New world

Людвиг просыпается от ритмичного стука зубов недалеко от себя. Секундный испуг с мыслью «монстр» проходит, едва он приглядывается в темноту близ постели Гилберта. Именно его дрожащая под одеялом фигура подсказывает, что стук принадлежит ему. Это оказывается даже странным, потому что Людвиг не чувствует холода, а небольшой термометр у окна под слабым освещением луны показывает двадцать с чем-то градусов по Цельсию, что никак не походит на холодную температуру. Но затем он вспоминает, что Гил говорил о том, что заболел, и это становится вполне резонной причиной для этой дрожи. Долго думать не приходится, и Людвиг медленно сползает с кровати, цепляя на плечи одеяло, и перемещается к старшему брату, осторожно укладываясь рядом. Чужое тепло заставляет Гилберта инстинктивно лечь ближе, прижавшись спиной к груди. Людвиг почти привычно оглядывает Гила, замечая знакомые шрамы, которые оставил новый мир в назидание за наглость, которой Гилберт фонтанировал в первые месяцы апокалипсиса. Только позже оказалось, что это не так весело, как описывают фильмы и книги, люди умирают безвозвратно, а кровь на руках не исчезает никогда. И сколько бы он не притворялся перед своим младшим братом, но с каждым новым днём создавать иллюзию порядка становилось всё сложнее и сложнее, а после сам Людвиг сказал, что понял чужой обман. Мир не был прежним. И они не были прежними тоже. Два крошечных шрама на щеке — шрапнель стены от когтей сталкера. Кривая царапина на носу — проскочившая мимо пуля. След, разделивший бровь надвое — щуп охотника в миллиметре вверх от глаза. Ожог на правом боку — пролитая колба с реагентом на старом химическом заводе, в который они забрались в поисках... чего-то. Длинный рубец от ключицы до почти незаметного шрама от прооперированного аппендицита — подстава других выживших и неожиданный охотник-колосс за старой постсоветской буханкой чёрт пойми откуда взявшейся в Берлине. Десятки других шрамов, царапин и рубцов — предательство, мародёры, монстры, недальновидность. Десятки причин, которые имеют под собой опыт, который каждый из них сохранил себе во благо. То, что не убило один раз, вполне способно отрубить голову во второй, а такие грабли с топором на конце желательней всего игнорировать. Чего не получилось проигнорировать — да и сейчас это едва ли получается, — так это отсутствие у брата на левой руке безымянного пальца. Полностью, даже без намёка на его существование до этого, разве что заживший след хирургических нитей на коже. Это не была подстава других выживающих, не были мародёры со своими тупыми угрозами и это был не монстр, мутант или же заражённый. Это агрессия бывшей главы их коммуны, которая решила, что раз она дочь бывшего лейтенанта полиции, то она стала законом. Агрессивная и властная сука, которая добивалась выполнения своих идиотских приказов с помощью угроз расправы, несколько из которых она исполнила для ещё большего запугивания. Одной такой расправой и было отрубание Гилберту пальца за его длинный язык и слишком развитый ум. Эта сука наверняка планировала, что он будет орать от боли и его разорвут на части набежавшие охотники, но этого не произошло. Вместо этого Гил затаил обиду и придумал хитрейший план, итогом которого стало разрывание суки охотниками. Громко, мерзко, но логично в своём итоге. Бумеранг крутанулся в полёте и отрубил голову кидающему, как и положено в новых реалиях. По итогу недолгих выборов новым главой коммуны стал сам Гилберт, которого в самом начале правления боялись. Пусть расправа и произошла ночью, но до всех быстро дошло, кто её осуществил, а потому все краем мысли, но думали о том, что он может повторить то же самое с любым из них. Но этого не произошло. Всё наоборот стало спокойнее и тише. Принятые Гилом законы не были направленны на оковы, они были лишь помощью для выживания. Меньше шума, отсутствие угроз и распределение труда по возможностям помогло им не только выжить, но и развиться в достаточной степени. Единственным правилом, которое он так и не смог искоренить было избавление от тяжелобольных, стариков и умирающих за стену. Это не было желанием, это было необходимостью, чтобы после умерший не встал и не начал творить