Хорошо умереть на заре...

Глава 6 А 15 годами ранее, в конце зимы 1893 года, ссыльный Павел Севрюк (1) стоял на кладбище села Медведицыно, что совсем недалеко – 800 верст – от Иркутска. Он стоял над могилой своей жены, тоже ссыльной, Надежды (до крещения – Эсфирь) Поляковской, умершей два месяца назад при родах вместе с их новорожденным сыном, и который раз думал, что решение есть, и оно заключается в охотничьем ружье и одном патроне. Простите, погибшие товарищи, прости, обездоленный народ, но у каждого человека есть свой предел терпения, и мой уже на исходе. Было Павлу тогда 42 года, из них 7 лет он прожил в подполье, а 11 – в тюрьме и на каторге, с которой вышел три года назад. Павел Севрюк родился на севере Черниговской губернии, в черниговском Полесье. Его отец, отставной офицер, получивший несколько серьезных ран в кавказских войнах, владел 50 десятинами земли, из которых 20 занимал одичавший сад. Сад можно было, конечно, срубить, и пустить эту землю под распашку, но сад был дорог старому Севрюку по сентиментальным воспоминаниям детства. Крепостных у него не было (старый Михей с его семьей не в счет, потому что Михей иногда умел так разговаривать с Петром Севрюком, что посторонний и не понял бы, кто кому хозяин), поэтому с землей приходилось возиться самим, иногда нанимая работников. Не будь у старого Севрюка офицерской пенсии, жить пришлось бы совсем плохо. Поэтому сыновья старого Севрюка, Павел и его старший брат, тоже Петр, хотя и были дворянами, с детства умели пахать, косить и возиться со скотиной (2) Хозяйство легло на старшего брата, после того, как братья в 1871 году бросили жребий – кому из них идти в революцию, а кому оставаться на хозяйстве с родителями, во всяком случае, пока последние живы. Жребий идти в революцию выпал младшему брату, старший посмотрел на него – и сказал: Ну, смотри, не подведи. За нас обоих бороться будешь. Их отец был верен богу, царю и отечеству, но он был правильным и честным человеком, и, будучи в отставке, любил читать Евангелие. Евангелие было первой книгой Павла Севрюка, а слова «несть выше, кто душу свою положит за братий своих» остались для него ведущим жизненным принципом до конца, даже когда в бога верить он перестал. Еще Павел Севрюк очень любил до конца жизни послание апостола Иакова с его «Горе вам, богатые, ибо отняли вы у работника плоды труда его». Старый Севрюк, служака, верный богу и царю, был правильным человеком, и правильными людьми учил быть и своих сыновей. Но мир вокруг был устроен неправильно, и основан на лжи, лицемерии, поедании сильными слабых. Оставалось либо менять себя – т.е. превращаться в хищника или в овцу, либо менять мир. Братья Севрюки решили, что последнее будет правильнее. Моральную основу их выбору дало Евангелие, рациональное обоснование выбора они нашли в «Современнике» и «Русском слове», у Чернышевского, Добролюбова и Писарева. К 20 годам, как раз, когда во Франции громили Парижскую Коммуну, окончательный выбор Павлом Севрюком был сделан. К тому моменту он учился в Киевском университете, где и познакомился с Мишкой (3), ставшим на 8 лет его ближайшим другом, соратником и вождем. Дальше было всякое. Была пропаганда в плотницких артелях в Киеве. Была совместная с Мишкой поездка в Европу, где они, подрабатывая, когда кончались деньги, чернорабочими, общались с остатками Первого Интернационала (его бакунистского крыла) и даже, набравшись наглости, съездили к самому Бакунину – впечатление от той поездки осталось у Павла Севрюка на всю жизнь. Было возвращение в Россию и почти немедленный переход на нелегальное положение, когда они узнали, что ими уже всерьез заинтересовалась полиция. Была «киевская коммуна», прославленная в обвинительном акте по процессу 193-х как притон разврата, хотя разврат там, по меркам начала 21 века, был весьма скромный. Было хождение в народ – в компании все с тем же Мишкой и Васькой Фишером – этого