New world

В конце концов он прекращает надеяться на лучшее. Все его попытки себя в этом убедить оканчиваются полным крахом, с треском падая потолочными балками когда-то давно пробитого Лувра. Гилберту не становится лучше. У него не появляется никакой стабильности. Каждый день и каждая минута пусть и не превращаются для его жизни в Ад, но уже вряд ли напоминают настоящую жизнь. У Гила дрожат руки, кашель становится только хуже, а не так давно появились и судороги, которые добавляли ему боли. Людвиг старался ему помочь, но он был беспомощен. Все были беспомощны, включая самого Гилберта, который старался не показывать свою болезнь. Выходило слишком плохо: синяки под глазами тёмными пятнами росли в геометрической прогрессии, а бледность кожи становилась мертвецкой. Выдавать это за грипп выходило и того хуже — многие начали что-то подозревать. Пока что они молчали, потому что Гил исправно выполнял свои обязанности, решал конфликты и распределял ресурсы, не забывая и сам выходить на поиски чего-либо, несмотря на все мольбы Людвига остаться. Гилберт не оставался. Даже когда его удерживали за руку и смотрели глаза в глаза. С каждым новым днём он ощущал, как в нём остаётся всё меньше его самого. Незаметно, едва ли отличимо, но он уже не мог смотреть в зеркало. Если раньше в отражении лишь изредка проскакивала его обезображенная морда, то в последнее время его отражение жило отдельной жизнью и его больше там не было. Был монстр с ртом-молнией по всему телу и пустым взглядом, но никак не он, выглядящий так, будто он заболел не гриппом, а раком. Хотя, отчасти это было так. Под воздействием заразы тело начало меняться под будущие условия, тратя все силы именно на это, а не на попытку бороться. Наверняка, если бы остались такие вещи, как рентген, то он бы показал десяток, если не больше опухолей по всему телу. Он ощущает их под кожей и плотью, будто они хранят в себе сотни мерзких червей, грызущих себе путь наружу сквозь него. И ему, блядь, холодно. Настолько, что руки уже долгое время больше походят на ледышки, а зубы отбивают хаотичный ритм, кусая язык. А до настоящих холодов ещё долго, даже слишком. Только не факт, что он до них доживёт. Даже если и доживёт, то землю для его могилы будет раскапывать сложно. Гилберт старается. Старается симулировать нормальность, притворяться здоровым и скрывать действительность за маской и семью замками. Людвиг это видит... но молчит. Потому что понимает, что вся человеческая любовь станет ничем, перед человеческим страхом. Они такое видели, они такое знают и даже сам Гил говорил, что лучше убить человека до того, как он станет монстром. Людвиг не хочет, чтобы он умирал, пусть и его желания не более чем пустой звук. Миру плевать на человечество и их желание. Его в том числе. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает ночью он, ложась рядом с братом. Чужая холодная дрожь быстро передаётся Людвигу, едва ледяные руки обнимают его. Гил отвечает ему хриплым и глухим дыханием, а после едва шелестящим: — Херово. Людвиг тяжело сглатывает, слыша это. Гилберт перестал его обманывать две недели назад, когда его вырвало почти чёрной кровью прямо в постели. Тогда они оба испугались. Не из-за самой крови, а из-за её цвета. Простая аналогия: чёрный — это смерть. Чёрная кровь — это тем более смерть. Если бы она была в венах, то это было бы нормальным, но она вне их. Тогда Гил с нервным смехом сказал, что, кажется, у него отказывают лёгкие. Вот так просто, без каких-либо серьёзных причин. Без хоть какой-либо боли, которая тому была присуща. Это не было смешным. Это было... пугающе. Остро в своём бессилии. Гилберт умирал, и Людвиг ничего не мог с этим поделать. Может быть, если бы мир не рухнул, то это ещё можно было бы вылечить, хоть сколько-то купировать, чтобы он прожил дольше, чем сейчас, но этого не было. Мир не станет прежним, и даже если когда-нибудь это произойдёт, то Гил уже будет мёртв. И Людвиг наверняка тоже. Многие их знакомые к тому моменту умрут, скорее всего от старости, если, конечно, им повезёт. — Знаешь, — тихо произносит старший, и мысли в голове резко затихают, — я бы хотел, чтобы ты приглядел за всеми после меня. — Гил... — Ш-ш, — просит Гилберт. Голова раскалывается, в груди ноет, а сам он, по ощущениям, разваливается на части. — Я не хочу, чтобы ты думал об этом. Они начнут драки за моё место, а