хаос, который обязательно бы привёл к шуму. А шум в новом мире безоговорочно приводил к смерти. И, в конце концов, это просто было тяжело. Твой близкий человек умирает, ты пытаешься смириться с этой мыслью, а потом он встаёт из мёртвых, но не как человек, а как монстр, которого ты должен убить. Сама мысль о таком была тяжела для всех нормальных людей. Для Людвига в том числе, даже несмотря на всю поддержку жизнерадостного брата, который однажды с улыбкой протянул Людвигу пистолет. — Если я умру, — сказал он тогда, — застрели меня, — и прижал дуло ко лбу. В пистолете, глоке со стёртой серой кожей рукояти, был ровно один патрон. Рассчитанный ровно на один выстрел. В голову. И пусть Людвиг знал, что ему никогда не хватит сил спустить курок, но сама мысль о том, что Гилберт может умереть пугала. Ещё сильнее она пугала в тот момент, когда он вспоминал, что все, кто были рядом с ним с самого детства скорее всего мертвы. Друзья, однокурсники, преподаватели, первая любовь... Все. Мать с отцом тем более, они погибли в автокатастрофе за двенадцать лет до апокалипсиса. Хоть кто-то из их семьи упокоится с миром без памяти обо всём этом. Обнадёживает. Гилберт переворачивается на другой бок и упирается щекой младшему в плечо, пряча ледяные ладони под чужим одеялом. Кончики пальцев неприятно холодят кожу живота, но делать с этим что-то Людвиг не хочет. Всё, на что его хватает, так это на короткий поцелуй покрытого испариной лба, который сообщает ещё больше, чем простой взгляд: Гила лихорадит. Людвиг по-детски думает о том, что он не хочет, чтобы его брата лихорадило. У них нет таблеток от такого, как нет и интернета с врачами, которые способны помочь с подобным. Так что единственное, что остаётся, это надеяться на то, что организм Гилберта сам справится с болезнью. В ином случае... Иных случаев он тоже не хочет. Всё так же по-детски. Пусть лучше пистолет и дальше пылится под кроватью в самом дальнем углу, где только пыль и пауки. Именно с такой мыслью Людвиг засыпает, нервно открывая глаза каждые пятнадцать минут, чтобы убедиться в том, что Гил рядом и он жив. И каждый раз он оказывается живым, на радость своего младшего брата-паникёра. Так проходит всё время до утра, ровно до тех пор, пока Гилберт не просыпается и не наблюдает рядом только-только уснувшего Людвига, которого он треплет по волосам, осторожно вставая с кровати так, чтобы не потревожить чужой сон. Пусть спит. Небольшой двор между такими же небольшими домиками из хлама и остатков зданий покрупнее встретил его достаточно громким шумом ругани и споров, от которой хотелось зашипеть на ругающихся, уподобляясь старым киношным старухам-библиотекаршам. Только вместо шипения Гил просто подошёл к спорящим, опираясь на покрытую рыжими разводами ржавчины стенку. Двое — знакомые ему медбрат и разведчица — на повышенных тонах пытались друг другу доказать и объяснить, что второго разведчика, который всегда ходил в паре с девушкой, нужно оправлять за забор. После столкновения с канализационным люком за которым находилось гнездо сталкеров он уже был не жилец. И как бы его не пытались залечить просроченными лекарствами, но оторванную по бедро ногу и разорванную артерию вылечить не получилось. Печально, но факт — он заранее мёртв. Если во времена спокойствия такое могли вылечить, и он просто бы остался инвалидом, то с огромной кровопотерей и стопроцентным заражением крови от когтей, зубов и щупов тварей итог остаётся один. Не в его пользу. Единственное, что можно сделать сейчас, это добить его, дав ему покой. Наверняка он об этом попросил бы, если бы был в сознании. Любой бы в такой ситуации попросил хоть как-то отделить голову или повредить головной мозг. По крайней мере это давало высокий шанс не встать после смерти. Но... Ха, всегда есть это уёбищное «но». Иногда даже разорванные напополам изувеченные трупы без головы вставали. Гилберта от этой мысли передёргивает. Очень хочется надеется, что он таким не будет. Судя по тому, что у него чешется горло — есть такая вероятность. — Итак, — начинает он, отчего спор быстро сходит на нет, едва его слышат и видят. — Майка нужно— — Нет! — громко произносит девушка, но недостаточно громко, чтобы на её крик набежали