Из рук в руки

Отступление Полтора года назад Дин крепко сжал мои бёдра своими горячими до невозможности руками, прижимаясь ко мне всем телом. Мне казалось, будто я таю в его прикосновениях — медленно, не сопротивляясь, позволяя себе исчезать. Он накрыл мои губы своими — резко, неожиданно, будто проверяя, выдержу ли. Я теряла рассудок с пугающей лёгкостью, но в тот самый момент, когда поцелуй стал глубже, я почувствовала во рту что-то чужое, инородное. Инстинкт сработал раньше мыслей — я тут же вытолкнула это языком. Мой испуг, видимо, был написан на лице слишком явно, потому что Дин громко рассмеялся. — Не бойся, она не кусается, — сказал он, поднимая с дивана влажную таблетку, и большим пальцем протиснул её между моих губ. — Я просто хочу, чтобы мы пережили эти чувства вместе, — добавил он, доставая из кармана такую же цветастую таблетку для себя. Тогда я ещё не знала, что именно с этого вкуса начнётся мой медленный распад. Год назад Дин плотно прижимал телефон к уху, нашёптывая в трубку то, о чём я подозревала уже давно, но считала слишком бредовой идеей, чтобы позволить ей стать реальностью. Я смотрела на него — на человека, который когда-то казался мне родным, знакомым настолько, насколько я никогда не знала саму себя, — и видела, как он раскладывает маленькие цветные капсулы по пакетикам. Аккуратно. Привычно. Без тени сомнения. После этого были бесконечные ссоры. Угрозы. Резкие слова, которые он бросал так же легко, как раньше — комплименты. Этот человек больше не был прежним. Он всё чаще ездил на Сицилию, всё глубже вяз в связях с местной мафией. Больших высот ему, впрочем, не светило — ни в Италии, ни где бы то ни было ещё. Как оказалось, эти связи существовали ровно с того самого момента, когда я впервые столкнулась с ним в университетской библиотеке. С тех пор тревога поселилась во мне прочно — без пауз и выходных. Я не могла понять, за кого боюсь больше: за него или за себя. За человека, которому верила, или за ту, что продолжала верить, уже видя всё это собственными глазами. Со временем страх перестал пугать — он стал частью воздуха. Боль не кричала, не требовала жалости, она просто была. И самое страшное — я начала считать это нормой. Дин никогда не отличался нежностью, но раньше он хотя бы знал грань. Потом грань исчезла. Остались побои, срывы, угрозы и его холодное, почти ленивое равнодушие после них. Я много раз собирала чемоданы. Честно собирала. И каждый раз знала, что не уйду — не только потому, что он не отпускал. В какой-то момент ему стало всё равно, и он наблюдал за этим процессом так, будто я перекладывала не свои вещи, а чужие. Иногда мне казалось, что он буквально выпивает мою душу. Я не могла быть с ним, но и представить жизнь без него тоже не могла. Этот год стал вязким, тягучим сомнением. Он был грубым, страшным, пьянящим — но никогда нежным. И в какой-то момент я поймала себя на том, что валяюсь у его ног, умоляя о ласке так, будто она была важнее продолжения собственной жизни. Когда он в очередной раз ушёл ночью, я всё-таки решилась. Я около часа бессмысленно блуждала по единственной комнате, из которой почти перестала выходить. Потом подошла к окну, посмотрела вниз — и резко схватила чемодан. Я вылетела из квартиры, захлопнув за собой тяжёлую дверь, и бежала так далеко, как только позволяли ноги. Я остановилась через квартал, когда в груди жгло так, будто лёгкие вот-вот вспыхнут, и почти вслепую запрыгнула в первое попавшееся такси. Дорога в аэропорт осталась в памяти обрывками: железнодорожные пути, пересадки, чужие станции. Мне казалось, что так проще запутать следы — объехать Италию от и до, прежде чем улететь на Сицилию. Я знала, что Сицилия — это не спасение. Это был либо конец, либо последняя попытка. Я молилась, чтобы он не пришёл, и одновременно — чтобы всё-таки нашёл. Вдруг Рикар резко отстранился. Он сосредоточенно посмотрел на дорогу, после чего, усмехнувшись каким-то своим мыслям — определённо нелицеприятным, потому что приличные, по моему опыту, его голову не посещали — повернулся ко мне.