так всё будет тихо. Не хочу, чтобы по моей вине умирали люди. Дети и их родители в особенности... — тихий смех перебивается кашлем. Дышать сложно, но он старается. Он не хочет умирать в кровати, рядом с младшим братом, потому что знает, что на утро у того будет истерика. Громкая, душераздирающая и никогда не прекращающаяся. Вечная душевная боль, от которой не будет никакого спасения. И Гил не хочет такого своему самому близкому человеку, за спиной которого он стоял всю жизнь, направляя вперёд. Он всё это время был опорой, без которой все его труды падут так, как это сделал тот же Лувр. Треск бетона и осколки стекла отпечатался у многих на обратной стороне век. Только в случае Людвига всё будет гораздо хуже. Сначала родители, затем лучший друг, а в конце брат. Такого никому не пожелаешь. — Я не хочу тебя терять, — признаётся Людвиг. Старший брат не видит, точнее, не хочет видеть, слёзы в его глазах. Темнота для Гилберта давно перестала быть беспросветной. Он видит в темноте, он слышит лучше любого человека, но эти бонусы незначительны перед фактом того, что он умирает. Сдыхает, как подбитая псина, выдавая вместо привычных звуков какофонию скулежа. — Не хочу... — Я тоже, — отвечает Гил, утыкаясь лбом младшему в плечо, — я тоже очень сильно не хочу тебя терять. И это правда. Он долго думал о том, как исчезнуть так, чтобы Людвигу было легче, но каждая эта мысль только отягощала его. Может Людвигу и было бы легче, но не ему. Знать, что твой брат каждый день надеется найти тебя живым, в то время как ты больше живым не принадлежишь — это больно. По итогу все варианты оказались так или иначе мучительны. Неизвестность не порождает спокойствия. Неизвестность порождает отчаяние, отчаяние порождает боль, боль порождает безумие. Никаких пять стадий принятия не было и не будет. Будут лишь страдания. В той или иной степени мучительные. — Знаешь, я иногда вспоминаю первый день, когда я тебя встретил, — сонно шепчет Гилберт. — Ты родился поздно ночью, и маме пришлось остаться одной, потому что папа поехал домой, чтобы не оставлять меня одного. И рано утром он привёз меня в родильный дом, где мама показала мне скукоженный розовый комок в пелёнке, которым был ты. Не знаю, почему все считают младенцев милыми, потому что ты милым не был. Потом уже, когда чуть подрос, тогда и стал вполне себе очаровашкой. С мамиными голубыми глазами и папиной строгостью во взгляде. Он чувствует, как Людвиг замирает, вслушиваясь в тихий голос старшего брата. — Кто же знал, что из маленького комка ты вырастешь в двухметровое чудовище? — эти слова не звучат как оскорбление, даже наоборот, в голосе слышится похвала. — Помню, как ещё в старшей школе нас путали, думали, что ты старше, раз выше меня. И из передряг ты меня вытягивал, будто ты действительно старше. — Ты был слишком шумным и активным. — Да, — кивает Гилберт, выдыхая смешок. — Мама меня прощала за все выходки, а папа наказывал. Ты ему нравился гораздо больше, чем я. Жалко, что он не увидел, во что ты вырос. Они бы оба тобой гордились так, как горжусь я. Может, из меня вышел плохой родитель, но я старался. — Ты очень хороший родитель. В десятки раз лучше, чем ты о себе думаешь, — признаётся Людвиг. Когда родители погибли, у них не осталось никого, кто бы мог о них позаботиться, так что Гил старался, как мог. Успевал как-то и работать, и учиться, и помогать Людвигу, когда тот в этом нуждался. Граница в двадцать четыре часа стёрлась, потому что мешала. Да, Гилберт не высыпался, отлично не учился, но он сделал так, чтобы его любимый младший брат добился всего, чего он хочет. И он смог. И смог бы больше, если бы старый мир не был уничтожен. Наверняка бы он закончил военную академию, получил бы высокое звание, нашёл бы себе хорошую работу, там бы познакомился с девушкой, а после бы они начали роман, сочетались браком и нарожали бы детишек. Классическая история с хорошим концом, который подразумевал бы спокойную смерть в постели, которую бы после неё окружили бы дети и внуки. Хорошая бы получилась жизнь, заслуженная Людвигом. Только не получилось. — Если так, то пообещай мне, что займёшь моё место. — Я... — Пообещай, Лютц. Пожалуйста. — Я займу твоё место. Но только после того, как ты... — последнее слово застревает в горле комком слёз. Даже несмотря на неизбежность его больно произносить. Каждый раз оно напоминает, что у