Хорошо умереть на заре...

Таня легла в одной комнате, а Неониле постелила в другой. Неонила знала, что утром ее ждет кошмарное пробуждение, которое будет платой за счастливый сон. Такое не раз бывало с ней в последнее время, если за день в голову слишком часто приходили воспоминания. Тогда ночью к ней приходили товарищи – и до утра они были живые. А проснувшись, она вспоминала, что их уже нет. Решив, что в эту ночь этого все равно не избежать, она перед тем, как улечься в постель, зажгла лампу и вытащила из сумочки фотографию. Таская с собой все последние месяцы эту фотографию – ее переслала ей уже в Сибирь Кыся – Неонила нарушала правила конспирации, но те, кто тогда сфотографировался вместе, нарушили их еще больше. К тому же Неонила была убеждена, что теперь, если ее арестуют, то виселицы ей все равно не избежать, поэтому семь бед – один ответ. А главное, расстаться с фотографией было выше ее сил. На фотографии были две девушки и три парня – веселые, смеющиеся, живые. Фотография как фотография – для тех, кто не знает, какая судьба ждет этих людей. Фотография была сделана где-то в начале октября прошлого 1907 года. Одной из девушек, Толе Рогозинниковой, жить тогда оставалось две недели. Ее повесят 17 октября 1907 года, через два дня, после того, как она застрелила начальника Главного тюремного управления Максимовского. Кысе, Лизе Лебедевой, и Лене, Леониду Синегубу жить оставалось4 с половиной месяца – до 17 февраля 1908 года. Федор Масокин будет арестован в октябре 1907 года, станет предателем, и сейчас, в апреле 1908 года будет ждать суда и приговора. Его приговорят к смерти и повесят с Карлом в мае 1908-го, но разглядывая в который раз фотографию месяцем ранее, Неонила этого еще знать не может, хотя и понимает, что Масокина ничего хорошего не ждет – ни в каких смыслах. Генерал Газенкампф, который будет утверждать смертные приговоры по делу Трауберга и его товарищей, помилует инженера Белоцерковца и Елену Иванову. О помиловании Трауберга речь идти не могла – да и сам Карл воспринял бы такое помилование как оскорбление, - а вот Масокину Газенкампф утвердит смертный приговор. Генерал был военным человеком и предателей не любил. Лена Иванова воспримет отмену для себя смертного приговора как плевок в душу – я была с Карлом, и должна умереть вместе с ним! Свой второй смертный приговор, тоже не приведенный в исполнение, правая эсерка Елена Иванова получит от большевиков в 1922-м году. А вот в третий раз, в навеки проклятом 1937-м, помилования для так и не согнувшейся перед новыми тиранами Елены Ивановой уже не будет… Но в апреле 1908-го года ни Неониле, ни кому-либо еще такая судьба не могла померещиться в самом страшном кошмаре… Пятым на фотографии, которую на сон грядущий разглядывала Неонила, был боец отряда по имени (или псевдониму, она не знала) Леонид. Что с ним стало после того, как он ушел из отряда, она не знала – причем ни жандармы, ни историки не узнали этого тоже… Положив, наконец, фотографию обратно в сумочку, Неонила легла спать…(1) - Кошечка – ну какая я вам кошечка? С чего вы все взяли, что я кошечка? – с деланным возмущением рассмеялась Кыся. Она была живая и стояла совсем рядом . - С чего мы именно с ней так сдружились? – подумала Неонила. Да, обе сибирячки, хотя мое Медвидицыно по сравнению с ее Якутском – почти как Крым по сравнению с Медведицыно. А дальше, без переходов, Кыся уже не смеялась. Это был отрывок из другого их разговора: - Знаешь, когда я прочитала о кишиневском погроме, я всю ночь проревела… Неужели люди могут быть настолько жестоки? Нет, этого нельзя оставить безнаказанным, нельзя! Если оставить все это безнаказанным, то себя уважать не будешь…(2) Сколько ей было в 1903-м году, во время кишиневского погрома? 