охотники. — Мы не будем его убивать просто потому что ему не повезло. — Хорошо. Если ты уверена в этом, то ты остаёшься за ним наблюдать. Но если ты пропустишь все признаки того, что он собирается восстать из мёртвых, то ты отправишься за ним следом. Согласна? Аннабель открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем закрывает рот и опускает голову. Она не знает, какой ответ будет правильным. — Я понимаю, что он твой друг, даже нечто большее. Но подумай, хотел бы он такого? Вместо спокойствия после смерти угрожать своим же друзьям, близким, любимой. И готова ли ты подвергнуть жизни других опасности из-за собственного эгоизма. — Я... Нет. — Вот именно. Не готова. И я не готов. Никто здесь не подготовлен к такому. — Но тогда что мне делать? — в голосе девушки звучит отчаяние. Такое же отчаяние плещется в глазах. Отчасти Гилберт её понимает. Потерять любимого из-за одной маленькой ошибки, а затем понять, что он умрёт у тебя на руках из-за этого... Это больно. Даже не так, это мучительно больно. — Я могу повредить ему шейные позвонки, — предлагает медбрат. В первые дни этот парнишка был одним из самых весёлых, пусть и приобрёл лишние морщины в свои двадцать с хвостиком из-за окружающего ужаса. Всё его веселье угасло, когда на его глазах случайно попавшаяся под ноги мина разорвала его младшую сестру на части. С тех пор Стэн не улыбается. С тех же пор едва ли под этими врезавшимися в мясо морщинами и ранней сединой можно увидеть парня, который только-только закончил медицинский колледж. — Это будет больно? Стэн качает головой в отрицании: — Едва ли он что-то почувствует. — Тогда ладно. Гил, — Гилберт смотрит на девушку в ожидании её слов. — Спасибо. Могу я попросить о... Он кивает. — Мы сожжём его тело. В конце концов каждый достоин похорон. — Спасибо, — повторяет Аннабель. — Правда, спасибо. — Это всё, что у нас осталось, — фыркает Гил, но в его голосе и кривой улыбке едва ли есть хотя бы крупица смеха. — Человечность. Искаженная и неправильная, как и всё содержимое нового мира, в котором жизнь человека равна бутылке водки или пакету риса. Звучит страшно, но факт есть факт — без закона и под страхом человек опускается в развитии до максимального примитива, живя не разумом, а потребностями. Это можно понять, но не всегда и не везде. Потому что убийства, грабежи и изнасилования — это не потребность. Это желание твари, притворяющейся человеком. Он сильнее, он может, ему можно делать то, что он хочет. Пока его не поставят на место. В современных реалиях бумеранг всегда возвращается. И всегда сносит голову, потому что этим тварям начинает казаться, что они короли нового мира и они перестают бояться. И это они делают зря. Зато их вещи потом можно забрать. Перед этим, конечно, желательно стереть всю кровь и внутренности незадачливых бывших владельцев. Новый мир — новые реалии. Новые страхи, новые мысли, новые виды отношений. — Доброе утро, — хрипло приветствует брата трущий глаза заспанный Людвиг. — Доброе, — отвечает Гилберт. — Чувствуешь себя лучше? — М? — удивленно тянет старший, непонимающий оглядывая зевающего. Когда он успел вырасти из пацанёнка Гилу по колено до такого шкафа? — Тебя ночью лихорадило. Настолько, что ты дрожал и стучал зубами. — А, это. Всё ок. Чувствую себя как огурчик, — «кашляющий и блюющий кровью огурчик» добавляет про себя Гилберт. Пока что он в более-менее стабильной норме. У него не выпадают волосы, ногти и зубы, не растут новые части тела и не разваливаются старые. Он в порядке. Как минимум ещё месяц у него в кармане есть. О том, что будет, когда этот месяц в кармане закончится он не хочет думать. Всё когда-нибудь закончится. Жизнь, смерть, еда, топливо. Кстати, да. Нужно будет послать ребят на осмотр заправки в пяти километрах от их базы. Вроде как там ещё есть топливо для генератора. Без него не будет тепла с электричеством и их примитивная гидропоника прикажет долго жить. А без неё как минимум у всех может начаться цинга. Повезёт, если только она, а не что похуже. За прошедшие десять лет еду стало добывать сложнее, пусть и ещё можно найти где-нибудь консервы и сухпайки. И с каждым годом будет всё хуже и хуже. Такими темпами придётся покинуть город