Гилберта мало времени, не год и не два, как он обещал, а гораздо меньше. И это был последний его обман. Больше он не лгал, не было смысла во лжи. Гил так или иначе умрёт, и никакие слова не изменят этого. Никакие таблетки или инъекции, даже если бы они были, не спасли бы его. Слишком поздно. Невероятно и болезненно-неприятно. Не хочется верить, хочется надеяться на чудо. Обычная человеческая вера в то, что это всё кошмар. Что всё на самом деле хорошо, а эти десять лет — это дурной сон, от которого нужно пробудиться. Только никакие щипки, удары и крики не работают, как бы сильно он не старался. Если у кошмара нет конца и края, то это уже не кошмар. Это реальность. Утром Гилберт едва находит в себе силы встать с кровати. Без помощи Людвига он даже не способен сесть, так что приходится опереться на брата, чтобы дойти до двери и выйти на улицу. Взгляды проходящих мимо людей цепляются за него, и Гил собирает все силы, чтобы не опираться на плечо Людвига и идти самостоятельно. Он должен симулировать нормальность. Даже несмотря на болезненный взгляд в спину от собственного брата. В конце концов, могло быть гораздо хуже, например, нож в спину от собственного брата. И такие истории были, только не с ним, а с другими людьми. Это даже хорошо. — Гил, — начинает Людвиг, заставляя брата покачать головой. — Но... — Всё в порядке. Я справлюсь. И он действительно справляется, несмотря на боль по всему телу и нехватку кислорода с нарастающим привкусом железа во рту. Кровь он сплёвывает на землю, едва понимает, что его не замечают и не обращают на него внимания. Только младший брат упирается голубыми глазами ему в спину, прожигая взглядом дыру между лопаток, от ощущения которой хочется встряхнуться. Только вот делать это больно. Как и многие другие вещи. — Людвиг, прекрати. — Я не могу, — отвечает Людвиг убитым голосом, а затем останавливает брата, утыкаясь лбом в плечо. — Мне страшно. Гилберт в ответ заводит руку за спину, трепля брата по волосам. Ему и самому страшно, потому что он не знает, что будет дальше. Умрёт ли он без боли или задыхаясь агонией. Разорвут ли его в итоге охотники или добьют люди. Слишком много если, недостаточно точностей. Он даже не знает, станет ли он тем монстром из отражения или нет. И поэтому страх Людвига... несущественен. Да, его брат умирает, но это логичный страх, точный и потому хоть сколько-то понятный. Страхи Гила намного больше, злее и туманнее. И это вызывает не страх, нет. Приходит паника, которую добивает дрожь по всему телу. От дрожи проходит боль, заставляющая Гилберта заскулить. Людвиг ловит его за руку, прижимая к себе. Он дрожит тоже, но наверняка не от боли или холода, совсем по другой причине. — Ты ведь мог раньше об этом сказать... — Мог. Но не хотел. Боялся, что ты поведёшь себя так, как сейчас. Мне тоже страшно и я не хочу тебя покидать, но это неизбежно, и ты это знаешь, — младший сжимает его в объятиях чуть сильнее. Он знает. Не хотел бы знать, не хотел бы думать о том, что произойдёт, но мозг не воспринимает частицу «не». — Я бы хотел жить дальше, даже несмотря на то, в какой заднице мы оказались. Хотел бы посмотреть, как даже в разрухе ты найдёшь любовь, создашь семью, а я поняньчу твоих детей. — Я бы назвал одного из них в твою честь. — Девочку, — фыркает Гилберт. — Да. Думаю, Гил подойдёт ей. — Только назови так шебушную девчонку, а не тихоню. Иначе я тебе это не прощу. Людвиг улыбается. Не болезненно, а от обычной вспышки смеха, которую он давно не чувствовал настолько явственно. В связи с последними событиями это очень сложно. Даже когда хочется смеяться и улыбаться, первая мысль о старшем брате убирает всё желание. Он в этом не виноват, но всё же. Это его, Людвига, голова не может думать о хорошем, пусть его и критически мало. Настолько, что депрессия никому в новом мире не кажется болезнью из головы. Скорее, это факт будней. И нехватки такой ценной вещи, как антидепрессанты. — А сына как назвать? — Уже планируешь двойню? — ухмыляется Гил. На бледном лице это выглядит слишком... слишком. Так улыбаются мёртвые, глядя на живых. И пусть он ещё жив, но внутри, в самой глубине, он мёртв. Заранее, чтобы потом, на возможном другом свете, не страдать. — Не знаю. Может, у меня первенцем будет сын, а не дочь. Гилберт слабо ударяет брата по плечу. — Четвёртое поколение сыновей в нашей семье? Какой ужас. Мама