последнего осудят по процессу 193-х, и он умрет в ссылке в начале 80-х. Как-то Павла, отбившегося от компании, даже задержали жандармы, но спропагандированные им крестьяне, в хате которых остановились переночевать два жандарма, заперев арестанта в погреб, жандармов хорошо напоили, а ночью отворили засов. Павло тогда не удержался – ему было всего 23, и перед уходом начертил на стене погреба лодочку, а уходя, затворил опять засов (4). Казацкие песни и легенды, наряду с Евангелием, сыграли важную роль в формировании его личности. Дальше была поездка в Герцеговину и участие в тамошнем восстании против турок, Потом он вернулся обратно, и узнал, что Мишка, сколотив группу «южных бунтарей», готовит новую гайдамаччину. Мишка в своих воспоминаниях, написанных через 20 лет в эмиграции и прочитанных Павлом Севрюком уже в начале 20 века, сильно сомневался, что из этого вышло бы что-нибудь, кроме бессмысленного кровопролития. Но Павло до конца жизни был уверен, что будь тогда у них еще немного времени для подготовки, запылала бы вся Украйна, а за ней – вся Россия. Однако внезапно в эти края по их души приехал известный предатель, выдавший «киевскую коммуну», Горинович. Гориновича жутко изувечили Хома и Женька (5). Увечить они не хотели, хотели убить. Но убивать все они тогда еще не умели, этому искусству тоже надо учиться. Хому повесят в декабре 1879-го в Одессе, Женька же станет марксистом и будет вместе с Павлом на Карийской каторге. Отношения у них там будут холодные, потому что Женька станет неразлучным адъютантом полупредателя Дмитра – Якова Стефановича. Павлу же всегда склонный к иезуитизму Дмитро нравился намного меньше, чем прямолинейный и искренний Мишка. Изувеченный Горинович расскажет властям все, что знал – а узнать он успел много, и им всем придется срочно скрываться и разъезжаться. Дальше будут муторные и тяжелые полтора года случайных заработков без надежных документов и без политической перспективы, но в конце 1877 года на юг окончательно перебрался Валерьян, и начался последний год жизни молодого Павла Севрюка на воле – год южного Исполнительного комитета, и наконец-то начавшейся прямой борьбы против самодержавия с оружием в руках. Павел уйдет в новую жизнь с головой, хотя его будет иногда смущать немаловажный для искреннего бакуниста вопрос – а как соотносится то, что мы делаем, с идеей всенародного крестьянского восстания? Вместе с Валерьяном и Иваном Ивичевичем, удалой сорви-головой, кому и чужая, и своя жизнь – копейка, Павел будет участвовать в покушении на киевского прокурора Котляревского, когда до них дойдут слухи, что по приказу Котляревского политзаключенных-женщин раздели догола в присутствии жандармов. Затем он вместе с Семеном, Михайлой (6) и Сашей Квятковским предпримет попытку вооруженного освобождения Войнаральского под Харьковом. После этой попытки Соня Перовская будет орать на них «Почему стреляли плохо? Почему не гнались дальше?». У и так раздраженного неудачей Павла чуть было не вырвется «Сама бы и стреляла», - но более сдержанный Михайло, заметив его состояние, успеет дернуть его за руку. Кончится для Павла все это 11 февраля 1879 года, когда в домик на Большой Фундуклеевской, где те из них, кто еще был на воле – Валерьян и его жена уже были арестованы – собрались справлять масленицу, закупив водки и закуски и пригласив сочувствующих делу социализма девиц, - явилась полиция во главе с Судейкиным. Полицейские были в кольчугах под мундирами, и пули будут отскакивать от них. Только пуля, пущенная одному из жандармов прямо в лоб, сразит того наповал – и выстрел этот сделает Людвиг Брандтнер, совершенно не удалая сорви-голова, серьезный, скромный и сдержанный немец-столяр из Харькова. Дальше полицейские отступят, и братья Иван и Игнат Ивичевичи, смертельно раненые, будут лежать в лужах своей крови, и умирающий Иван будет кричать товарищам «Кончатся патроны – вы их