Самый Лучший

Он стоял на сцене одинокой фигурой в ореоле света. Перед ним сидели его зрители, безликие и скрытые в темноте, но ревущие от аплодисментов. Звук громовым эхом отражался от высокого сводчатого потолка концертного зала. Это была ночь обязательной коллективной репетиции в консерватории, к которой он готовился все лето. И они играли Баха. Себастьян проводил свои дни так, как велел отец, и теперь, наконец, настал его момент продемонстрировать плоды своего труда. Где-то в глубине его разума голос сказал ему, что в этом нет смысла, но быстро затих. Спорить со сном было бесполезным занятием, и вскоре он был захвачен повествованием. Там, в первом ряду, он увидел свою семью — Лидию, мать и отца — наблюдающих за ним с их обычным холодным безразличием. Но сердце Себастьяна все равно билось в предвкушении. Не из-за нервов; он давно победил свой страх сцены. На самом деле, он чаще чувствовал себя в большей безопасности перед группой незнакомцев, чем один в собственном доме. Однако сегодня вечером он заставит семью гордиться. Он докажет им, что он достойный. Нет, не просто достойный. Он... Самый лучший. Когда аплодисменты слушателей стихли, наступила тишина, и атмосфера наполнилась напряжением ожидания. Это был его момент. Себастьян элегантно поднял левую руку в воздух, слегка обхватив кончик смычка пальцами. Общий вздох от этой аномалии эхом разнесся по залу. В правой руке он держал только невидимую форму скрипки, его предплечье было обращено вверх в первом положении, рукав был закатан. В этом тоже было что-то не так, что-то явно не так, но сон убедил его принять это. И когда он поставил смычок на место, он скользнул не по привычным струнам, а по шрамам на его руке. Он прикусил губу, когда кожа загорелась знакомой жгучестью. Однако появившееся вибрато было прекраснее всех, что ему когда-либо удавались раньше. Это был «Гавот в форме Рондо» Баха, но никогда он не звучал так полно, так завершенно. Так естественно. Музыка разлилась по концертному залу, приобретая насыщенность, которую Себастьян не мог достигнуть за все дни его практики. Пока он играл, его резал смычок, но на этот раз боль только добавляла к его игре, и он полностью выражал себя в каждой душевной ноте. Он роскошно размахивал смычком под легато, заставляя его танцевать, словно духа по спиккато. И каждая нота была верной и чистой. Все шло так, как должно было, и с изысканной агонией пришла такая четкая ясность, что у него заслезились глаза. Инструмент был лишь ограничением, но теперь не было ничего, что могло бы встать между ним и его искусством. Это была музыка в ее самой сырой, чистейшей форме, и Себастьян был ее маэстро. Все эти годы он играл неправильно, но теперь все встало на свои места. Кто бы мог подумать, что его изуродованная рука станет ключом к его пробуждению? То, что сделал с ним отец, было не просто напоминанием о его недостатках, но подарком, раскрывающим его истинный потенциал. Теперь он понял, что тот говорил ему все это время: быть обиженным — значит быть любимым, а быть любимым — значит страдать. Пока смычок грациозно скользил по наследству его отца, каждая выступающая линия истерзанной плоти становилась струной, из которой можно было добиться чистейшей рапсодии, он сквозь слезы на глазах смотрел в толпу. Теперь они узнают, что он достойный. Его отец узнает. Зрители встали как один, и разразилась новая волна аплодисментов — гром обожания — их гремящие возгласы призывали Себастьяна продолжить. Он начал новую пьесу, не переходя, а просто накладывая ее поверх первой. Если одна песня могла быть такой чудной, то почему не две? Композиция «Концерта соль минор» органично сочеталась со своей сестрой, две мелодии занимали одно и то же пространство, поскольку он в два раза быстрее проводил смычком по руке, чтобы уловить каждую перекрывающуюся ноту. На линии его волос выступили капельки пота. Его рука горела, пока он все глубже резал по ней струнами, и старые раны грозили вновь открыться под напором безжалостной музыки. Она горела, но ах, это было божественно! Это было то, на что он был способен, свидетельство его тяжелой работы, его гениальности, его преданности. Наконец быть услышанным во всей красе. Отец, ты меня слышишь? К попурри присоединились еще две песни. Они столкнулись, как волны во время шторма, крещендо за крещендо, и темп продолжал расти. Это все, что Себастьян мог сделать, чтобы не отставать от бешеного темпа. Хоть по любым другим меркам это было какофонией, публика все равно восклицала безмолвным ревом, требуя выхода на бис от маленького мальчика на сцене с изуродованной рукой. Он был только счастлив помочь им, морщась от боли, но улыбаясь внутри. В конце концов, это было то, в чем он всегда был хорош. Его левая рука металась, когда он безумно пилил туда и обратно по руке, рассекая с удвоенной силой — пока, наконец, кожа не разорвалась, изливая кровь, и струна не коснулась обнаженных мышц. Вся нижняя часть его предплечья разошлась от запястья до внутренней части локтя, смычок теперь стал похож на лезвие, в местах, где он вонзался внутрь. Проводя им по сухожилиям и полосам мяса, Себастьян играл со страстью, не уступающей великим мастерам. Он возвышался. Он был идеален. Он был... Самый лучший. Взмахнув вверх, достигнув самой высокой дрожащей ноты, кровь элегантно вырвалась из его запястья и брызнула на пол в форме скрипичного ключа. Серия быстрых сотийе выдавала новые ноты, небрежно рисующиеся на сцене. Он сиял в свете прожекторов, чувствуя жар, головокружение и теряя концентрацию. Перед его глазами промелькнуло лицо отца, с искривленной в отвращении каменной маской. Нет! Зрение Себастьяна начало размываться, его пальцы дрожали на кончике смычка, и он осознал, что больше не может держаться прямо. Его осанка сползала, опускаясь все ниже и ниже, одно колено ударилось о сцену, затем другое. Тем не менее, его левая рука двигалась, как одержимая, отчаянно выжимая из него все до последней капли. Но все разваливалось по швам. Ноты дрогнули, затихли, а затем полностью прекратились, когда его руки, тяжелые, как свинцовые гири, дрябло повисли по бокам. Тем не менее, какая-то другая музыка, казалось, продолжалась без него, зависая в воздухе и смешиваясь с невнятным ревом толпы — как дождь на жестяной крыше. Подбадривали ли они его или проклинали? Он больше не мог сказать. Это не имело значения. Все, что он знал, это то, что она стала слишком громкой, гудение в его ушах заглушало все ощутимые мысли. Он свернулся клубочком, жалким комком в глазах прожектора, отдавая себя всего до тех пор, пока не осталось ничего, кроме музыки. И теперь он мог ее слышать. Теперь он мог ее слышать. В его ушах звенело. Прижавшись щекой к половице, он смотрел вперед мутным взглядом. Незадолго до того, как его окутала тьма, он подумал, что сможет разобрать первую строфу песни, невольно написанной его собственной кровью. Работу его жизни.