рассказывала им о том, что в их семье постоянно первенцами становились мальчики. Всегда. Настолько всегда, что уже после известия о том, что будет ребенок, покупали вещи исключительно для мальчиков и предлагали мальчишеские имена. А вторым ребёнком чаще всего была девочка. Такой была их бабушка и мать, и таким же, в теории, должен был стать Людвиг. Но в какой-то момент врачи сказали, что это не девочка. И как-то резко пришлось всё менять, даже имя. Всего-то убрали одну букву в конце. И да, спустя ещё несколько месяцев родился второй сын в их семье. Маленькая гордость, которой не получил Гил, который был немного даже обижен на жизнь. Он был особенным, в конце-концов, от матери и небольшой поломки генов он получил альбинизм, но он был ожидаемым сыном-первенцем. Неинтересно. А вот Людвиг был необычным. Хотя, он и сейчас такой. Интересная некондиция, как и его старший брат. Наверняка и дети у него получатся необычные. — Пойдём, я хочу им сказать. — Ты уверен? — спрашивает Людвиг, и по алым глазам понимает — нет. Он не просто не уверен, он боится, что его убьют на месте, просто из-за страха за свою жизнь. И никакое уважение и багаж опыта и мудрого управления его не защитит в таком случае. Но Гил постарается не быть убитым тут же. Хотел бы, но нельзя. Люди собираются быстро, ожидая какой-то важной информации и перешёптываясь между собой. Дети недовольно шаркают ногами и пинают мелкие камушки, а их родители сжимают губы в преддверии новостей. Людвиг встаёт по левую руку брата, поддерживая его взглядом и протянутой ладонью, чьи пальцы переплетаются с пальцами брата. Гилберт медленно оглядывает всех, делает тяжёлый вдох, а затем достаточно громко для его гнилых лёгких произносит: — После меня главой будет Людвиг. Я не вечен, а доверять выбору силы я не собираюсь. Поэтому мой брат, которого я воспитал так, как воспитывали меня, будет вашим помощником, защитником и судьёй. — А почему ты решил нам сейчас об этом сказать? — раздаётся из толпы. Гил сжимает зубы до хруста челюсти, а затем смотрит через плечо на младшего. Тот качает головой, заставляя его ухмыльнуться. Болезненно, тяжело, с каким-то садомазохистским удовольствием. Людвиг одними губами произносит «не надо». — Потому что я умираю, — тихий шелест людей замирает в паническом шоке. — Не от рака или чего-то подобного. Вы знаете, от чего именно. И у меня нет больше времени. — Как..? Гилберт пожимает плечами. — Как-то так. Он ожидает стрелу промеж глаз или что-то подобное, но никак не печаль в десятках глаз и даже звуки плача. Вопрошающий взгляд к Людвигу натыкается на ответный вопрос, который они обращают к людям. Они не хотят его терять. Потому что несмотря на его пусть и напоминающие многим бесчеловечные законы, они были человечными и разумными, имеющими под собой основу из понимания и сожаления. Гилберт старался сделать их жизнь в новом мире лучше, чем полная разруха, и ему это удалось. У них было тепло, у них была вода — чистая, без даже кусочка пластика, — у них была еда и у них было спокойствие. Коммуна не чувствовала над собой диктатуры и не боялась его. Наоборот, они уважают и любят его за то, что Гил сделал для них. Не словами и обещаниями, а действиями. Тех же людей, которые умирали, они хоронили с почётом, а не выкидывали трупы за стену. И они не отказывали другим выжившим из-за страха, а помогали, пусть и с лёгким недоверием. Гилберт всегда делал первый шаг и уже за ним шли без опаски. Теперь же для них... — Что будет дальше? Без тебя? — Мы не справимся! — Поэтому я передаю свою должность Людвигу. Он справится даже лучше, чем я, — Гилберт поднимает руки. Кто-то из детей шепчет и показывает пальцем на левую четырёхпалую конечность, за что получает подзатыльник. Это увечье достойного человека, а не ленивого идиота. — Верно, Лютц? — Я не знаю, — честно отвечает младший. — И это правильно. Сомнение признак развитого ума. Ты справишься, это не так сложно, как тебе кажется. — А что будет с тобой, Гилберт? — спрашивает знакомая им Аннабель, уже понимающая, что будет. И ей жаль. Пусть никто в этом и не виноват, кроме тех идиотов, возомнивших себя Богами и создавшими вирус, который должен был принести им деньги. Только вместо денег он принёс коллапс, хаос и сотни смертей. Человеческая жадность всегда была стимулом. К саморазрушению. — Для начала, я постараюсь умереть. Потом будут похороны. Затем