ножами, братцы, ножами!». А Людвигу Брандтнеру пулей перебило руку – его так и повесят через три месяца, с рукой на перевязи, он попытается уйти через сад, но упадет, потеряв сознание, когда дойдет до забора. Одним из двух самообвинений Павла (о втором – потом) до конца жизни будет, что в кровавом хаосе того рокового вечера он упустил из вида Людвига и не помог тому уйти через сад и забор, да заодно и не ушел с ним сам. Мишку и его неразлучную Марусю Ковалевскую арестуют в тот вечер в другом месте, а на улице задержат Володьку Свириденко – удалую сорви-голову. Суд будет через три месяца, Валерьяна, Людвига и Свириденко (назвавшегося другой фамилией, чтобы о его смерти дольше не узнала старушка-мать) приговорят к смертной казни, остальных – к многолетней каторге. В ночь перед казнью смертники будут сидеть в отдельных помещениях полуподвала, а в соседних камерах того же полуподвала будут Мишка и Павел Севрюк. Всем все было слышно. Слышно было, и как недалеко от тюрьмы почти до вечера стучали топоры, строя виселицу. Валерьян попросит Мишку спеть из Беранже – «Песню о старом капрале» - мысль о виселице Валерьяну была отвратительна, и он мечтал о расстреле. Но по личному приказу царя расстрел им всем заменили на виселицу. А через двор, в женском отделении сидела жена Валерьяна, Софья Лешерн фон Гецфельд. Сперва ее вместе с ним приговорили к расстрелу, но ему расстрел заменили виселицей, а ей – каторгой, лишив счастья погибнуть вместе с любимым человеком. Сперва они перекликивались через двор о содержательных вещах шифром – сто сорок пять ноль ноль два три! – двести тридцать семь тринадцать ноль девять! – пойми, кто знает, - , а потом, когда обо всем было переговорено, просто иногда слышалось в майской киевской ночи нежное, последнее и прощальное: - Соня! - Валерьян! А что было утром, когда Валерьяна, Людвига и Володьку вывели из камер и они стали прощаться с теми, кто оставался жить, Павел Севрюк своей приемной дочери не рассказывал. Добыв уже в начале 20 века, когда он с Неонилой жил в Петербурге, изданные в 1896 году в эмиграции Мишкой его воспоминания, прочитал их и отдал с закладкой на соответствующей странице Неониле. Прочитав, она поняла, что страницы, написанные совсем не писателем Дебагорием-Мокриевичем о последней ночи Валерьяна Осинского и его товарищей – это одна из самых сильных и страшных вещей в мировой литературе, и что виновник создания таких литературных шедевров, т.е. царское самодержавие, должен получить заслуженную награду. По дороге на каторгу Павел Севрюк, по договоренности с Мишкой, бежал, как и этот последний, методом «сменки» (7), часто практиковавшемся уголовными, но если Мишка сумел в конце концов добраться до Москвы, а оттуда, не найдя общего языка с народовольцами, перебраться за границу, то Павел вскоре был схвачен, избит и довезен до Карийской каторги. В 1882 году он участвовал в коллективном побеге с Карийской каторги, но все 8 бежавших были схвачены. После этого Павла Севрюка, вместе с другими самыми непримиримыми и склонными к бунту и побегам карийцами, отправили через всю Россию в Алексеевский равелин. Там он пробыл год и стал выглядеть живым трупом. По прихоти бюрократии, нескольких карийцев через год опять вернули на Кару, а не отправили вместе с другими заключенными из Алексеевского равелина в Шлиссельбург. Благодаря этому Павел Севрюк тогда выжил. Его вынесли из равелина трупом, но во время занявшей долгие месяцы обратной этапной дороги под летним солнышком он оправился, хотя его здоровье никогда не стало прежним. Эпоха бури и натиске на Каре закончилась. На несколько лет наступило затишье, пока в конце 1888 года на женской каторге не начала разворачиваться цепочка событий, кончившихся Карийской трагедией. Павел Севрюк был среди тех непримиримых на мужской каторге, кто принял яд, чтобы умереть вместе с Надеждой Сигидой, Марией Ковалевской, Марией Калюжной и Надеждой