Цена нашего мира

Никто не помнил, когда видели такого злого и агрессивного Чанеля. Месяцы летели. Чем дальше — тем хуже. Капитан выходил из себя при любом косяке, даже за небольшие провинности и отхождения от выполнения идеального построения, удара, он награждал солдат дополнительными кругами на тренировках, дополнительными подходами, изматывающими упражнениями до седьмого пота и дальше. Он и сам не сбавлял темпа. Его физическая форма оставалась безупречной, вылазки за стены — редкими, но жестокими. Он тренировался, как и раньше, чтобы отвлечься от неутихающей тревоги. Как одержимый. Он презирал страх. Потому что тот делал человека уязвимым. И он чувствовал его.       — До двадцати семи… Цифра всплыла в сознании сама собой, как приговор. 13 лет. Вот, сколько отпущено тем, кого сделали титанами. Превратили против их воли. Мужчина хотел не думать об этом, но мысли постоянно были с ним. Он узнал об этом из тех самых документов… пустая строчка в отчёте, небольшой шрифт на пожелтевшей странице, которую можно не заметить, как и эти семь чёртовых лет, которые таяли быстрее, чем он успевал моргнуть. Он перевел пристальный взгляд на новобранцев, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей. Мужчина понимал, что срок жизни отмерян, но не мог примириться с этим. Хотелось верить, что есть другой путь, чтобы… Но время неумолимо, и ничего нельзя изменить. Время не спрашивало разрешения.       — Чёртовы титаны, — прошипел он сквозь стиснутые зубы и плюнул на вытоптанную землю плаца, выпрямляясь. Мальчишки пробегали тридцатый круг по огромному полю, это было слишком, но Чанёль будто не замечал этого. Лица бедолаг посерели. Но это — ничто. — Рано расслабились, щенки! — его громкий приказной голос вызывал стоны у измождённых бегунов. Пак провел тыльной стороной ладони по лбу, стирая пот. Стояло пекло. — Ещё один круг! Кто сбавит темп — всем по два сверху! Это было проклятием. За гранью возможного. Но Чанёль видел только медленные ноги и сгорбленные спины — будущих жертв, которые даже не успеют понять, за что умирают. Мужчина даже не заметил, как к нему подкрался Сехун. Младший всегда умел бесшумно подбираться сзади, но Пак не вздрогнул, услышав голос:       — Загоните их до полусмерти, капитан. Они сдохнут здесь, даже не добравшись до стен, — сочувственный взгляд упал в сторону страдающих. Кто-то из солдат еле тащился, опираясь на товарища, так было легче. Потом он повернулся к Паку. Тот… О, он щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. — Вы редко курите на людях, — заметил Сехун.       — Ага, — хрипло согласился он, не отводя взгляда от бегунов. — Редко. Так же редко, как и они выполняют приказы как следует. Фыркнул, наблюдая на новобранцами.       — Мы сами были такими. Не думал, что Вы станете таким беспощадным. Сказано осторожно. Без фамильярности. Но холодный, абсолютно пустой взгляд Чанеля заставил Сехуна внутренне съёжиться. Видно, что его сослуживец крайне напряжен. Слишком сильно для обычного дня в стенах города.       — Это из-за Бэкхёна? — тихо спросил О после паузы. Одно имя. И всё стало на свои места. Вздохи новобранцев и их топот нарушали лишь птицы, посаженные высокие деревья неподалеку шелестели зелёными листьями. Причина паршивого настроения была очевидна для Сехуна. Все знали, что время подходит, но говорить об этом не решались. Хватило многолетнего страха за свои жизни, пока у них не было Бёна, подарившего им шанс. Молчание. Чанёль сжал кулаки так, что кости хрустнули, чувствуя себя особенно слабым, беспомощным:       — Осталось мало времени, — выдавил он. Одно слово. Надломленное, вымученное. Чанёль сжал кулаки так, что кости хрустнули. Сехун знал, что он отчаянно пытается справиться с неподконтрольной ему эмоцией: страхом. Не за Бэкхёна, — тот, скорее всего, он уже смирился с ним. Страхом за самого себя. Как он будет двигаться дальше без этого парня? Тот почти всё время был рядом, став неизменной частью жизни мужчины. Когда придёт время, всем будет больно. Осталась жалкая тройка лет… Три года, которые пролетят слишком быстро. Чанёль знал, что испытывать боль — рано. Но не мог контролировать это. Не в этот раз.       — Полегче с ними, — попросил О, кивнув на новобранцев. — Они и так на пределе. А насчёт… этого… Пак поднял взгляд. И Сехун почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В этом взгляде — боль и горечь, смесь самых страшных и тяжёлых человеческих чувств. Но сейчас… Это невозможно описать словами. Невыносимо — видеть.       — Будьте с ним, капитан, — сказал тихо. — Это всё, что Вы можете сейчас сделать. «Всё, на что способен», — подумал Пак. Он и так это знал. Просто нужно было услышать это. Услышать, что это ещё возможно. Что он всё делает правильно. Мужчина поднялся с глухим стоном. Пальцы больно сдавили переносицу, глаза на пару секунд зажмурились. Лишь кивок. Это всё, на что его хватило. А потом…       — Займись ими, — бросил он, кивнув на измождённых новобранцев. — Они твои. И ушёл. Не на плац, не в кабинет. Он знал, где его найдут. И шёл туда, будто на последний рубеж.