траур, а через неделю вы уже будете слушать моего брата и его советы, — Гил старается говорить с хоть каким-то юмором, чтобы люди не падали в отчаяние окончательно. Каждый из них должен был рассчитывать на то, что он однажды уйдёт, не из-за болезни, так из-за оплошности, не из-за оплошности, так от подставы или нападения какой-нибудь химеры на их базу. Умереть от старости для выживающих в новом мире стало чем-то удивительным, сродни чуду. Потому что любой человек рано или поздно допускает ошибку достаточной силы, чтобы умереть. Невнимательность, неосторожность, тщеславие или слишком большая уверенность — всё это в конечном итоге приводит в зубы и лапы монстров. И необязательно эти монстры должны быть заражёнными или там охотниками. Без закона, который мог бы сдерживать человеческую натуру, самыми страшными монстрами стали именно люди. Заражённые тупы, охотники пассивны, пока ты не шумишь, сталкеры не вылезают из туннелей метро и канализации, а люди умны, хаотичны и найти их можно везде. И это даже страшно, потому что никогда не знаешь, придут ли они сюда, почуяв богатство без особой защиты в виде огнестрельного оружия. — Ты уверен в своём брате? — Гилберт обращает внимание на этот вопрос и поворачивается к брату, вглядываясь в родное лицо. — Как в себе. Люди медленно перестают паниковать и бояться за своё будущее, начав задавать вопросы уже самому Людвигу, который старается ответить на каждый из них самым честным ответом. Вопросы действительно не сложные, а ответы на них для него очень просты. Он не собирается воевать с кем-то, он не собирается убивать, он оставит всё так, как это создал Гил, а может даже и улучшит что-то, если это получится сделать чисто и безопасно. Гилберт улыбается, глядя на растерянного младшего под градом вопросов, но его улыбка сползает, едва он ощущает острые грани комка где-то в груди, который вырывается из нутра кровавым кашлем такой силы, что его сгибает пополам, и только подскочивший Людвиг, схвативший его за руку, спасает от падения на колени. Всё веселье и жизнерадостность коммуны резко пропадает, едва они видят красную лужу и бледного — даже не так, смертельно серого, потому что бледным он был от рождения, — как больной раком на последней стадии. Только это не рак, это в десятки, если не сотни раз хуже. То, что он всё ещё в сознании и адекватен не даёт надежду на поправку. Он либо всё же сорвётся, либо умрёт и поднимется. Третьего не дано, к сожалению. — Гил, — шепотом начинает Людвиг, но Гилберт его перебивает. Стирает остатки крови с губ внешней стороной ладони, бросает взгляд на стоящих недалеко людей, а затем произносит: — Всё в порядке. Пойдём. И Людвиг идёт. Послушно, как привязанная собачка, у которой нет ни дома, ни понимания, что будет дальше. Ему страшно и в то же время он хочет, чтобы это кончилось. Да, он не может помочь своему брату, но смерть облегчит его страдания. Только... Только он ничего не может с этим поделать. Настолько, что руки дрожат от шальных мыслей на грани сознания. Оставшийся день Гил старается провести как и раньше. Помогает, советует, играет с детьми, которые ещё не понимают, что с ним происходит и почему все в таком странном настроении. Он не объясняет причину, их родители сделают это сами, если, конечно, захотят. От небольшой вылазки Гилберта останавливает младший брат, удерживающий его за руку и смотрящий самым пронзительным взглядом, от которого нутро болезненно выкручивается в спираль. Даже несмотря на все обещания и гарантии того, что это будет безопасно, Людвиг не отпускает, даже при условии, что он в любом случае пойдёт за ним. Он боится, что у Гила может случится приступ кашля или чего похуже, и это привлечёт нежелательное внимание. Не так давно разведчики заметили небольшое скопление охотников через три улицы от их базы. Любой достаточно громкий шум — и они прибегут за несколько секунд, несмотря на всю их изуродованность, которая не поддаётся биологии и физике. Вечером Гилберт не выдерживает всей этой гиперопеки и уже за дверью их маленького домика высказывает младшему брату всё, что он думает. — То, что я подыхаю, не влияет ни на что, — начинает он, проглатывая кровяные сгустки, которые должны были выйти из тела с кашлем. — Прекращай это, Лютц. Всё уже кончено. Я умру. Сегодня, завтра или через неделю, но я сдохну, а потом встану и может быть кого-то убью, и