Цена нашего мира

Неделя, прошедшая после заседания Совета, не помогла Чанёлю обрести покой. Он писал отчёты, тренировал кадетов, всё так же не спал ночами, и мысли не исчезали. Их гул ничто не могло заглушить. Никогда. О тяжести напоминали и перешёптывания кадетов в столовой, которая, как обычно, гудела в это время. Гул был приглушённым. Липким. Так это ощущалось. Словно всех находящихся накрыло одеяло из страха. Это неудивительно. Молодые парни старались наесться похлёбки, восполняя потерянную на тренировках энергию. Стараясь не говорить не сильно громко — сплетни всегда будут, но получить по шапке за поддержку слухов в корпусе не хотелось никому. Все, как и всегда. Чанёль лениво наблюдал за этим, делая глоток крепко заваренного зелёного чая, взятого из своих запасов. Чайный аромат перемешивался с запахом пота и тревоги. Двое. За столиком в углу. Они-то и привлекли внимание капитана. До Кёнсу. Пак помнил его. Видел на тренировках, но много внимания он не привлекал — капитан знал, что тот не силён на тренировках, он был из тех, кто приносил больше пользы в работе над планами, схемах передвижений, разработке стратегий. Сам он вряд ли хотел бы в них участвовать — разумеется, придётся, потому что он станет выпускником и военным впоследствии. Но он был из тех, кто предпочитал строить планы, по которым движется не он, а другие. У парня были очень большие глаза и правильные черты лица. Запомнить его было несложно. И Досок. Разумеется. Этот долговязый парень с угловатыми плечами и вечно бегающим взглядом тоже был с ним. По правде сказать, Досок один из немногих кадетов, который раздражал капитана. Его бестолковая болтовня и вечные сплетни вокруг никому не приносили пользы, лишь отвлекали от службы.       — Слушай, я вот о чём думаю… — Досок считал, что его шёпот никем не будет услышан. Но капитан слышал всё. Даже сквозь гул столовой. — Решают сейчас, да? — наклонился через стол. Для иллюзорной безопасности. — Говорят, совет уже в сборе. И будет решать судьбу Бэка. Чанёль усмехнулся. Они верят в слухи. Даже не зная, что совет уже давно всё решил. Просто сейчас Бэкхён находился не с кадетами. А в другом месте — для своей безопасности и других. Но он вернётся. Разговор продолжался:       — Решают. Оставить ли нам за спиной бомбу или обезвредить её. Чёртов Досок. Он вызывал раздражение внутри капитана. Но Пак понимал его. Вполне. Кёнсу заметно вздрогнул:       — Ты о чём… это же… Бэкхён. Он с нами учился. «Как будто это что-то меняет», — подумал Досок, скривившись.       — Он учился с нами, пока не стал трёхметровым чудовищем, — подметил кадет. — Кто даст гарантию, что завтра он не станет десятиметровым? Или что эта… штука не сможет проснуться в нём прямо здесь… рядом с нами? Пока мы ложимся спать, за стеной спит титан. От одной только мысли об этом холодок по коже… — парень дёрнул плечом, желая сбросить неприятные ощущения.       — Но капитан Пак… — вспомнил До. Но Досок не дал ему и слова вставить.       — Капитан Пак — всего лишь человек. Он сильнейший. Но не Бог. Если Бэк сорвётся, капитан не спасёт всех. В лучшем случае — прикончит его. А мы с тобой?       — Мы?       — Станем просто мясом в этой мясорубке. В его отчёте — сухой статистикой. Процентами в сводке потерь. Пак, застывший в глубине столовой, едва заметно поджал губы: «Что ж, занятно». Досок, воодушевлённый мрачным согласием напарника, закивал:       — Я всегда замечал. С ним что-то не так! Помнишь, как он ломал руку на полосе. Гипс — три недели… Так не бывает! У людей так не заживает. У Ли кисть дрожит. А Бэкхён… на нём, как на собаке. Ненормально. Он вдохнул побольше воздуха, взбудораженный собственной речью. И совершил свою главную ошибку:       — Что же капитан Пак… Почему он так вписывается за него? На том закрытом слушании, говорят, он за него стоял! Между ними явно что-то… такое. Пак едва не закатил глаза.       — Какое «такое»? — Кёнсу бросил быстрый взгляд через плечо.       — Ну… у них особые отношения. Явно. Может, протеже. А момент… и ближе. «Ближе». И тут тихий голос разрезал спёртый воздух прямо за спиной Досока:       — Интересные теории. Какая жалость — строят их те, чьи наибольшие заслуги перед корпусом — умение пережёвывать пищу и чужие репутации. Вздрогнули. Оба. Словно от удара током. Досок выронил ложку. Осознание. Холодное и липкое. Капитан Пак стоял за их столиком. Мужчина не смотрел свысока. Он просто смотрел. Этого уже было достаточно, чтобы понять: они подписали себе приговор.       — Обсуждать решения командования и оценивать сослуживцев, это привилегия тех, кто сделал хоть что-то, — голос не повысился. Но напряжение росло. — Вы — способны лишь пускать пузыри в общей каше. Привилегию обсуждать — не заработали. Понятно? В столовой — абсолютная тишина. Оборванные разговоры. И внимание десятков пар приковано к ним.       — Капитан, мы… — жалкая попытка.       — Вопросы есть? В этих словах звучало всё. «Скажите ещё одно слово. Попробуйте». Жалкий кивок Досока. И неприятное осознание, что они теперь — центр всеобщего внимания. Где-то во взгляде — глухое сожаление о необдуманных словах. А капитан встретился взглядом с Ким Дэхёном. Взгляд скользнул через весь зал. Он — за офицерским столом. Наблюдал с отстранённым видом за произошедшей сценой. И любопытством. Пак знал — не вмешался лишь потому, что его забавляла эта демонстрация власти. Чанёль сделал всё правильно. Он знал это. Защитил Бэкхёна — от перешёптываний. И этих глупцов — от последствий их же глупости.