и идти куда-нибудь, где можно будет самим выращивать достаточно еды, как растительной, так и мясной. Только с этим будет и больше проблем. В особенности их будут приносить химеры. От этих мыслей Гилберт недовольно выдыхает, шаркая ногой по стёртой каменной кладке. Большое количество людей — большая ответственность. — Как насчёт завтрака? — предлагает Людвиг, ощущая нутром, как Гил задумывается о чём-то важном, но непонятном для его младшего брата. — Ты иди, а я не буду. Не голоден. Вместо кивка и соглашения с предложением Гилберта Людвиг достаточно осторожно берёт его за руку и тащит в столовую, где достаточно тихо раздаётся шум человеческой жизни. Кто-то просто рассказывает о своих переживаниях, кто-то делится мыслями и снами, третьи и вовсе рассказывают детям сказки, стараясь поддержать их активность. Как бы мир не был жесток к людям, но дети — не смешная шутка, но это правда — людьми не были, а потому заслуживали своего маленького и короткого детства без угрозы жизни и мыслях о скорой смерти, которая преследовала каждого второго в их общине. — Людвиг! — Отказ и мольбы не принимаются. Ты болеешь, так что должен есть. Гил недовольно шипит на эту почти родительскую заботу, недовольно хмурясь и скрещивая руки на груди, когда младший утаскивает его по знакомой дорожке в небольшое помещение с кучей столов и стульев, которую они все называли столовой. По пути к ней Гилберт успевает решить дилемму играющих детей, которые спорят о том, какой из монстров опаснее: охотник, сталкер или химера. Один из детей — шебушной мальчишка лет десяти — говорит, что охотник, потому что их много и они приходят на любой громкий шум, его сестра говорит, что сталкеры опаснее, потому что они живут там, где люди не подозревают, а их общий друг констатирует, что раз уж у химер высокий интеллект, то они опаснее. Гил же говорит им, что самый опасный монстр — это человек. Потому что только человек будет убивать из-за того, что он может, и ему не нужны никакие оправдания для этого. Дети спустя минуту молчаливого обдумывания всё же соглашаются с этим, а затем убегают играть в монстров, притворяясь своими любимчиками. Когда-то родители может быть и сказали им, что монстров надо бояться, но потом до всех дошло, что это не только бесполезно, но и вредно. Страх порождает шум. А шум — это смерть. Простая логика. Поэтому пусть лучше дети не боятся, а знают о том, что твари есть, их много, но у них есть преимущество перед ними — интеллект и умение им пользоваться. Веселящаяся троица вбегает в столовую перед ними, галантно придерживая дверь, чтобы Гилберт с братом без проблем вошли. Точнее, как вошли. Людвиг попросту втащил неактивно сопротивляющегося брата и усадил на ближайший свободный стул, ожидая полного подчинения без попыток сбежать. И если бы Гил хотел сбежать, то он бы это уже сделал. Но... Не то чтобы ему хотелось, ему как-то даже плевать на это. Завтрак оказывается максимально простым, но всё же вкусным. Да, их столовая не идёт ни в какое сравнение с какими-нибудь там «Сублимациями», но тоже вполне неплоха. В особенности неплоха бывшая повар какого-то ресторана, которая при своём навыке из бобов, подсохшего мяса и специй способна сделать шедевр кулинарии. Такие маленькие радости дают людям надежду. Кроме неё, по факту, ничего не осталось. Немного надежды, капля упрямости, пара литров страха за жизнь и, как вишенка на безвкусном кексе, жизнелюбие. Маленькое и упрямое, как и сами люди. Даже война и массовое вымирание не остановило человечество от жизни. Тараканы наверняка были сдвинуты с престола самых живучих тварей. — Я не хочу есть, Лютц. — Надо. Гилберт болезненно скулит, понимая, что отвертеться у него не получится. — Не хочу-у-у-у-у... И всё же тарелка опускается на стол перед Гилом. Ничего особого, как и всегда. Овощи, небольшой кусочек мяса и гарнир к нему. Просто, но достаточно. — Ешь, — серьёзно требует Людвиг, на что ему показывают язык. — Иначе я сам тебя буду кормить. С ложечки, если ты так хочешь. Теперь ему показывают средний палец, что на левой четырёхпалой руке выглядит гротескно. Настолько, что некоторые жующие обращают на это внимание. Гилберту, честно говоря, плевать. Как будто у него был выбор