скорее всего этим кем-то будешь ты. Ты будешь умолять уже мёртвого меня успокоиться и прекратить, надеясь на то, что я буду где-то внутри дохлого тела, которое будет подвергаться мутациям от этого ебанутого вируса. Я этого не хочу. Я и умирать-то в принципе не хочу, но меня никто не спрашивал. И тебя тоже никто не спрашивал. — Я хочу тебе помочь, чем-нибудь, как-нибудь помочь. Чтобы тебе было легче от осознания... всего этого. — Мне будет легче, если ты прекратишь и смиришься. Вот так просто. Я умру, а ты продолжишь жить и ты убьёшь меня или позовёшь того, кто это сделает вместо тебя, чтобы я не встал. Потому что я не хочу этого, — Гил замолкает, а затем гораздо тише добавляет: — Не хочу понимать, что моё тело подвергнет кого-то опасности или отнимет чью-то жизнь. В особенности твою, понимаешь? Людвиг сжимает губы и опускает голову, вжимая её в плечи. В детстве он так делал, когда понимал, но не хотел принимать какие-то вещи, которые его касались. Упрямство он перенял от брата, как и желание бороться против течения, несмотря на все камни и сопротивление. Как странно, что всё это поменялось. Раньше Гилберт был готов сдвинуть мешавшие ему горы и перейти бурную реку ему по пояс, что уж говорить о бешеном течении вод. Сейчас же он не сопротивляется. Не хочет или, скорее всего, не может. Потому что одно дело, когда весь ужас и осознание проскальзывают мимо тебя, не задевая, и совсем другое, когда ты попал в весь этот ужас и выйти из него целым уже не получится. И вот они здесь, в Аду нового мира, трескающиеся из-за того, что смерть уже рядом. Она на грани, но до неё ещё далеко. А хотелось бы, чтобы она ушла и оставила их в покое. Но... Всегда это чёртово «но» было, есть и будет. Но миру плевать на их желания. На желание Людвига в особенности. Будто он виновник миллиардов историй страданий, агонии, отчаяния и боли. Если бы это была палитра, а он был бы художником, то картина Мунка стояла бы в стороне от его шедевра ужаса. Там не было бы алого и оранжевого, там был чёрный. Много чёрного, фиолетового и апатично буро-красного. Прямо как их жизнь в реалиях нового мира. — Людвиг, просто... — Людвиг не слушает. Точнее, старается. Просто обнимает брата, сжимая его до состояния предшествующего треску костей и утыкаясь носом ему в волосы, кажущиеся на общем фоне не белыми, а седыми. Это не старческая седина, это седина страха, паники и болезни. — Постарайся сделать хоть для кого-то этот уёбищный мир лучше, хорошо? Ради меня. Едва ощутимый кивок младшего брата успокаивает Гилберта. Немного, но всё же. Лучше так, чем ничего. Тем более ему скоро умирать, нужно сказать как можно больше, прежде чем он окажется на грани. А он обязательно окажется, это известный факт. Он ведь записывал всё в свои дневники — каждую мелочь, каждую деталь, каждый час, всё, что он видел или мог видеть было записано. Монстры, заражённые, их короткая история апокалипсиса и его производные.... Действительно всё. Всего десять дневников. Каждый подписан по-своему и текст в нём имеет конкретику. В третьем из них полностью описан процесс того, как человек умирает от прогрессирующего в теле вируса, начиная от срока жизни и заканчивая мутациями, которые зараза вызывает. Кто-то наверняка бы воспринял эти журналы как дневники экспериментов, но это не так. Гил лишь наблюдал, записывал слова других людей и собственные заметки при обходах. Именно они, эти заметки и наблюдения, помогли им выжить. Не шуми, не лезь, не высовывайся — три «не» которые помогли развиться их коммуне. Простые правила? Не очень. Жизненно важные? Более чем. Он отвлекается на мысли роящиеся в голове и в себя его приводит толчок, от которого он чуть не падает. Вопрос, ради которого он приоткрывает рот, быстро глохнет в горле, когда он видит стирающего кровь с горла Людвига и ощущает металлический привкус на языке. Что он сделал? Шок в алых глазах заставляет младшего ответить хаотично и быстро: — Ты укусил меня. — Нет, — беззвучно двигает губами Гилберт, наблюдая, как Людвиг роется в тумбе у кровати, доставая оттуда чистые тряпки, которые они используют как бинты, и заматывая кровоточащую рану. Наверное, будь укус сильнее, то он бы уже не мог ничего поделать, потому что хватка чужих зубов пришла поверх артерии. Гарантированная смерть. Гил продолжает странно шевелить губами, не реагируя даже тогда, когда его мягко берут