Часть 2. Доказательство

…Бэкхён чувствовал боль. Глаза болели от яркого света коридора. Сказывалась неделя в сыром подвале. Полумрак там был его постоянным спутником. Прикрыв глаза, он выдохнул, замечая, как другие кадеты проходят мимо и косятся на него. Незаметно, но делают это. Кто-то — не скрывая. И убрав ладонь, он понял. Перед ним — привычно собранный мужчина. Его командир. И Бэкхён отдал честь. Судорожно. Быстро. Бэкхён помнил об этом. И не представлял, как вести себя. Выпрямился, боясь следующих слов. Видя, что взглядом мужчина оценивает желтеющие следы побоев на его лице…       — Капитан… Спасибо. Чужие зрачки расширились. Капитан не думал, что Бэкхён решится поблагодарить его прямо здесь. В кругу сокурсников. Которые, впрочем, предпочли отойти подальше, стило Паку кинуть взгляд в их сторону. Но всё же, слышали. Мужчина чуть склонил голову: «Занятно».       — …за то, что вытащили меня оттуда. Я слышал, что Вы говорили тогда. На заседании. Мужчина хмыкнул. «Слышал». Он всё уже знал. Рёв обвинителей всё ещё стоял в ушах пацана. Как и голос единственного, кто бился за его свободу. Но Чанёль пропустил эту благодарность мимо ушей. Или сделал вид. Вместо этого он вновь оценивающим взглядом скользнул по фигуре Бёна, чуть кривя губы, показывая недовольство:       — Выглядишь лучше. Но недокормлен. Иди в столовую. В глазах парня стоял вопрос: «Капитан Пак не услышал меня?..». «Бо́льшего я не могу сделать. Не сейчас».       — Скажи повару, что от меня. Получишь настоящую пайку. Говорил так, чтобы слышал только Бэкхён. Для его же безопасности. Эта «пайка» — из его личных запасов. Для вылазок в будущем. Он знал, кому отдать, чтобы было надёжно. И знал, что Бэкхён всё получит. По его приказу. Разумеется.       — А после — займись делом. Наконец-то. В глазах вопрос. Мужчина пояснил, едва не закатывая глаза, словно такие указания нуждаются в разъяснениях:       — Тренируйся. До седьмого пота, кадет. Чтобы у меня не возникло ни повода пожалеть о своём решении. Понятно? Во внезапной улыбке Бэкхёна — облегчение. Он озарился каким-то светом. Который по какой-то причине мужчине нравился. Каблуки щёлкнули. Парень отдал честь.       — Так точно, капитан. Я сделаю всё. Всё, что от меня зависит. В ответ — лишь усмешка. Почти не заметная. И несказанное: «Знаю. Поэтому и вытащил». Поэтому и поручился, зная, что этот парень не сломается. Выбора больше нет. И сделает всё. В самом деле. Потому что он — надежда. Не только человечества, но и Чанёля. Бэкхён поклялся, что не подведёт. И для Чанёля это было больше любой благодарности.