16? … Девушки, плачущие всю ночь из-за жестокости мира, встречаются иногда и в начале 21 века, но девушки, берущие бомбу и револьвер, чтобы с жестокостью мира покончить, из него исчезли – чтобы когда-нибудь вернуться. …А вслед за Кысей все стали приходить к ней один за другим… …_Вот добудем сейчас землю и волю, поедешь ко мне в село? Свадьбу справим, все село гулять будет. Коммуну создадим, как этот, этот, как его…писал. А это был Кузьма Мячиков, тот самый славный кронштадтский матросик, с которым она переспала тогда перед восстанием в июле 1906-го. Ничего она ему тогда не сказала, кроме короткого – доживем – увидим, а про себя подумала: - Милый мой, милый! Какая свадьба, какая коммуна, какое село? Мы все обречены. Другие, не мы, будут гулять свадьбы и создавать коммуну. А мы – для них в землю перегноем. Хорошие урожаи из нас будут! - Али не любишь! - Все хорошо, милый, все хорошо, - да, все хорошо, через несколько дней мы умрем, и свадьба не понадобится. И уже про себя: - Господи, как скучно! Любишь-не любишь? Хороший ты, славный, делу революции преданный – и этого достаточно. По селу Неонила иногда жутко тосковала, но знала, что возврата в село ей не будет – ни в родное Медведицыно, ни на Тамбовщину к Кузьме Мячикову. О селе она могла тосковать, жить бы в нем уже не могла… И из чуть более давнего, из 1904-го года. - Ваша субъективистская теория, товарищ Неонила, противоречит принципам исторического монизма и диалектического материализма, - это эсдек Миша, говорит и смотрит на нее влюбленными глазами. Господи, почему он такой скучный! Почему это мне хочется его за волосы дернуть, а должно бы – ему – меня. - Вся ваша диалектика, товарищ Михаил, выдумана Гегелем, а Гегель был реакционером, мракобесом, врагом революционного социализма и прислужником прусского самодержавия. Так что – только позитивная наука, - и про себя тогда - какие умные слова крестьянская девочка выучила. Почему мне даже его сейчас так жалко, этого марксистского начетчика-недотепу? И вдруг Карл – не надо, Карл, не надо, не приходи, ты еще живой – как скажешь, я потом к тебе часто приходить буду, а пока скажи только, ты не жалеешь? - Ты спрашиваешь? Мне редкостное счастье на долю выпало – жить и умереть со всеми вами. Жить по совести и умереть за правое дело. - А если не умрешь сейчас? Если увидишь, что дальше будет? Не пожалеешь? - А что дальше будет? - Придет время – узнаешь. - Сколько у нас у всех времени? - Ты свою любимую присказку забыла? Кукушка-кукушка, сколько мне еще жить? – Много, всю жизнь. Карл уходит и появляется Толя: - Лучше вспышкой сгореть, чем колодой гнить. - Мы сгорим, кто побеждать-то будет? - это уже я ей. - Народ победит, народ. Мы для него дорогу расчистим. И она поет своим прекрасным голосом – какая певица из нее могла бы выйти, не выбери она алую гвоздику, смерть в борьбе за справедливое дело – поет одну из наших любимых: - Смело, друзья, не теряйте Бодрость в неравном бою!... А потом, вместо всех них появляется мужичок с рыжей бороденкой: - Барышня, не убивайте, не убивайте, барышня! У меня дети. - У Звонарева тоже дети. А ты его – за сотенную продал, - с омерзением говорит ему Авдей. Где Авдей сейчас? Слухи ходили, что на каторге, может, выживет. - Товарищи! Барышня! Не убивайте! Бес попутал! И она, Неонила, поднимает браунинг… Это было в октябре 1906 года. После кровавого июля она, Неонила, металась по разным губерниям, ища, где можно снова начать то, что не удалось в Кронштадте и Свеаборге – начать народное восстание. В одной из поволжских губерний она нашла по явке местный летучий отряд ПСР – точнее, то. что от него оставалось. Оставался от отряда один Кирилл, фанатичный революционер из вечных студентов, немало удививший