за плечи. Людвиг думает, что это может быть паническая атака или что-то хуже, и он не знает, что ему делать. Брат ведь не хотел его кусать, верно? Не мог же он это сделать сознательно? — Гил, — пытается воззвать к разуму старшего Людвиг. — Эй. — Я не хотел, это... Я не... — звучит дёрганно и хрипло, паника не отпускает. Он укусил брата. Это не просто вторая или третья стадия, это предпоследняя. Сначала идёт кровавые выделения, необязательно кашель и рвота, затем идут галлюцинации разной степени тяжести, от едва заметных до замещающих реальность, а затем, в самом конце, идёт нападение на людей. Финалом становится смерть. И сейчас до него доходит, что смерть уже дышит ему в спину. Он напал на человека. Нет. Хуже. Он напал на собственного младшего брата, которого он растил без родителей двенадцать лет. Которому он заменил родителей. И сейчас Гилберт угрожает его жизни из-за своей оплошности. — Отпусти меня, — просит Гил. — Нет, — холодно отвечает Людвиг. — Это не шутки и не игра, отпусти меня! — Не отпущу. И тебе страшно. — Мне не страшно, — тяжело дыша ухмыляется Гилберта, — у меня паника. Ещё бы чуть-чуть и ты бы не держал меня, ты бы валялся на полу в луже собственной крови, а я... Я... бы... Людвиг не даёт ему договорить, затыкая его панику поцелуем. Неаккуратным, режущимся об острые клыки, но всё же поцелуем, от которого Гил затухает оплавленным огарком с поднятой в попытке то ли ударить, то ли оттолкнуть ледяной рукой, чьи пальцы младший переплетает со своими, в гротескно-большем числе, по сравнению с левой ладонью брата. Страх и ужас булькающе отползают на задворки сознания, выпихивая вперёд стыд и непонимание. Лёгкий удар свободной ладонью по каменному плечу приводит их обоих в себя, заставляя разорвать поцелуй и дать лёгким живительный кислород, который требуется Гилберту гораздо больше. Новоявленный стыд заставляет Людвига опустить взгляд и вжать голову в плечи, ожидая какой-либо реакции от Гила. Тот не отвечает, лишь вытирает влажные губы и смотрит с непониманием. — Ты... — Я люблю тебя, — говорит Людвиг. Никакого пошлого смысла, никаких сложных мыслей, никаких противных чувств. Братская любовь. Или же..? Болезненная улыбка на лице Гилберта кажется предпоследним гвоздём в его же собственном гробу. Он умеет всё портить и делать хуже, и вот очередное тому доказательство. Кажется, последним гвоздём в крышке гроба становится хлопок дверью. Людвиг стонет и падает на кровать от осознания того, что он идиот. Пусть ему и тридцать, но возраст не добавил ему мозгов и навыка осознания последствий всех действий, и теперь вот к чему привели его действия и его решимость. Он ведь с самого начала знал, что это всё бесполезно. Гил умрёт. Точка. Ему нельзя помочь, его нельзя успокоить, его нельзя вылечить. Он умрёт. Рано или поздно, и все действия его младшего брата просто бесполезны. Никакие припарки трупам не помогают, даже если они умерли секунду назад. А Гилберт умер уже давно. По крайней мере для себя. Пусть он и старался вложить эту мысль в голову Людвига — у него не получилось. Все эти несколько лет подготовки к тому, что в какой-то момент он останется один оказались бесполезны. И вот оно, конец. Гил ушёл. И Людвиг не знает, вернётся ли он. Ему остаётся лишь надеяться, что он придёт домой. Плевать, что он наверняка считает себе уже монстром, который готов напасть и убить любого перед собой. Если такова судьба Людвига, то он готов её принять. Смерть от рук и зубов собственного брата не звучит так уж ужасно. Может, для кого-то и да, но не для него. Он не хочет расставаться с Гилбертом. Не хочет его бросать. Не хочет его оставлять одного в мире, который никто из живых ещё не видел. Наверняка там нет их родителей. Они наверняка в Раю, пусть и не были такими уж святыми, но они были хорошими людьми. А они с Гилом? Таким только одна дорога — в Ад. Если Бог и существует, то ему плевать на действия ради благой цели. В конце концов именно он вымостил дорогу в Ад. Чёртов старикан, который не позаботился ни о чём и ни о ком. Ночью Гилберт всё же возвращается. Людвиг, лежащий под одеялом на своей кровати, замечает движение у двери. Фигура шатается из стороны в сторону, а затем падает на свободную постель, сжимаясь в комочек и дрожа всем телом. Внутренняя обида на брата давит изнутри, перекрывая желание встать и помочь ему, но когда он слышит скулеж. Гилу