остаться с пальцем или без него. Вот если бы это был средний палец, то было бы грустно, а так он не может сыграть свадьбу. Не страшно. Как будто их кто-то ещё играет. — Не веди себя как ребёнок, Гил, пожалуйста. — Ладно. От первого же кусочка какого-то овоща желудок сжимается в болезненном спазме, подрываясь горячей волной внутри, которую Гилберт едва сдерживает. Никому из присутствующих не будет приятно, если его вывернет прямо на пол смесью желудочного сока и крови. Он знает, что это будет именно эта мерзкая смесь, потому что уже не в первый раз с ней сталкивается. Только раньше его рвало раз в пару месяцев. Теперь же стало тошнить чаще. Может, ему остался не месяц, а несколько меньше. Блядство. — Гил..? — ощущение чужой руки на плече приводит в себя. Если это вообще можно так назвать. — Пойдём в медпункт? В голосе Людвига, за всей нейтральностью и холодностью слышится булькающее беспокойство. Дрожащее на выдохе, совершенно невяжущееся с внешним видом строгой немецкой гордости, которую Людвиг показывает в себе и на себе. Хотя, для многих он действительно похож на каменную стену, за которым не страшно стоять, но для Гилберта он всё ещё остаётся тем же мальчишкой, который прятался под столом и воровал пирожки с тарелки, едва его брат отворачивался или уходил. Это было так давно, что иногда кажется простым сном, дурным дежа пансе. Гилберт качает головой, прижимая целую ладонь к животу и хмурясь. Короткий взгляд в кусок зеркала приветствует его вопросы видом серой фигуры, пялящейся на него в ответ безжизненными глазами и приоткрывшей огромный — идущий от правого уголка губ по щеке вниз, по шее, и исчезающий под одеждой — рот с огромным множеством коротких и мелких острых зубов, похожий на страшное подобие одежной молнии. Галлюцинация исчезает тут же, как Гил моргает, отчего вместо мерзкой пародии появляется ни разу не прекрасный он с огромными синяками под глазами, бледной кожей и заметной усталостью, которая каким-то образом уже успела залезть в тело. Очаровательно. Нет. Честно, нет. — Что с тобой происходит? — грубо спрашивает Людвиг, когда они покидают столовую и когда младший хватает его за руку, утягивая в небольшой угол между зданиями, где людей никогда нет. В его грубости слышен страх. Понятный и привычный, жаждущий ответов, которые Гилберт не способен дать. Потому что он не хочет. Он лучше будет молчать или откусит себе язык, но не скажет то, что его брат так боится услышать. Этого всегда боялись. Что раньше, что сейчас, известие о возможной смерти близкого человека всегда пугало, заставляя пройти все пять стадий принятия неизбежного. Пока что он хочет сохранить это на пре-стадии «???». Смысл об этом говорить? Вот и сам Гил не видит в этом смысла. — Просто болею. — Ты меня обманываешь. За эти десять лет ты так не болел. Значит тут что-то другое. Что? — Пищевое отравление? — предполагает Гилберт, пожимая плечами. — Только у тебя? — в голосе младшего так много сарказма, что Гил прыскает в кулак. — Это не смешно! — А что я должен сказать? Я просто болею. Ну, да, ты впервые видишь такие симптомы, но чёрт пойми какую херь можно поймать. Лицо Людвига искажает болезненная гримаса, от вида которой улыбка на губах застывает в такой же болезненности. — Скажи мне правду: ты умираешь? Улыбка трескается и опадает осколками всей выстроенной годами лжи. — Нет. — Ложь. Прекращай это, Гил. — Я не умираю. Людвиг качает головой. — Я не умираю! Слышишь? Я просто болею. — Я не понимаю, почему ты всё ещё пытаешься это скрыть. Я видел платки и видел кровь на них. Ты кашлял кровью, я понял это. Гилберт прижимается спиной к стене, когда его младший брат медленно подходит. Гил чувствует приступ паники от того, что Людвиг всё понял и узнал, что весь его план по огораживанию от его проблем не сработал и теперь эта стена с грохотом падает, как и всё, что было раньше. Он нагло поднимает взгляд, силясь переиграть младшего в гляделки, но проигрывает тут же, как замечает тонкую плёнку слёз на чужих глазах. Людвиг плачет. Миссия провалена. — Как долго ты собирался от меня это скрывать? — безжизненно спрашивает он поникшим тоном. — Так долго, как мог, — отвечает Гилберт. — В конце концов я надеялся умереть от