Смирницкой. Яд, однако, успел выдохнуться. Вторым самообвинением Павла, мучавшим его до конца жизни, было то, что он не выпил на следующую ночь вторую, воистину лошадиную долю яда, как сделали Сергей Бобохов и Иван Калюжный. Справедливость требует признать, что после первой дозы яда он был в таком состоянии, что не мог даже дойти за второй порцией. В начале 1890 года, после трагедии, Карийскую каторгу расформировали, и тех заключенных, кому оставалось не больше нескольких лет, раньше срока отправили на поселение. Среди них был и Павел Севрюк. Сперва ему здесь было хуже, чем на каторге. На каторге он был среди товарищей, здесь – один. «Народная воля» была окончательно разбита, бежать было не к кому и не для чего. Он возился с хозяйством – полученные в детстве навыки крестьянского труда пригодились, читал случайные книги и пробовал писать о теории социализма. Перечитывая написанное, он всегда убеждался, что теоретик из него никакой, и что написанное им ничего не стоит. Так продолжалось несколько месяцев, пока в Медведицыно не появилась политическая ссыльная Эсфирь Поляковская, небольшого роста милая девушка с огромными и печальными карими еврейскими глазами. Она была на 15 лет младше Павла и принадлежала к другому, чем он, революционному поколению, - последняя, оржиховская «Народная воля» (8), дело таганрогской типографии и т.д. Свой небольшой каторжный срок она отбывала не на Каре, и о Карийской трагедии и о гибели своей лучшей подруги – Надежды Сигиды - узнала post-factum. Первым вопросом, с которого она начала серьезный разговор с Павлом, было: не считает ли он, как старый и заслуженный революционер (вот я уже и старый! – подумал он, ему было 39), что она, Эсфирь, должна умереть вслед за товарищами, своей смертью доказавшими несломленность революционного духа. Павел стал ее отговаривать – больше вреда самодержавию мы причиним живыми, не все еще кончилось, - и отговорил. К ней он впервые испытывал нежность, чуждую в общем-то его военной натуре. Они полюбили друг друга и стали мужем и женой. Сперва фактически, а потом формально. Чтобы получить возможность обвенчаться, она даже приняла православие. Единственное в жизни Павла Севрюка полноценное личное счастье продолжалось два с небольшим года. Потом его жена умерла вместе с их новорожденным сыном, и счастье кончилось. Осталась черная пустота, которая засасывала в себя Павла, и ему требовалось все больше усилий воли, чтобы не использовать не по назначению охотничье ружье… Примечания: 1). При чтении этой главы читатель, если таковой вдруг найдется, должен иметь в виду, что жизнь Павла Севрюка включена в реальную историю революционного движения 1870-1880-х годов, и все события политического характера, описанные в главе, происходили на самом деле. Биографии Павла приданы черты биографий разных народников-южан, но что в ней от кого, разъяснять здесь нет смысла. 2). Это все – из биографии Владимира Дебагория-Мокриевича, только последний – не с Черниговщины, а с Подолья. 3). Мишка – революционное прозвище Владимира Дебагория-Мокриевича, лидера южных бунтарей. 4). По преданиям, казаки, знавшиеся со сверхъестественными силами, умели убегать из самых хорошо охраняемых застенков, нарисовав на стене лодочку и уплыв на ней. 5). Хома – революционный псевдоним Виктора Малинки, Женька здесь - революционный псевдоним Льва Дейча. 6). Семен – здесь революционный псевдоним Александра Баранникова, Михайло - революционный псевдоним Михаила Фроленко. 7). Что это такое – см. воспоминания Дебагория-Мокриевича. 8). После ареста Германа Лопатина в октябре 1884 года и массовых арестов, вызванных неконспиративностью Лопатина, таскавшего с собой записную книжку, 20-летний одессит Борис Оржих сумел реорганизовать остатки партии, главным образом на юге. Благодаря ему «Народная воля» продержалась еще 2 года. Жизнь умершего в 1947 году в Чили Бориса Оржиха достойна отдельного авантюрного романа.