О недельных побегах.

      Она пришла утром. В той же куртке, в той же шапке и с теми же кроссовками. Молодая симпатичная девушка с удивительно правильными чертами лица просто не могла затеряться в общем числе покупателей.       Зои не подходила к прилавку и не покупала ничего. Она лишь дружелюбно помахала Маринетт и недоуменной Сабин, чьи глаза также зацепились за «странную девочку». Не то, чтобы Ли прямо сильно мешала, но Сабин показалось, что здесь что-то не так. Клод, слава богам, познавал роль посудомойщика в жилой части дома, бормоча что-то про стойкость. Впервые за семнадцать лет своей жизни Буржуа столкнулся лицом к лицу со средством для мытья посуды. Ощущалась эта химоза странно. Кожу вроде не разъедала, но все равно ощущение было не из приятных.       Про себя Буржуа злился. Где это видано, чтобы он мыл посуду за других, но иначе было нельзя. Не было гарантии, что родители Маринетт не выставят его за дверь, посчитав лишним ртом. Пришлось исполнять роль наемной прислуги и батрачить за еду. Посуда была лишь началом, ведь впереди юношу ожидала до изнурительного удивительная уборка. Благо дом Дюпэнов по площади не занимал и одной сотой родного отеля. Зло шипя, Клод поставил очередную тарелку на полку и оттряхнул влажные руки. Под подошвой глупых, но милых домашних тапочек захрустело то, что некогда было любимой кружкой месье Дюпэна.       Примечательно, что с момента начала работы пекарни и до самого конца мадемуазель Ли не сдвинулась с места, отчего причина нового визита стала некой загадкой с до боли очевидным ответом. Наверняка Зои искала его. Что-то Дюпэн-Чэн подсказывало, что семья Клода прекрасно знала о местоположении блудного сына. Прошлый побег Буржуа выдался куда более ярким, с группами поисковиков-добровольцев и обилием полицейских машин. Сейчас же юноша словно не пропадал.       Впрочем, недосказанность и неясные загадки Маринетт не любила, оттого тем же вечером, когда взрослые уснули, Дюпэн-Чэн на носочках пробралась к Клоду, что валялся на разложенном диване с книжкой в руках. Буржуа все еще выглядел не очень хорошо, но сейчас все же в его внешности были некие здоровые проблески. Глаза, например, не походили на очи дохлой рыбы. — Что читаешь?       Клод бы дернулся от неожиданности, но тело все еще болело, оттого сил не было даже на это. Мышцы сковала тупая боль вдобавок с усталостью. Кто вообще знал, что орудовать шваброй так сложно?! А стекла вообще требовали нечеловеческой силы, ведь каждый чертов раз из-под тряпки показывались отвратительные разводы, явно посягающие на чувство прекрасного. — Юнг. Что-то по архетипам.       Не смотря на непосредственную близость, говорили они между собой не так уж и часто. Том словно нарочно отправлял Буржуа вообще в другие края не такого уж и большого здания, а про невероятно оживленный вторник говорить просто не хотелось, ведь все темы грозили стечься к одной до дрожи неприятной особе с пустыми голубыми глазищами.       Диван тихо заскрипел под весом нового тела. Два одеяла, которые Клод стащил совершенно по-варварски, казались Маринетт некой роскошью. Приятное тепло коснулось ледяных ног. Дюпэн-Чэн, вроде хозяйка в своем доме, лежала лишь под одним одеялом, которого временами отчаянно не хватало. Особенно сейчас, когда по ту сторону окон бушевали злые метели.       Из интереса Маринетт взглянула в книгу, которой в ее домашней библиотеке точно не числилось. Страницы были совсем новыми, бумага поражала своей белизной и запах типографии полностью не сошел на нет. Это было приятно. Про себя швея подумала о том, как же сильно ей недостает новых книг, но с другой стороны, времени на чтение чего-то, кроме учебников у Маринетт не было. Даже сейчас, на каникулах, швея работала вместе с родителями, продавая чертовы имбирные пряники, а не работая над эскизами и не постигая искусство шитья чертового кружева. — Интересно? — Спросила Маринетт. Кучка слишком сухих предложений выбивала слезы, а непонятные формулировки не несли в себе и малейшего намека касательно на природу определения. — Иногда не понятно, но да. — Клод, словно прочитав мысли швеи, тепло усмехнулся. — Интересно.       