Хорошо умереть на заре...

Глава 3. Уже совсем стемнело, когда они легли спасть – с разных сторон стоявшей в комнате широкой кровати. Свой револьвер Ольга, проверив, положила под подушку, а Женька – на стоявшую рядом с ее стороной кровати тумбочку. Обеим не спалось. Ольга, закинув руки за голову, думала. - Как хорошо было, когда я была рядовым бойцом, и решения принимала только за себя. Когда решения за других принимал Карл. А сейчас я – на месте Карла, и когда умереть бойцам разбитой армии, зависит, в конечном счете, от меня. И славному беглому матросику в Черноморске, и странной, но светлой «милой барышне» Василисе, а потом, когда-нибудь, может быть, совсем скоро, и Женьке. Да, и Женьке. Да, свою судьбу мы все выбрали сами, но все же, но все же… Женьке тоже не спалось, и она, поворочавшись, спросила: - Оля, не спишь? - Нее. - А можно тебя спросить? Тебя когда-нибудь любили? Ольга рассмеялась, и ласково-серьезным тоном ответила: - Нельзя меня любить, Женя. Ты это запомни крепко-накрепко. - Это почему нельзя. - Роковая женщина потому что. Смерть приношу всем, кто меня любит. Студент меня любил. Не наш. Эсдек. Спорили мы с ним сперва об аграрной программе. А потом он в меня и влюбился не на шутку. Его 9 января в Питере убило. Случайно, шальной пулей. А он просто посмотреть пошел. Потом грузин один в меня влюбился. Тоже студент. Его в декабре 5-го казаки на Пресне зарубили, он в грузинской дружине был. А потом матросик в Кронштадте был. Славный такой, хороший матросик. С ним я девственность потеряла. Как раз перед тем восстанием. Чего думаю, ему завтра на смерть идти, может, а я мелочиться буду. Он меня любит, и он мне не противен. Песню знаешь? «Мы сами копали могилу свою» (1)? - Конечно, знаю, - ответила напряженно слушавшая Женька. - Я ее слушать не могу. Это все на самом деле было. Им перед расстрелом генерал лопаты дал и велел рыть себе могилу. Хотели земли, вот вам земля, а волю на небе найдете. Многие из них после первого залпа живы были. И после второго. Унтера их достреливали. Как представлю, как все это было, и как им умирать пришлось, одно на уме – взрывать, взрывать и взрывать. Не будет царевым палачам прощения. Женя, задумавшись о своем, ответила не совсем в лад: - Ну и ладно, ну и пусть. Я все равно не боюсь. Нам же всем все равно долго не жить. - Ох, Женька, пропадешь ты со мной. Женька хотела ответить что-то совсем патетическое в духе «Лучше с тобой умереть, чем без тебя жить», но ограничилась тем, что с вызовом повторила: - А я не боюсь! Обе помолчали. Потом Женька слегка срывающимся голосом спросила: - А сама, Оля, ты кого-нибудь любила? Ну, так чтобы всерьез, чтобы на всю жизнь? Ольга вздрогнула и голосом, совершенно отличным от того, каким она говорила весь день до этого, сказала: - Да, любила. Она резким рывком села. - Карла. Его повесили. Неделю назад (2). Женя разрыдалась: - Олечка, родненькая, прости меня, идиотку. Как же я не поняла и к тебе с дурацкими разговорами лезла. Ольга погладила ее по волосам: - Не надо, Женя. Ничего не надо. С этим каждому из нас приходится самому. Мне приходится и тебе придется. Чуть глуше и мягче она сказала: - Между людьми – стена. Ближе тебя сейчас у меня почти никого нет, а все равно – стена. Человек рождается сам и умирает сам. И смерть товарищей переживает – сам. Ты лучше дай мне свою гадость. Женя поняла, и помчалась за папиросами и пепельницей. Ольга затянулась и сильно закашлялась. - Оля, милая, ну разве так курят. Смотри, как надо. После занявшего некоторое время процесса обучения у Ольги стало получаться, хотя с непривычки кружилась голова. Она мягко сказала: - Пойдем на крыльцо, Женя. А то спалим тут все к чертовой матери. Как были – в сорочках – они вышли на крыльцо. Ольга стала говорить – отдельными фразами. - Я ему ничего не говорила. Он мог догадываться. Догадался ли – не знаю… Он был женат – и жена его была в отряде… Я мечтала умереть вместе с ним – а умирать ему пришлось вместе с несчастным предателем (3), которого он еще и успокаивал, когда тот расплакался, увидев виселицу. Женя напряженно слушала и молчала, боясь сказать что-то, что сделает хуже. - А перед казнью он написал: Вы русские, умираете счастливыми, я умру спокойным. Я впервые его не поняла. Русские, латыши – какая разница?... Знаешь, самому умереть – это, если ты готов, не страшно – Женька