когтей охотников, чтобы ты не узнал об этом. Так было бы проще. — Кому проще? Мне? Думаешь, мне было бы легче знать, что мой брат умер, чтобы скрыть болезнь? — Я в любом случае умру. Вопрос только в том, как я это сделаю, — он обдумывал десятки, даже сотни вариантов смертей, при которых никто бы даже не подумал о том, что он был заражён. Суицид был первой сотней. Второй сотней стала самоподстава с падением в пасти к мутантам. Третья сотня предлагала целых девяносто девять вариантов с попаданием к не самым честолюбивым людям и возможный расстрел от их рук. Последним вариантом третьей сотни, который в неё не входил, была просьба к Людвигу его застрелить. Самый ужасный и жестокий вариант. Две сотни до этого были самыми приемлемыми. Умереть от когтей охотника или сталкера звучало гораздо лучше, чем стоять на коленях и молить младшего брата об убийстве. Самом первом убийстве. Какой, сука, не смешной парадокс. Хочется похлопать чем-нибудь по лицу тому, кто это придумал. — И... как долго тебе осталось? — Пара лет, наверное, — звучит как почти-правда. И правда пара, но не лет, совсем нет. Месяцев? Звучит так лживо, что хочется смеяться. Внутренние часы ехидно подставляют циферблат, на котором показывается весь оставшийся срок. И на нём все шесть клеток по нулям. Гилберт всё равно приписывает себе месяц. Потому что именно за него он сгниёт заживо. И тогда... Тогда кто-то должен будет принять его выбор за себя. И пусть лучше это будет кто-то другой, а не Людвиг. — И что ты планируешь делать? — Доживать всё то время, пока оно у меня есть. А что ещё остаётся? Может, конечно, раньше бы я устроил шикарную тусу с дизайнерской наркотой и оргией, но сейчас у нас нет ни наркотиков, ни дизайнеров, ни людей для оргии, — Людвиг слабо улыбается. — Во-о-о-от, уже лучше. Не смей плакать по ещё живому мне. Понял? — Понял. — Ты справишься, — братские объятия отзываются в горле горечью. — Мы справимся. Гилберт не хочет и не хотел его расстраивать этим. Он остался последним барьером между прошлым и настоящим, и вот, трещит по швам и истекает кровью, из-за чего его брат ломается тоже, неготовый к такому повороту жизни. Гил и сам к такому не готов, даже несмотря на то, что он убеждает себя в этом. Как к собственной смерти вообще можно быть готовым? Да, ты пытаешься себя убедить в том, что это не страшно, что это будет безболезненно, но это не сработает. Потому что умирать всегда страшно. Даже когда ты к этому вроде как готов. Людвиг не готов. Он не готов тоже. Никто из них не подготовлен к такому. Тем более не будут готовы люди, которые уже сильно привязались к Гилберту и к тому, как он ими руководит. Без гнева, криков и угроз тем, что он власть. Он помогает всем, даже если придётся отдать последнее, что у него есть. И его любят за это. За честное и умное управление. И его уход, его потеря, больно по ним ударит. Если и вовсе не фатально, чего он боится. Ведь в любом случае начнутся распри, ссоры и склоки за его место, даже несмотря на то, что их всего около тридцати человек. Всегда в такой толпе найдётся тот, кто на всё готовенькое готов напасть, едва от него отойдут. Повторения событий прошлого Гилберт не хочет допустить. А потому ему приходит вполне себе хорошая идея, которую наверняка поддержат многие. Его преемником будет Людвиг, которого он растил по тем же правилам, по которым он жил. Это поможет их коммуне жить и процветать, а самому Людвигу отвлечься от неприятных мыслей. Да, это звучит хорошо. Намного лучше, чем... что-то ещё. — Лютц, — тихо произносит Гил. — Когда я умру... — Не смей. Не говори этого. Гилберт послушно замолкает. Но однажды он обязательно скажет это, как и многое другое. Новый мир жесток, и такие вещи в нём в порядке вещей. К сожалению или к счастью. По крайней мере самому Гилу становится чуточку легче. Будто одна из цепей, долго обнимающая шею, пала. И теперь он может дышать немного глубже. Но это не убирает из его головы факт того, что он медленно угасает, а Людвигу за него страшно и обидно за длительный обман, который Гилберт так и не прекратил. Ложь во благо, которая всё ещё является ложью. Ему хочется надеется, что Людвиг его простит. За всё. Оставшийся день проходит вполне