Маринетт оперлась на чужое плечо и мягкий, ненавязчивый жар окутал Буржуа. Сердце звучно забилось. Краска мгновенно окрасила юношеское лицо.       Тудум — тудум — тудум.       А это могло длиться вечно? Робко, словно стесняясь, Буржуа отложил книгу на колени и приобнял девушку чуть ноющей рукой, ощущая себя одним из самых счастливых людей. В некотором роде это чувствовалось очень странно. Клоду было приятно и спокойно. Чувства, которые обычно находились в недостатке, резко затуманили разум. Юноша прикрыл глаза.       Он редко бывал таким умиротворенным. Слабо усмехнувшись, Маринетт потерлась щекой о плечо. Странная, но приятная гармония окутала душу. Хотелось смеяться и петь. Золотые волосы, не закрепленные привычным хвостом, мягко обжигали девичьи щеки. — Тебе идут распущенные волосы… — Шампуня на них не напасешься, — Клод горделиво тряхнул головой и золотые пряди коснулись девичьего носа. Тонкий, едва уловимый запах чего-то сладковатого коснулся Маринетт. — Но если тебе они так нравятся, то я могу ходить так хоть каждый день, но тебе придется самой поработать расческой. Я, между прочим, трачу больше часа, чтобы дать им адекватный вид. — Ммм… Сегодня ты их та-а-ак долго укладывал.       Маринетт хихикнула, едва в голове ее возникло воспоминание Клода с непривычной гулькой на голове. Буржуа надул щеки. — Эта была необходимость, Насекомое. И вообще, я читаю!       Обстановка вышла такой легкой и приятной, что ломать ее было почти физически больно, но иного выхода не было. Понимая, что беседовать о пустяках так вечно не получится, Маринетт тяжело вздохнула. — Знаешь, Зои сегодня заходила.       Ответа не последовало. Клод сделал вид, что чужие слова его не тронули, но все же хватка его руки стала значительно слабее. Он был недоволен, но не сказал об этом вслух. Приподняв книгу, Клод угрюмо ставился меж строчек. — Я знаю, что это не мое дело и… — Выгони ее.       В горле Маринетт запершило. Дюпэн-Чэн удивленно посмотрела на Клода, чье лицо было непроницаемым. Буржуа показательно перевернул страницу. Там, среди терминов и всяких теорий, некоторые слова были написаны особенно жирно.       АРХЕТИП МАТЬ-МАЧЕХА. — То есть? — Маринетт искренне надеялась, что уши ее подводят, но Клод повторился. — Выгони ее. Выстави вон. Прогони прочь. Короче, сделай все то, что вы, продавцы, обычно делаете с теми, кто не собирается ничего покупать. — Но это неправильно, — заметила швея. — Нельзя выгонять людей просто потому… — Льзя, Насекомое. Еще как льзя. — Но это жестоко! — Спорить с ним было также продуктивно, как спорить со стеной, но надежды Маринетт не теряла. Она подвинулась еще ближе.       Буржуа стиснул зубы. Маринетт, прекрасно зная как она на него действует, явно собиралась использовать это преимущество. Клод искренне возненавидел ту безвольную часть себя, явно доставшуюся от отца. Любовь, по большей мере слишком сильная для подростка, впилась в глотку диким зверем. — Насекомое… — Предупредительно просипел Буржуа. — Не смей использовать мои слабости. Я этого не люблю. — Ну Клод… — Кокетство, такое непривычное, неожиданно стало чем-то в духе оружия. Клод замер, стоило тонким девичьим пальцам легко и ненавязчиво коснуться его груди. Сердце подпрыгнуло к самому горлу. — Может вам стоит поговорить друг с другом?       Жгло щеки, жгло уши, жгло нос. Губы Буржуа задергались. — Она ждала тебя весь день. — И почему это должно меня волновать? — Буржуа скинул чужую руку. Книжка полетела на другой край дивана. — Все, я устал. Спокойной ночи.       И он завалился на бок, оставляя недоумевающую Маринетт один на один с многочисленными вопросами. Когда Дюпэн-Чэн начала уходить, Клод лишь бросил напоследок раздражённое: — Я тебя ей не отдам.       Швея замерла на месте. — То есть?       Клод промолчал и вскоре громко, не неправдоподобно засопел. Маринетт была вынуждена уйти, оставив Буржуа один на один с собственными демонами.