***

Дверь закрылась с тихим щелчком защёлки. Бэкхён поднял глаза. Он лежал на диване, устало раскинувшись, и слабо улыбнулся. И эта улыбка ударила Чанёля в солнечное сплетение. Прозрачная. Неяркая. Полностью выбила воздух. Улыбка, за которую он готов отдать всё. Себя, свою жизнь… Всё. Слабая, но искренняя. Глаза Бэкхёна были переполнены радостью: мужчина, которого он любит, вернулся.       — Надеюсь, я не помешал, — начал Бён, смотря прямо в глаза потерянному мужчине. Своему мужчине. — Собирался в библиотеку, но, видимо, сбился с пути. Оказался здесь. — Лёгкая, почти невесомая шутка. Приманка, брошенная, чтобы вытащить его из трясины. Слабая улыбка в ответ. Едва заметная. Снова. Он сделал шаг, затем ещё один, пока не оказался рядом. — Я слышал Ваши крики на плацу, — он кивнул на открытое окно. — Сегодня Вы… особенно беспощадны к ним. Неужели самый сильный воин человечества… скучает? — голос стал тише на последних словах, потому что Чанёль встал на колени перед ним. Мужчина осторожно коснулся чужой ладони, так трепетно, будто боялся, что это может ранить. Проведя пальцами по тонкой коже, которая даже стала менять свой цвет, словно… Бэкхён умирал на глазах, он прикоснулся губами.       — Я никому не расскажу, — побещал Бён, видя, как слеза стекает по чужой щеке. — Никто не узнает об этом… Ёль. Это «Ёль», это имя, которое никто другой не смел произносить, заставило его судорожно, с хрипом выдохнуть. Неужели Чанёль уже сломлен? Он разбит по частям. Его человек ещё здесь, рядом, но какого-то черта мужчина предается этим переживаниям раньше времени… Раньше времени. Нежные ладони поднимают подбородок. Они смотрят в глаза друг друга.       — Я буду рядом. Всегда. Сегодня. Завтра. Через семь лет… — Бэкхён и сам уже всё знал. Но не хотел думать о будущем, чтобы не упустить то, что имеет сейчас. Сердце мужчины замерло на его словах. Это была правда его чувств. — Всегда, — в один голос, в один сломленный шёпот. Одно обещание, которое даёт силу двигаться дальше… То, что поможет жить после. Бэкхён когда-то говорил, что он мечтал увидеть море своими глазами. Чанёль помнил об этом и делал всё, чтобы исполнить чужую мечту. Он проложил маршрут, заплатил взятками, рискнул всем ради одной короткой вылазки к далёкому, едва видному за дымкой берегу. Бён навсегда запомнил то счастливое время. Даже те короткие десять минут, когда сигнал тревоги позвал их обратно. Даже те короткие десять минут… И сейчас, смотря в глаза любимого мужчины, он понимал, что счастлив. Потому что в глазах капитана не слепящая синева, а тёмная, глубокая, бесконечная пучина. Его личное. Бескрайнее. Бесконечное море.