спокойно, даже привычно, только младший продолжает ходить за Гилом хвостом, то ли охраняя, то ли ещё что-то. Это почти не мешает и не отвлекает, позволяя ему решать чужие проблемы, начиная от простых ссор и заканчивая контролем инвентаризацией запасов. Людвиг помогает, записывая в старый, пожелтевший от времени и сырости, блокнот цифры и ресурсы. Если чего-то будет не хватать, то за этим придётся идти, потому что если проморгать момент потери каких-нибудь бинтов, то в нужный момент их может и не оказаться, что приведёт к последствиям. Обычно плохим, таким как гангрена и кровопотеря. Старые знакомые, которые портят жизнь людям даже сильнее, чем те же охотники. Без здравоохранения, без вакцин и всего остального некогда вполне безопасные болезни разбушевались. Раньше от простуды умирали пара сотен человек в год, сейчас умирает каждый двадцатый. — Гил? — М? Ревизия заканчивается с результатами о достатке всего, что необходимо. Это хорошо. Каждый выход за пределы забора может оказаться фатальным. — Как ты себя чувствуешь? — Хочу спать, орать и чипсов. Но всё это подождёт. Людвиг беззвучно протягивает ему руку, после минутного изучения глазами Гилберт берёт, сплетая с братом пальцы. Вновь гротескно, средний и безымянный пальцы младшего соприкасаются даже без намёка на препятствие между ними, но вполне неплохо. Гил даже позволяет себе слабо улыбнуться. Людвиг улыбается в ответ. Мягко, но всё же жёстко. Хочется что-то сказать, но он выбирает тишину. Так лучше. Людвиг ведь взрослый мужчина, должен справиться с нахлынувшей на него информацией. И вообще, у него уже должны быть жена и дети, в его возрасте, чтобы Гилберт мог нянчить племянников, потому что его век короток, особенно в новом мире, где сорок лет — это такая редкость. Не потому, что до этого возраста не доживают — доживают, просто это редкое явление, особенно если у тебя нет мозгов и умения ими пользоваться, — а потому, что болезни на месте, монстры рядом, и чаще всего ещё и маленькое сообщество, которое нужно охранять, удержать и сохранять. А это... Блядски тяжело, даже если и кажется чем-то простым. Только кому такое покажется? Ведь в конце концов ты привязываешься к своим людям и их смерть ударяет по больному месту. Каждый. Чёртов. Раз. Под вечер вся суматоха дня окончательно исчезает и вся община погружается в сон, который сопровождает почти бесшумный гул генератора. Детей по домам загоняют первыми, заставляя против воли чистить зубы и умываться. Следующим, кого против воли загоняют в дом, становится сам Гилберт, который недовольно шипит на это и прячется под одеяло сразу, как только стаскивает с себя обувь. Людвиг же его недовольство игнорирует и уходит, оставляя брата одного. Точнее, почти одного. Его ручной глюк сидит в отражении и смотрит на Гила в ответ, едва он бросает взгляд на зеркало. Серая кожа, молниеобразный рот, неприятная натура, которая только и делает, что пялится. Но это нормально. Гилберт слышал и видел, как люди на предпоследних стадиях заражения начинают видеть галлюцинации, которые часто провоцируют агрессию и вынуждают заражённых нападать на людей, выставляя друзей и близких как страшных монстров. Гил пока на людей бросаться не собирается. Потому что его галлюцинация — это он сам. Точнее, то, чем он станет. Неприятно, мерзко, но неотвратимо станет. Людвиг приходит ровно в тот момент, когда Гилберт уже собирается засыпать. Осторожно трясёт за плечо, проверяет ладонью температуру лба, а затем тихо произносит: — Я принёс чипсы. Гил высовывает нос из-под одеяла, глядя на брата, а затем кидает взгляд на небольшой пакетик в его руках. Краска заметно содралась с упаковки, отчего название марки прочитать становится невозможным, но это не так страшно. — Мне задавать вопросы по этому поводу? — Нет. — Ладно, тогда не задаю, — пакетик он утаскивает под одеяло, изучая чипсы вне пределов чужого взгляда, а затем пробудет один из них. Чуть суховатый, почти безвкусный, но сам факт того, что пачка прожила в пять раз больше своего привычного срока даже удивляет. Хотя, немного и пугает вероятность того, что желудок за такой подарок не скажет спасибо. Но сам он это скажет. — Спасибо. Гилберт съедает ровно половину пакетика, а оставшуюся