Хорошо умереть на заре...

- Простите меня, милые братчики, что не отомстил я за вас клятым ворогам (1). И ты прости, Маруся, что не умер я вместе с тобою, а умру вместе с нею, - к Марусе Ковалевской Павло был явно неравнодушен, но она была женой лучшего друга и боевого соратника, поэтому представляла безусловное табу. Впрочем, Мишка к 1889 году уже 8 лет был в эмиграции, и жил в Болгарии с новой женой. Поэтому переписка между Павлом Севрюком и Марией Ковалевской, сидевшими в мужской и женской частях Карийской каторги, принимала все более теплые тона, и не произойди того, что произошло, доживи Маруся до поселения, между ними могло быть всякое. Но – не судьба. Решение было принято. Дождаться весны, мая-июня, и если за это время ничего не произойдет, то так тому и быть. Приняв решение, Павел впервые за проклятые два месяца ощутил на душе легкость, и с интересом посмотрел на окружающий мир. Недалеко от могилы Эсфирь кого-то хоронили. Любопытства ради он решил подойти туда и по дороге спросил запоздавшую на похороны старушку: - А кого хоронят, бабушка? - Да Устинью Соломину. Мужика у ней о тот год хозяин в тайге задрал, а надысь и она богу душу отдала. Дочь осталась, осьми год нету. Близкой родни нету, в куски пойдет. Могилу уже засыпали землей, рядом с могилой стояла белобрысая худая девочка и смотрела на мир, в котором она осталась совсем одна. В душе Павла что-то тронулось, и он, неожиданно для самого себя, коснулся рукава тоже стоявшего рядом с могилой старосты села Прохора Зыкова, удивительно хорошего для своей должности мужика. - Слышь, Данилыч, а если я мир попрошу ее мне в приймы отдать, мужики отдадут? Данилыч на минуту задумался над неожиданным предложением, а потом решительно сказал: - Забирай, Петрович, ей-богу, забирай. Пропадешь ты один. Не можешь ты для себя жить. Тебе для других надо. Я тебя знаю. Потом задумался и добавил: -Я б ее и к себе забрал. Не чужая она мне, Мого брательника жены троюрной сестры дочь. Десятый год пошел, как они, брательник-то мой с женой, в бане угорели. Года после свадьбы не прошло, ажно дитёв еще не родили. Я бы забрал, да баба моя не велит. Своих семь душ, куды уж осьмую… Потом он еще подумал, и сказал: - А коль скоро ты, Петрович, сироту забираешь, то забирай и избу со всем добром. Родни-то все одно нету. Верно я говорю, мужики? - Да сколько там добра-то…, - среагировал один из мужиков. - Ты, Петрович, не сумлевайся. Изба хоть малость и разваленная, да справная. А ежли с переделкой что помочь надо, мир завсегда поможет, не сумлевайся. Нечего тебе с сиротой по углам ютиться. Верно я говорю, мужики? - Поможем, как не помочь. Не звери, чай, - ответили мужики. - Ну что, Неонила, пойдешь к политическому в приймы? – проформы ради Прохор Зыков спросил саму сироту. - К политическому? Это которые царя убили? Пойду. Куда мне деваться-то, дяденька Прохор, - не по-детски серьезно согласилась Неонила. - Спасибо вам, мужики, - поклонился миру Павел. - Слышь, Агарфья, - уже с другими интонациями в голосе обратился Прохор к соседке Соломиных, - а ты немедля верни на место то, что из того дому взяла. То ись кочергу и ухват. Грех сироту обижать. А не вернешь – ты меня знаешь, Агафья. - Она у нас еще чугунок взяла, - опять с недетскими интонациями сказала Неонила. Все рассмеялись, хотя место для смеха было совсем неподходящее… …Так жизнь Неонилы повернула в совершенно неожиданную колею. Примечания: 1). Проклятым врагам (укр.).