Самый Лучший

Ты! Выбрал! Хлам! Слова отца до сих пор кололи его затылок холоднее и острее дождя. Промокшая насквозь шелковая подкладка костюма помялась настолько, что никогда больше не выпрямится вновь. Он продолжал идти. Над головой раздался еще один, более шумный раскат грома, и далеко в небе сверкнула молния. Последние вечерние прохожие спешили в укрытие, оставляя Себастьяна Швагенвагенса — наследника состояния Швагенвагенсов, потомственного музыканта, вундеркинда — грязного червяка! — одного на обочине дороги. Футляр для скрипки находился в его правой руке, знакомо постукивая по бедру с каждым шагом, словно приглушенное сердце. Избавься от него, сказал он сам себе. Это просто мертвый груз. Но как бы Себастьян ни хотел отпустить эту чертову скрипку, его пальцы отказывались сдаваться. Вместо этого они сомкнулись еще сильнее, сжав в кулак единственную оставшуюся вещь — нет, не ходи туда. Не думай об этом сейчас. Предупреждение было быстрым, сбивающим ход мыслей прежде, чем те могли заманить его на опасную тропу. Пропасть была слишком крута, он еле держался кончиками пальцев, а до земли далеко. Одно неверное движение — и он упадет. Через секунду стены, построенные за все эти годы, возвелись снова, отрезав его от собственных чувств и погрузив в успокаивающую фугу небытия. Здесь было безопасно. Тихо. Он часто уходил сюда, когда дома становилось слишком невыносимо, когда шлепок линейкой раздавался чересчур громко, когда взгляд семьи пронизывал его слишком глубоко или когда он просто слишком уставал думать. И, черт, как же он устал. Его глаза пылали, конечности двигались сквозь патоку, а голова начинала трещать. Но Себастьян соблюдал приличия достаточно долго, чтобы понять, как продолжать делать вид, словно его жизнь не разваливается на части: плечи прямые, голова поднята. Никогда не позволяй им видеть свои слезы. На прагматическом уровне его тело зафиксировало, как гладкий бетон под ногами сменился на неоднородный гравий, когда он прошел мимо знакомых ориентиров — банка-лампочки, пластиковой реки — в заводской район. В действительности Себастьян не видел ничего перед собой, а просто смотрел на окружение с блаженной пустотой внутри. Полая марионетка на веревочках. Ноги сами несли его через язычок от молнии и личинку от замка, мимо точилки, бритвы и ключа от банки, прямо к трейлерному парку. Дождевая вода собиралась в огромные лужи на неровной земле между фургонами и трейлерами. Себастьян никогда не приходил сюда один, но память и рутина были путеводителями, позволяющими ему не задумываясь двигаться по извилистым улочкам. К этому моменту его походка стала неустойчивой, каждый медленный и тяжелый шаг оставлял за собой длинные борозды в грязи. Свет от вереницы голых лампочек полосками отсвечивал ему в глаза, когда он проходил мимо. Его мозг был гладким камнем, отполированным до невозможности зацепиться за него хоть чему-нибудь. Он чувствовал себя так, словно работает на пару. Работает от одного лишь намека на пар. Наконец добравшись до цели, Себастьян на мгновение засомневался перед обшарпанным трейлером со спущенными шинами и лоскутной обшивкой. В единственном окне он мог разглядеть судорожное мерцание синих и желтых огней. Телевизор был включен. Себастьян попытался сосредоточиться на двери, но она увеличилась вдвое, а затем втрое, когда его голова закружилась. Подняв дрожащую руку, он ударил по алюминию один раз. Слабый стук был поглощен раскатом грома над головой. Как долго он здесь стоял? Он только-только пришел? Время скорее дрожало, чем текло, лихорадочно прыгая назад и отскакивая вперед: дом, это место, помойка, парк. Все они были одинаковыми. Пульсация в его голове стала оглушительной, пронизанной звонким комариным писком. Отпусти, сказал он. Веки Себастьяна опустились от изнеможения и отказались открываться вновь. Может быть, из этого ничего не выйдет и он останется совсем один. Эта мысль должна была пугать, но она лишь ударила еще одной каплей дождя в море безразличия. И эти воды были холодными, глубокими и темными... Сознание вырывалось из его хватки. Сжимая ручку футляра в попытке взять себя в руки, его кулак задрожал. Где-то внутри был намек на движение. Ему казалось, что он слышит поворот замка, скрип открывающейся двери на ржавых петлях, болтовню ночного телевидения. Затем на его веки упал поток искусственного света, сияющий, будто солнце. — Глэм? Прорвался едва различимый голос сквозь стук дождя и головную боль, ясный и четкий, пока все остальное начало стихать — и веревочки оборвались. Впервые в жизни Себастьян позволил себе упасть.