действительно плохо, и никакая обида не остановит Людвига в попытке ему помочь. Он осторожно встаёт и подкрадывается к кровати, включая небольшую лампу, которую они утром ставят на улицу, чтобы та зарядилась от солнца. — Гил? — Людвиг касается чужого плеча, отчего брат болезненно стонет. — Что случилось? Ответом ему становится протянутая рука, окрашенная в свежий красный цвет. Кровь. Людвиг быстро переворачивается Гилберта на спину, быстрым взглядом осматривая на предмет раны, из которой кровь и вытекает. И находит прямо на животе. Четыре длинных полосы и одна покороче — след от когтей охотника. Попытку младшего вскочить и замотать раны чистыми тряпками Гил прерывает слабой хваткой ладони и покачиванием головы, которое он воспринимает как безумие. — Не надо, — шепчет Гилберт, стирая свободной рукой текущую изо рта кровь. — Там... всё хуже... — Как? Где ты наткнулся на охотника?! — Дети играли... попали камнем в одного из них... Я спас. Людвиг пытается придумать, что ему делать. Сейчас ночь, медсестра наверняка спит, а все средства для хоть какой-то хирургии закрыты в ящике на замке. И даже если он пытается дёрнуться, то брат ему не даёт, пусть и его хватка слишком слаба, чтобы удержать кого-либо. — Я должен— — А смысл? Я умру так или иначе, — паузы между словами оказываются слишком долгими, а взгляд Гилберта пусть медленно, но стекленеет. В теле осталось мало крови. — Только в твоём случае мы потратим медикаменты. Ха-ха... — Это не смешно, Гил. Ты умираешь. — Да, — на выдохе отвечает Гил. — Я умираю. — Не смей, — холодно произносит Людвиг и в его голосе трясётся смесь паники и слёз. — Гил, не смей умирать. Тот не отвечает. Медленно дышит, с заметным свистом в лёгких, и смотрит куда-то в потолок, медленно переводя мутнеющий взгляд с грязно-жёлтой поверхности на младшего брата. Мягкое прикосновение к щеке его не успокаивает, делая даже хуже. Людвиг сжимает холодную ладонь на своей щеке и смотрит взглядом полным боли, сжимая губы и зубы, лишь бы не показать всю палитру бушующих внутри эмоций. Застывшие в глазах слёзы выражают эту палитру намного лучше слов. — Ты молодец, Людвиг. Большой молодец. — Не смей, — дрожащим голосом повторяет младший. Гилберт не замолкает. — Когда я умру, забери ключ под матрацем. Ты найдёшь ему применение, — Гилберт замолкает, и незнающий что делать Людвиг хочет задать глупейший вопрос в своей жизни, но в то же время старший забивает самый последний гвоздь в крышку своего собственного гроба. — А теперь будь добр, возьми пистолет и— — Нет, — качает головой Людвиг. — Я не буду. — Это моя последняя просьба к тебе, — выдыхает Гил и окончательно выдыхает, закрывая глаза. Больше он ничего не говорит. — Гил? — прикосновение к запястью, а потом и груди выдаёт полное ничего в результате. — Гилберт? — он не мог умереть. Не так просто, не так... — Брат? Дыхание перехватывает спазм плача, который не случается. Людвиг скулит, тихо воет, цепляясь пальцами за волосы и дёргая их с такой силой, что в кулаках остаётся несколько прядей, а затем сворачивается в сидящий клубок, прижимая к себе ноги и обнимая колени. Нет, Гил не мог. Он всегда был рядом и наверняка вот сейчас он вскочет с кровати с криком «попался!» и примется обнимать своего любимого младшего брата. Но проходит минута. За ней вторая. Гилберт не просыпается. И Людвига захлёстывает отчаяние вперемешку с горечью. Всё, что ему остаётся делать это... Он опускает взгляд на свою кровать и в голове позорно проползает мысль действительно взять пистолет, что он и делает. Опускается на корточки перед мебелью и слепо шарит рукой в пыльном углу, спустя какое-то время натыкаясь пальцами на холодный металл. Серый от пыли и забытья прошлого глок встречает его скрипом кожи рукояти и одним патроном. Рассчитанным ровно на один выстрел. В голову. Только вот в чью голову? С этим вопросом Людвиг переводит взгляд с огнестрельного оружия на тело Гилберта, а затем на собственное отражение в окне. Снова на Гила и вновь на отражение. Один патрон. Ровно на один выстрел. В голову. Это заставляет думать. О многом и одновременно с этим о малом. Гилберт, отражение, Гилберт, отражение. Патрон в патроннике один. Один патрон. Ровно на один выстрел. В голову. Мысли собираются в кучку на очередном кругу, и Людвиг принимает своё первое решение, которому Гилберт не даст оценки. Людвиг стреляет в голову.