ее безоговорочным одобрением взрыва в Аптекарском переулке, после которого он, Кирилл, всерьез задумался о своем переходе к максималистам. Самой Неониле публичное осуждение ПСР самой громкой боевой операции максималистов не понравилось, но и восторга от операции она не испытала. Много посторонних жертв, а Столыпин – живехонек. Не так надо работать, товарищи. Еще месяц назад все здесь было иначе, эсеровская летучка находилась на подъеме и имела грандиозные планы – от убийства местного губернатора, регулярно поровшего бунтующих крестьян, до восстания. Во главе летучки стоял Александр Золотницкий, старый и опытный революционер 26 лет от роду, начинавший свою деятельность в марксистском подполье в конце 90-х, но, раздраженный преобладанием в марксистской среде того периода презренного экономизма, ушедший к эсерам, попавший в ссылку в 1903-м, а в 1905-м много чего успевший сделать в Сибири, после же того, как революция в Сибири была задавлена карателями Ренненкампфа и Меллер-Закомельского, перебравшийся в Поволжье. Для реализации грандиозных планов требовалось оружие, но оружие, по мнению рабочего - боевика из летучки Фомы Звонарева, можно было легко достать на оружейном заводе в Зареченске в соседней губернии, где сам Звонарев раньше работал. В Зареченск отправились втроем – Звонарев, Золотницкий и совсем юный конторский служащий Костя Филин. Звонарев обратился к своему приятелю и куму, рабочему с оружейного Акиму Пахомов. Через день всех троих арестовали. Было царство военно-полевых судов. В результате еще через два дня Золотницкого и Звонарева повесили, а Косте Филину как несовершеннолетнему дали каторгу. После этого летучка Золотницкого стала разваливаться. Город был маленький, хотя и губернский, все, кроме Золотницкого, были легальными, и разобраться, с кем общались Звонарев и Филин, полиция могла без особых усилий. Поэтому Кирилл, возглавивший летучку, приказал всем уезжать из города, а сам жил между небом и землей, скрываясь в лесах, и связь с внешним миром поддерживал через сочувствующую делу революции старушку, ненавидевшую самодержавие с тех пор, как ее дочь умерла в ссылке в далеком 1885-м году. К этой-то старушке и была у Неонилы явка, и она же свела ее с Кириллом. У Кирилла все мысли сейчас сводились к одному – отомстить за товарищей. Все остальное – потом, если останемся живы. Кому мстить, было почти понятно. Как сумел передать из тюрьмы Костя Филин, полиция слишком много знала, чтобы считать, что их арестовали в результате наружного наблюдения. Значит, с высокой вероятностью выдал их Аким Пахомов, но это надо было проверить, для чего требовалось поехать в Зареченск. Денег на поездку и связанные с ней расходы у Кирилла не было, у Неонилы какие-то деньги были, поэтому она появилась очень кстати. В Зареченске – небольшом рабочем городе, стоявшем среди дремучих лесов и славным только своим оружейным заводом, они направились к Авдею – рабочему, связанному через покойного уже Звонарева с эсерами. Авдей подтвердил, что да, после ареста товарищей Аким Пахомов пропал с завода на несколько дней, потом появился как ни в чем не бывало – появился в новых сапогах. Так что есть у него на Акима сильнейшее подозрение. - Я бы эту гниду своими руками задушил, вот этими вот руками – Неонила посмотрела, руки у Авдея были внушительными – да решил подождать, что партия скажет. А то мало ли вдруг, может, ошибся я. Переговорив несколько раз с Авдеем и поизучав город, Неонила предложила план. - Ты в воскресенье к нему с утра зайди и скажи, что эсеры местные собрание проводят, где дровяные склады. Барышня к ним из центра приехала, очень важная такая барышня, - Неонила рассмеялась, - важные дела предлагать будет. А без него, без Акима, важные дела – ну никак. А мы с Кирюхой его там ждать будем. Поговорим по душам. - А если не клюнет? – спросили в один голос Авдей и Кирилл. - Клюнет. Денег еще от полиции захочет. - А если полицию сразу на вас наведет? – задал вопрос Авдей. - Ты его от себя не отпускай. Сразу веди. И, как я его с твоих слов поняла, сразу не наведет. Жадный он. Делиться не захочет. - А вдруг поймет и испугается. - Не испугается. Глуп он, чтобы бояться. Глуп и туп. -Что в нем Фома нашел? – спросил Кирюха. - Так земляки они. С одного села. В малолетстве вместе по девкам бегали и с парнями из соседнего села дрались, - пояснил знавший местную ситуацию Авдей. Все произошло идеально гладко. Неонила с Кириллом ждали в сарае, Авдей завел туда Акима Пахомова, и вдруг сильным ударом свалил его на землю. А Неонила с браунингом в руках, задала вопрос: - Вот скажи нам, Аким Пахомов, сколько ты за Золотницкого и Звонарева получил? - По сотенной за душу. – по-рабьи покорно ответил Аким, привыкший отвечать, когда его спрашивают люди, власть имеющие. Неониле стало противно. Она ожидала упорного запирательства и к тому же, зная местные расклады только с чужих слов, в справедливости своих подозрений не была до конца уверена. И уж совсем начистоту, не до конца уверены в них были и Авдей с Кириллом. А дальше Аким Пахомов ползал по полу, а Авдей говорил, отводя душу, что рабочие, продающие своих братьев за сотенную, хуже фараонов и убивать таких рабочих надо нещадно. - Пора заканчивать, Кирюха, - тихо сказала Неонила Кириллу. Тот кивнул, и приготовился стрелять. Неонила мягко отодвинула его, затем столь же мягко отодвинула Авдея, и выстрелила предателю в голову, после чего сказала товарищам: - Вы оба сейчас в таком состоянии, что по обойме бы в него разрядили, и все равно не добили бы. И добавила: - Самая распоследняя мразь имеет единственное право – на легкую смерть. - Ну и баба! – восторженно крякнул Авдей. Кирилл осуждающе посмотрел на него за подобный комплимент. Потом Авдей написал на листке бумаги большими буквами: «Собаке – собачья смерть!»,, - писал он грамотно, но было видно, что молот для него привычнее письменных инструментов. Бумагу оставили рядом с убитым… Собственно, эта история, когда Неонила рассказала ее Карлу, знавшему, впрочем, о ней и из других источников, стала для Карла решающим аргументом, что ее можно принимать в отряд. Решающим для него было при этом не то, что она убила, а как убила… Авдею после произошедшего места в Зареченске не было, он решил ехать на Урал, где бродили рабочие партизанские отряды. На прощанье все трое долго стояли, обнявшись… Пути Неонилы и Авдея пересекутся в 1918-м году, когда они будут на разных сторонах фронта – он правый эсер – учредиловец, она – левая эсерка… С Кириллом (я даже не узнала его фамилии!) она поехала тогда в Петербург и даже несколько раз переспала с ним. Не из любви, из жалости. От него шибало обреченностью. Сашка Золотницкий был его лучшим другом и Учителем, давшим смысл до того достаточно хаотичной и бестолковой (как можно было судить по его собственным рассказам) жизни Кирилла – и пережить его надолго Кирилл не собирался. Он звал ее к максималистам, она отказалась. Так они расстались. Она осталась в Петербурге, где вскоре связалась с Карлом, он поехал на юг, где вскоре, после нескольких славных дел, проходящих под рубрикой не сильно любимого Неонилой фабричного террора, погиб так, как только можно мечтать, - застрелил в крупном южном городе полицмейстера, в октябре 1905-го года организовавшего там грандиозный еврейский погром, затем, отстреливаясь из двух револьверов, убил двух и ранил трех полицейских, а последнюю пулю пустил себе в сердце… В период взросления девушки нередко пытаются представить, каким будет