кивнула. – Но провожать на смерть друзей, товарищей, любимых, и знать, что они выбрали это сами, и ты не можешь тут ничего сделать… И с этим жить. Знаешь, когда нас будут судить – другим, не царским судом, пусть вспомнят про эту муку. Ольга надолго замолчала и глядела на звезды. Затем сказала: - - Знаешь, Женька, иногда мне в голову мысли вредные лезут. Очень политически вредные и неправильные. Вот победит социализм, пройдут 100 лет, будут жить эти твои прекрасные социалистические люди, очень чистенькие такие и правильные, и будут они нас судить. В книжках своих писать – мол, грубые мы были, жестокие, злые и неправильные. Того не знали, этого не понимали. Маркса не читали, Михайловского не поняли, нетерпением маялись, через историю перепрыгнуть хотели. И кровь людскую лили как воду. Матросика моего, которого в Кронштадте расстреляли, судить будут. Маркса он не читал, а уж Достоевского и подавно, и с такой кучей ошибок писал, что иной раз невозможно понять было, что он сказать хочет. Карла, что самых дорогих ему людей на смерть посылал. Отца моего приемного, что мне дороже родного, что он женщину, которая его всю жизнь любила, не остановил, когда она на дело вызвалась, которое к виселице ведет. Саму ту женщину, что детей своих оставила и на такое дело вызвалась – как, мол, я детям своим в глаза смотреть буду, если они через 20 лет меня спросят – мама, а что ты делала, когда реакция лютовала, а партия была разбита? Нам сопли утирала? Меня, что тебя, которая мне за два месяца роднее сестры стала, - если бы у меня сестра по сей день дожила, - на смерть, если надо будет, пошлет, и глазом не моргнет? И тебя тоже, - найдут к тому времени, за что тебя осудить, успеешь ты нарушить все кантовские 10 заповедей. Так вот, Женя, будут они нас судить, нас, всех в крови и грязи, а я по такому случаю с того света приду – нет его, но по такому случаю появится, и скажу – святее этих людей не было. Нас всех святее не было. И лучше со всеми вами, корявыми и неправильными, мне было свои 23 или сколько там будет лет прожить, чем с благопристойными и прилизанными вечность. - Оленька, родная, - тихо сказала Женька, - они все поймут. Не может быть по-другому. Иначе зачем все это? - Э, неважно это все. Пусть понимают, пусть не понимают. Мы для них мир от скверны очистили, а дальше пусть они сами разбираются… - Ладно, Женька, пошли все же спать, а то просплю завтра все к чертям. Они снова легли в кровать, и Женька внезапно решительно придвинулась к Ольге, уткнулась к ней в бок, пробормотала «Холодно мне что-то», положила ей руку на плечо и уснула. Почти сразу уснула и Ольга. Проснулись они, когда было уже сильно за полдень. Ольга помянула всех чертей и предложила, не теряя времени, привести себя в порядок, быстро перекусить остатками каши, напиться чая, дообсуждать практические дела и распрощаться. Она снова была собранным волевым командиром остатков разбитой армии. Каша была съедена, чай выпит, дела на ближайшие дни дообсуждены,. Когда пришло время прощаться, Женька сказала срывающимся голосом: - Оля, ты только не смейся… Всегда, когда мы расстаемся, я до жути боюсь тебя потерять. Даже не того только боюсь, что тебя арестуют и повесят. Это само собой. Я боюсь, что ты как появилась в моей жизни из ниоткуда, так и исчезнешь в никуда. Какой-то иррациональный страх, что-то мерзкое, бабское, - она даже попыталась улыбнуться, но получилось это плохо. В порядочно зачерствевшей от постоянных потерь и не склонной к внешнему проявлению сильных чувств душе Ольги внезапно что-то перевернулось. Она положила свои руки на плечи Женьки, посмотрела ей глаза в глаза и сказала: - Ты не потеряешь меня. Никогда. Живыми или мертвыми, в раю и в аду, на земле и в людской памяти – мы будем вместе. Всегда. - Живыми или мертвыми – мы будем вместе. Всегда, - зачарованно, как клятву, повторила за ней Женька. – Иди скорей, а то я сейчас разревусь, как гимназистка. Примечания: 1). Песню «Мы сами копали могилу свою» написал в 1906 году народник В. Г. Богораз-Тан. Изначально она – о расстреле матросов – участников Кронштадтского восстания в июле 1906 года. В гражданскую войну появился несколько измененный вариант («Под частым разрывом гремучих гранат…») 2). Карл – Альберт Трауберг (1881-1908), командир Северного летучего боевого отряда ПСР, казнен 14 мая 1908 года. 3). Федор Масокин.