половину отдаёт Людвигу. На всякий случай и как благодарность. Он ведь тоже заслужил и он тоже пострадавший. Так что пусть хрустит. Тем более Гилу хочется спать намного больше, чем есть чипсы с просроченным на девять с половиной лет сроком годности. И всё же... — Ложись, — бледная ладонь с длинными пальцами выскальзывает из-под одеяла, хлопая по постели. Людвиг чужую команду-просьбу слышит и выполняет, устраиваясь на самом краю кровати. — Нет, ложись, — зевает старший, и притягивает брата ближе к себе, отчего тот быстро занимает чуть больше половины кровати. Гилберту так даже комфортнее, не нужно притаскивать никаких печек, которые они топят с помощью остатков мебели и всего того, что способно гореть и давать тепло. Людвиг вполне выполняет функцию печки побольше — действительно больше, потому что «буржуйки» в несколько раз его меньше, — что хорошо. Гил обнимает чужую шею, утыкаясь носом в её стык с плечом, а затем медленно погружается в объятия Морфея, ощущая, как его младший брат спокойно и глубоко дышит, пусть и перед окончательной темнотой перед глазами шепчет «пожалуйста». И в этом слове одним дыханием Гилберт слышит слишком много. Пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, не бросай меня. Пожалуйста, скажи, что это шутка. Так много смысла, который он бы хотел исполнить. Посмеяться, сказать, что это действительно шутка, получить в ответ на смех строгий взгляд с искрами адского пламени и веселящихся в нём бесенят, но шутки нет. Хотелось бы, но нет. Ему снится прошлое, когда мир только успел рухнуть, а он пытался вытянуть шокированного брата из бездны отчаяния при понимании того, что мир больше не будет прежним. Многие сошли с ума от потерь и понимания, и допустить этого с Людвигом он не мог. А потому старался как мог, чтобы брат ожил. И за этим желанием он не замечал остальных людей, чьи жизни он обменивал на их с братом без каких-либо мыслей о других возможных исходах. Кровь на руках уже давно засохла и отпала, но воспоминания — нет. И как бы он не пытался запудрить себе мозги мыслями о том, что это было необходимо, это было не так. Он убивал просто потому что мог. А когда понял, что стал чудовищем, попытался исправится. Ради Людвига, который всё время пытался его вразумить. У него получилось, но факт есть факт. Гилберт чёртов убийца. Возможно, то, что с ним происходит, это наказание за все его грехи. Если, конечно, Бог есть и грехи есть тоже. Но если он такое заслужил, то Людвиг не заслужил подобного от слова совсем. Да, он был напуган, как и его старший брат, да, он понимал, что нормы морали пали в основе своей вместе с человечеством и законами, но он старался быть человеком. А не слетать с катушек, как сотни людей, включая его брата. Хотя, он не слетал так, как это делали многие. Он не убивал младенцев, не сжигал женщин и стариков, не отрубал головы отцов семейства на глазах его близких. Он просто убивал, не испытывая ни удовольствия, ни горечи. В конце концов он изменился в лучшую сторону и отложил оружие, пообещав младшему брату то, что он больше этого не сделает. Не будет убивать без стойкой на то причины, и все смерти от его рук будут не убийствами, а освобождением. Людвиг принял эту информацию с большой радостью, поняв, что все его нотации оказали своё положительное влияние. Поэтому он простил его за прошлое. Ведь Гилберт сделал это не из-под палки, под принуждением и угрозами, а по собственной воле, осознав и поняв всё то, что он сделал в когда-то может быть и бывшее благом. И всё же, несмотря на все его прошлые ошибки, он исправился и стал лучше. Все его грехи смыты, замыты чистыми и честными поступками по отношению к другим людям. И, может быть, если бы он признался их маленькой коммуне в том, что раньше он убивал, то большинство бы его простило и поняло бы. Он хороший человек, несмотря на прошлое. Гил не злобный и не чёрствый человек, для которого человеческая жизнь равна цене банки тушёнки. Он добр, заботлив, и многие бы его охарактеризовали как курицу-наседку, которая готова заклевать любого, кто посмеет тронуть её драгоценных цыплят, мило пищащих у неё под лапами. И всё это значит только одно. Он не заслужил того, чтобы стать настоящим монстром.