человек, которого они первого полюбят. Неонила же на заре туманной юности иной раз обдумывала, кем будет человек, которого она первого убьет. Первый человек, которого она – достоверно и точно именно она – убила, оказался не фанатичным и беспощадным рыцарем самодержавия и не погрязшим в грандиозных пороках лютым зверем, а мелкой мразью, за сотенную продавшим на виселицу друга детства. И никакой жалости к нему не было. На таких, как Аким Пахомов с их жадной тупостью и тупой жадностью, Российская империя держалась еще больше, чем на лютых зверях в человечьем обличье. Радости не было тоже. Возмездие нужно и необходимо, без него мир станет адом, но отрада от него печальна. Можно и нужно убить предателя, но сгубленные им все равно не воскреснут… - Тебе скоро пора вставать, Нила – это снова была Кыся. Рядом с ней стояла и улыбалась Лида. На этот раз на шеях у обеих были багровые полосы. Чуть дальше стояли Лебединцев и Карл, и разговаривали о своем. Странно было то, что Карл говорил на своем латышском, а Лебединцев – на итальянском (3), но оба, судя по всему, прекрасно понимали друг друга. - Подождите, не уходите, - попросила Неонила. - Мы будем с тобой всегда – мягко улыбнулась Кыся, Лебединцев – на шее у него тоже была багровая полоса – и Карл при этих словах кивнули. - Да не убивайся ты так по нам всем, - все с той же очаровательной улыбкой продолжала Кыся. – Знаешь, все это на самом деле не так страшно и не так больно, как кажется. Неонила ждала, что Кыся продолжит – скоро сама узнаешь, но Кыся этих слов не сказала. Лида рассмеялась: - Знаешь, мне перед этим, ну, перед этим вот, очень хотелось шоколадку, а ее не дали, - ее голос принял интонации обиженного ребенка, не получившего сладкое (4). - Когда все кончилось, - продолжила Кыся, - наши тела бросили в прорубь. Как уж там Женька говорит – тело – всего лишь тело – откуда она знает про Женьку, она не может знать про Женьку – Теперь их едят рыбы, рыб будут есть люди, круговорот вещества в природе, ничто не исчезает в никуда. - А души? – спросила Неонила. - Лида, скажи про души. У тебя лучше получится, - попросила Кыся Лиду Стуре. Лида задумалась, как бы сказать точнее: - А души – в Вечности. В людской памяти. Знаешь, Нила – ты только не пугайся – наша революция не будет последней. Путь к свободе и справедливости – тернист и долог. Будут новые революции – и новые контрреволюции будут тоже. Будут эпохи девятого вала – и эпохи мертвого штиля. Эпохи доблести – и эпохи цинизма. Эпохи героизма – и эпохи продажности. Но пока остается память – еще ничего не кончено. Придет время – она снова поведет отряды. - Тебе пора вставать, Нила, - снова мягко сказала Кыся. – Но мы будем с тобой всегда. Все. Они обняли ее все по очереди – Кыся, Лида, Лебединцев, Карл – от объятия Карла ее сердце забилось, Карл, зачем ты здесь, ты же еще живой? – он ничего не ответил – и ушли… - Тебе пора вставать, Нила, - обнимала ее Таня. – Да что с тобой, ты вся в холодном поту? - Все хорошо, Танечка, все хорошо, - Неонила не любила, чтобы ее жалели. Потом, чуть помолчав, сказала: - Знаешь, я не хочу, чтобы и ты мне снилась. Уж лучше я тебе. Таня все поняла – за эту способность мгновенного понимания Неонила ее и любила – и ответила: - А меня тебе не жалко? - Именно что жалко. - Пожалела! Чтобы ты ко мне во сне являлась. Хватит с меня моих крестьян и пресненских рабочих. Поэтому, Нилушка, нам придется умереть вместе, чтобы никто никому не снился. Примечания: 1). Фотография приведена в книге Г. Кана «Грозя бедой преступной силе…» 2). Это было на самом деле, как и слова «Какая я вам кошечка». 3). Карл – Альберт Трауберг – латыш. Для Всеволода Лебединцева итальянский язык стал вторым родным. 4). Про шоколадку – реально было.