Цена нашего мира

Чанёль зарылся пальцами в волосы, провёл по лицу — жест усталого человека, который давно носит маску, а сейчас решает: снять её или нет. Возможно, следовало оставить прошлое там, где оно было. Но если это его неотъемлемая часть, то он не сможет избавиться от него. Что Бэкхён подумал бы о нём тогда, какие сделал бы выводы, узнав, что связал свою жизнь с человеком большого авторитета, но с таким прошлым? Чанёль знал: Бэкхён мягкий, способен прощать и понимать. Но Пак не был готов рассказать всё. Возможно, если бы они не оказались здесь, он никогда не заговорил бы о своём прошлом.       — Меньше всего мне хотелось видеть твои слёзы, — признался мужчина, открывая сердце. — А я много лет был тем, кто вызывал слёзы у других людей. — Он выдохнул, собираясь с духом. Это оказалось сложно, хотя, когда начал говорить, знал: назад уже не повернуть. — Я жил здесь… очень давно. И знаю, что через эти пути получают удовольствия те, кто у власти. — Стоило ему вспомнить, сколько женщин и молодых мужчин уходило отсюда изнеможёнными для плотских утех власть имущих — и редко возвращалось, — как тошнота подкатила к горлу. — Молодые тела, рабы и секс-игрушки, мы все… — на секунду он осёкся. «Мы»… Он ведь такой же, как они. Это была общая беда и боль.       — …Мы все были лишь подобием людей. Я хотел выжить: это была моя единственная цель. Несколько секунд молчания. Чанёль посмотрел в чужие глаза.       — Что Вы делали? — голос парня дрогнул. Мужчина не знал, что он чувствует. Кривая усмешка:       — Грабил. «Но почему?.. Зачем Вы опустились до этого?..»       — …я забирал у людей то немногое, что было. Обычно это были… Знать в трущобах. — Чанель усмехнулся. Звучит кошмарно. — Зажиточные люди. Они имели то, о чем пацаны вроде меня могли только мечтать. Теплый пол. Еда на каждый приём. Медикаменты, без которых мои «товарищи», не имевшие таких «благ», умирали в сточных канавах. Бэкхён слушал.       «Мы должны были выжить и делали это как могли. Тогда со мной были двое, один из них — Сехун. Ты должен был слышать о нём: разведчиков знают в лицо». Кивок.       — Да, — только и сказал Бэкхён. Он смотрел сейчас на Чанёля и подмечал его усталость: сейчас она была настоящей. Такой сильный отпечаток боли на лице мужчины причинял страдание и ему самому. Паку это давалось с трудом. Не привык. Не было нужды делиться. Не приходилось раскрывать прошлое. Его знали немногие, а такие подробности были известны единицам, — тем, кому действительно можно было доверять, и тем, кто был тогда рядом с ним. Их можно было пересчитать по пальцам. Немногие дожили до этого дня.       — Другой жизни мы не знали. Либо ты — либо тебя. Тот мир мало отличался от того, который знаешь ты. «…Никто не говорил об этом. Это должно было остаться позади, но забыть это прошлое невозможно». От мысли, как много держал в себе Чанёль, Бэкхёну стало совсем дурно. Возможно, капитан видел свою прошлую жизнь тогда, во сне? Когда он метался по постели, неспособный проснуться, а потом оказался в руках Бэкхёна: потерянный, потрясённый, просящий прощения. «В редких снах я всё ещё на войне». Эта война оказалась намного страшнее, чем Бэкхён мог себе представить… Она была внутри мужчины. Он вырос в этой бойне, не зная другого пути. Чанёль помолчал, собираясь с мыслями, а затем заговорил снова — глухо, с горечью, которую уже не пытался скрыть:       — Знаешь… мир людей в нашей жестокой реальности почти не изменился. Люди остались такими же уродами, готовыми на всё ради денег. Власть переходила из рук в руки, сильные убивали слабых ради влияния — а не ради спасения жизней, как мы, разведчики. Я презирал таких людей всей душой. И ненавидел то, что мои собственные руководители часто оказывались такими же чудовищами — только в чистых мундирах и с благими речами, которых всегда слушали. Но не всегда в моих силах было на них повлиять. Бэкхён не давал ответа, переваривая услышанное. Потом опустил голову, соглашаясь:       — Вы правы, капитан. Люди за стенами не лучше тех, с кем мы сражаемся. Просто… они по ту сторону. Он поднял глаза, стараясь приободрить командира:       — Но Вы — другой. И я потому и дал эту клятву. Чанёль оценил попытку поддержать его, хотя не подал виду — лишь чуть сжал челюсть и продолжил, словно не слышал тёплых слов. Боялся, что остановится, если позволит себе эмоции. И продолжил говорить…       — Многие гибли на каторжных работах. Я и сам там бывал — один из немногих способов заработать. Молодых девчонок забирали в публичные дома, мальчишек утягивали в тяжёлый труд, цепляя кандалы. Загнанный в угол, я вкалывал. Выдерживали не все. Соперники-товарищи быстро стравили меня оттуда — слишком хорошо работал, слишком выделялся, а в таком мире это не прощали. Я сам тогда чуть душу не оставил в тех местах, но выбрался. А другие — такие же молодые, как и я в то время, — остались навсегда. И всё потому, что эти уроды с высокими чинами, погонами и большими деньгами решали судьбы тех, кому просто не повезло: родиться не в той семье, потерять родителей, оказаться не у дел. Проданные, брошенные, отданные за долги… причин было множество. И каждая из них заставляла злость закипать внутри. Он замолчал, глядя перед собой невидящим взглядом. Бэкхён не перебивал — только смотрел с немым пониманием. Красные глаза у обоих, измотанность давала о себе знать, давила на плечи тяжестью прожитых часов. Мужчина вздохнул, тяжело, словно выдыхал всю накопившуюся горечь, и покачал головой.       — Об этом лучше поговорить позже. Когда мы выберемся и найдем безопасное место, — сказал он глухо. «Мы должны добраться. Бэкхён — должен». Не время. А сейчас… Он и так слишком многое сказал. Больше, чем следовало знать этому юному парню. — Что бы ты ни сказал мне, я…       — Я всегда буду на Вашей стороне, капитан Пак. Сердце Чанёля больно ударило по рёбрам, когда он услышал это. Бэкхён прислонил кулак к груди, отдавая честь. Это была не шутка — это оказалось клятвой солдата, которую он не посмеет нарушить. Сильнее, чем просто обещание. И капитан вдруг… выдохнул. Не усмехнулся, не улыбнулся даже в полную силу — а просто выдохнул, будто всё это время не дышал. Тяжёлый, глубокий, долгий выдох. В нём — напряжение, копившееся годами. Плечи почти незаметно чуть опустились — и это было равносильно тому, как если бы другой человек разрыдался. Не радость. Нет. Скорее… облегчение. Тихое, почти испуганное своей внезапностью. И он ощутил, как полный, неподъёмный мешок костей мёртвых солдат, которые были под его началом и нет, — перестал так давить. Как слова ненависти жителей городов внутри стен — заметно стихли, уступив своё место мягкому голосу Бэкхёна. Он стоял с кулаком у груди. Всё равно стоял. Видел всё. И вину, спрятанную за маской командира, тоже видел. Не презирая, а принимая и желая протянуть руку В груди капитана перестало давить. Впервые за долгое время перестало.       — Вольно, Бён Бэкхён. Мальчишка улыбнулся в ответ. И именно в этот момент улыбка загорелась в его глазах яркими красками — только ради этого он готов был сражаться дальше, двигаться вперёд и противостоять всему, что отпущено им жестоким сроком. Временем, лишившим спокойствия и нормальной жизни, заставившим стать солдатами и каждый день рисковать собой, защищая людей, которые никогда не поймут цену этого долга. Временем, оставившим шрамы, и душевные травмы, возвращающиеся по ночам — кошмарами. Но с этим временем им было отдано кое-что ещё. Не чудо. Не сказка. А просто — присутствие. Чьё-то тепло рядом. Чей-то голос, который вытягивал из темноты, когда всё вокруг шло ко дну. Капитан — не влюблённый юнец. Давно — нет. Он солдат, который смотрел правде в глаза, какой бы жестокой она ни была. И не называл эти чувства любовью ни в разговорах, ни в мыслях, вообще не желая поднимать эту тему. Потому что это слишком громко и ненадёжно для того мира, в котором им довелось жить. В котором их может не стать уже завтра. Но Бэкхён… он стал для капитана чем-то вроде маяка в ночной темноте того самого моря, о котором так много говорят люди. Не спасителем. Не смыслом жизни. А просто — светом. Тонким, далёким, но постоянным. Достаточным, чтобы не сбиться с курса. И ради этого стоило жить. И продолжать. Даже когда руки опускались.