. Просто не спрашивал из-за любви брата отводить тему. Он уже давно видел, что у брата случаются периодические приступы кашля, видел, что он прислушивается к чему-то, но не задавал вопросы потому, что надеялся и надеется, что Гилберт когда-нибудь ему скажет всё сам и не будет нужды спрашивать его, вытаскивая информацию воображаемыми клещами. Но этого не происходит. Пусть даже Людвиг и намекает — действительно намекает, а не просто смотрит — на то, что готов к новой информации, какой бы она не была. И всё равно. Прошло уже девять с половиной лет, а Гил не хочет говорить и не хочет видеть в Людвиге взрослого мужчину, а не юнца, который только поступил в военную академию, ровно за три месяца до всего Ада. Может, Гилберт ещё не готов к откровениям? Может, Людвигу нужно доказать ему что-то? Если да, то что? Убить охотника? Принести голову сталкера? Притащить живую химеру? Что?! Что нужно сделать Людвигу, чтобы Гил сказал всё, что думает, что знает, что чувствует?! — Лютц, ты обиделся? Людвиг не отвечает, сжимает кулаки под одеялом, чего его брат не видит, и сдерживает смесь гнева и отчаяния. Гилберт ничего не скажет, если его прижать к стенке. Даже если пытать его он будет молчать. Да и сам он не проронит ни слова. Это бесполезно. Даже тогда, когда Гил случайно напоролся плечом на торчащую арматуру он не проронил ни слова, лишь молча ушёл к медсестре, которая оказала ему самую базовую помощь, на которую мог рассчитывать любой в лагере. Людвиг узнал об этом случайно, когда в одной из потасовок с новенькими наглецами его толкнули и он ударился пострадавшим плечом о стену. Именно шипение и болезненная хватка самого старшего показала, что он был ранен. Он не говорил об этом, даже не думал, это точно. Какие-то у него странные попытки защитить своего брата от окружающего их ужаса. Потому что это глупо и бесполезно, а Людвиг волнуется только сильнее. Потому что Гил может оказаться смертельно ранен, ему будет требоваться помощь, но он будет молчать до самого конца. И даже за минуту до этого предпочтёт спрятаться где-нибудь, где Людвиг его не найдёт, и умрёт, оставив вместо себя слабенькую надежду на то, что он не умер, а просто ушёл куда-то на какое-то время и он обязательно вернётся. Это... Это... — Прости, — просит старший и накрывается одеялом с головой, замирая в такой позе до самого утра.