Цена нашего мира

Сражение закончилось. Можно ли сказать, что победой людей? Вряд ли. Победа — лишь красивое слово для отчётов и газетных заголовков. На деле всё выглядело иначе. Разрушенные дома. Обугленные улицы. Кровь на мостовой. Люди, которые уже никогда не вернутся домой. Ранения. И это — лучшее, чего они достигли. Они удержали стену. Ценой квартала, превращённого в щебень и мясо. Несколько дней ушло только на то, чтобы оформить документы и оповестить семьи. Чанёль должен был. Отчёты, подписи, похоронки, назначенные встречи с родственниками погибших… эта часть его работы была самой сложной. Видеть смерть товарищей стало почти привычным (нет), а видеть слёзы и слышать проклятия их близких, для которых ты — тот, кто повёл их на смерть, тяжелее. Гораздо. Люди приходили к штабу. Требовали вернуть тела. Требовали объяснений. Требовали невозможного. Плевались в сторону капитана. Женщины вцеплялись ему в грудь дрожащими руками, умоляя сказать, что это всё — ошибка и их ребёнок находится в лазарете. Чанёль хотел бы говорить именно это. Но не мог. Поэтому продолжал выполнять свой долг. Самую чёрную его часть. Отчёты. Цифры в них — абстракция. До того момента, пока в памяти не всплывало лицо, прикреплённое к каждому номеру. За каждой строчкой — лицо и голос. Мечты. Планы. Чьи-то друзья и родители… Руки перестали чувствовать боль, но она была — пока писал похоронки. Бесконечные… бесконечные встречи. Родственники погибших собирались у штаба, как собирались всегда после крупных потерь. Потому что больше им некуда прийти. Потому что дома — сходили с ума от бессилия и ожидания. Они рвались на место боя. Хотели снова быть на улицах, которые сейчас восстанавливались. Но всё было перекрыто. Иначе они все бы… К штабу вновь явилась толпа. Вываренная в котле отчаяния. Ярости. Горя. Того, за что они могли цепляться теперь, лишившись всего. Глаза одних — пусты. В руках — фотографии погибших. Лица осунувшиеся. Тела — прозрачные. Они умирали вслед за детьми. Глаза других — отчаянные. Не верящие. Не желающие принимать. Требования немыслимого. Чанёль и хотел бы сделать это. Но сейчас было нельзя. Отдать тела сию секунду — нет. Был протокол. И ему нужно было следовать. Получая плевки в свою сторону. Потому что отчаявшиеся уже не боялись ничего. И Чанёль не реагировал злостью. Кадетов он мог зацепить, но родительским горем он ничего не мог сделать. Она подошла вплотную. Зная, кто перед ней. И голоса людей вокруг стихли. Был лишь её гнев, клокочущий внутри. И всепоглощающее отчаяние и болью. Ответом которому любые слова казались бессмысленными.       — Капитан Пак, — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо, как удар стекла о камень. Она не спрашивала разрешения. Ей уже было всё равно. Она вцепилась прямо в жабо его мундира, — того самого, что он надевал для этих встреч. Словно броню. Бесполезную, потому что слова били слишком сильно. Ткань натянулась. Где-то треснул шов.       — Вы. Именно Вы привели его сюда. Он — легендарная фигура. За его образом героя хочет идти молодёжь. Не подозревая, что за этим образом кроются сотни смертей. Сотки похоронок. Сотни проклятий и сожалений. Которые выдержит не каждый. За спиной женщины кто-то нервно втянул воздух. Но она продолжала, не позволяя себе остановиться.       — Моего мальчика. Семнадцать лет. Он мечтал… — голос сорвался, но слова полились снова. Обжигающе. Как пощёчина. — Мечтал стать героем, как Вы. А Вы… Вы дали ему в руки деревяшку и послали умирать. Где же был ваш знаменитый тактический гений, капитан? Где были ваши клинки, когда это чудовище проламывало стену? Где были ваши решения? Вы защищаете людей или просто собираете для них могилы?! Трясущиеся пальцы. Не отпускающие. И у Чанёля не было ответа на вопрос, а можно ли было что-то изменить. Он всегда шёл на пределе возможностей. Спасти всех… нет. Они — люди. Они — слишком слабы.       — Мне сказали… его тело даже не нашли целиком. НЕ НАШЛИ! — глаза наливались слезами. — Как он умер? Его ранило осколком? От титана, говорите?! МИли от вашей артиллерии, которая стреляла поверх их голов?! В чём я не права?! За её плечами — сутулый мужчина. Низкого роста, осунувшийся, убитый горем. Как и она. Чанёль знал: это отец. Но он не мог усмирить материнский гнев. Едва хватало сил, чтобы сдерживать свой. И он не вмешивался.       — … Ваша карьера построена НА КОСТЯХ!!! Костях тех мальчишек, которых ВЫ сами и обманули! Ваши красивые сказки о чести и долге… какой бред! ВЫ ведь даже не знаете, что это такое на самом деле! Я вижу только кровь. Кровь под вашими ногтями. Кровь моего сына, которую Вы никогда не смоете! Затаённое дыхание. У всех. Толпа. Не подключалась. Не вмешивалась. Вслушивалась в чужую болезненную правду. И смотрела. И Чанёль тоже смотрел. Прямо в глаза женщине. Которые требовали ответа. Способного затмить эту боль. Но это — невозможно. Мужчина остановил адъютанта, сделавшего шаг вперёд, подняв руку. Тот замер, не зная, что будет делать капитан. Чанёль не перебивал. Не перечил. Он принимал эту боль. Ей нужно было выплакать ярость. Ему — получить очередной шрам на сердце. И это — тоже долг. Его долг. Тишина. Такая звенящая. Тяжёлая. Ожидание ареста повисло в воздухе. Какой-то приказ. хоть какой-то. Но вместо этого… Капитан поднял руку. Медленно. Накрыв её сжатые пальцы большой ладонью. Тишина продолжала давить. Женщина не дышала.       — Ваш сын, — констатация. Без каких-либо оправдательных нот, — стоял на своём посту. Когда стена дрогнула, он не побежал. Он остался. «Остался», — повторила одними губами. Слёзы текли. Без остановки.       — …Он задержал титана на сорок три секунды. Этого хватило, чтобы эвакуировать подвал школы. Спасти двадцать шесть детей. Ваш сын спас двадцать шесть детей. Я не могу вернуть его вам. Никакие слова этого не изменят. Мои клинки и тактика не стоят его жизни. Вы правы. Но те сорок три секунды стоили очень многого.. Мне нечем восполнить вашу утрату. Кроме памяти о том, что он сделал. И долга убедиться, что его жертва не была напрасной. Она слушала. Ожидая жалкого «простите», а получив… правду вместо извинений. Смысл. Для себя. Горький. Но смысл. Пальцы разжались. Дрожь из пальцев ушла, и ноги — подкосились. В глазах немое отчаяние смешалось с истощением. И осознанием неоспоримой правды чужих слов. И она уходила с помощью мужчины. Ссутулившись. Не оборачиваясь. Сдавленная грузом правды. А толпа — молчала. Чанёль пошёл прочь, не оглядываясь. Дав сигнал адъютанту продолжить выдачу документов. На сердце — тяжесть, усилившаяся в тысячу раз. В голове одна ясная мысль. Этот ад — не закончится. Никогда. И будет длиться вечно. Одни будут оставлять жизни у стен. А другие — придут за похоронками. А его место — между мёртвыми и живыми. Стоять в шторме боли и стараться превратить эту мясорубку в хоть какой-то… смысл. И это его война. Личная. Та война, которая никогда не закончится.