крольчонок

сейчас чонгук подбирается весь, смотрит мутными чернющими глазами, когда хосок тянется к нему, чтобы коснуться вспотевшего лба ладонью, и зубы оскаливает, дёргая верхней губой и приглушённо, по-звериному, рыча. обнажает острые, как бритва, прорезавшиеся клыки и отползает от альфы почти к самой спинке кровати, поджимая под себя ноги и вцепляясь напряжёнными руками в ворох раскиданных вокруг себя подушек. — чонгук-а, я всего лишь хочу проверить, есть ли у тебя температура. омега клацает челюстью, почти прикусывая чужие пальцы, и его завившиеся от пота белые кудри забавно подпрыгивают, когда чонгук резко приподнимается на коленях, пытаясь дотянуться до подскочившего на ноги хосока. — вот ведь маленький зверёныш, — альфа пятится от утробно зарычавшего на него брата, сверкнувшего своими красными глазами и пригнувшегося, как перед броском. — окей… хорошо… я принесу тебе воду, ладно? только воду, гук-и, а потом обязательно уйду. хочется пошутить про бешенство и прививку от него, вот только хосоку совсем не до шуток. он никогда чонгука таким не видел. да, омега ещё плохо контролирует свою животную сущность в силу возраста и излишней эмоциональности, частенько выпуская её наружу и так сильно потом этого стыдясь, но то, что альфа видит сейчас. видит прямо перед собой… его мелкий будто защищается, готовый броситься на него в любой момент, как только почувствует опасность или… или как будто защищает что-то. гнездо, например. омега гнездится?.. хосок криво и немного нервно улыбается и выставляет перед собой ладони, аккуратными шажками продвигаясь к двери под цепким взглядом ощерившегося чонгука. раскиданные по кровати подушки и смятое пуховое одеяло вместе со сбитой где-то в ногах простынёй мало похожи на гнездо. да и в целом в помещении витает спокойный и лёгкий аромат цветов, какой обычно всегда бывает в комнате брата. разве что на этот раз он немного пряный, с терпкой горчинкой, оседающей на корне языка и нёбе, но прочувствовать её можно, если только действительно начать принюхиваться. тогда… собирается гнездиться? — ухожу, видишь? я ухожу, чонгук-и. хосок только надеется, что несильно растревожил внутреннего омегу брата из-за того, что сразу не сообразил к чему все эти звериные выкидоны ведут. очень надеется.

***

— можно поинтересоваться, почему я узнаю о твоих вдруг резко изменившихся планах в последний момент? — тэхён говорит медленно и вкрадчиво, когда с недовольным видом разглаживает полы своего чёрного пальто. он не собирается раздеваться, как и особо задерживаться тоже. — скажи спасибо, что мне было не в падлу заехать к тебе. — прости, тэ, это получилось спонтанно, — у хосока чёрте что на голове, да и взгляд какой-то неадекватный. косится всё время куда-то назад и пальцы нервно заламывает. — у меня мелкий, кажется, заболел. альфа тут же незаметно подбирается. зубы сжимаются против воли при упоминании чонгука. — что-то серьёзное? — невзначай спрашивает тэхён, только сейчас начиная улавливать мягкий цветочный шлейф с горчащими нотками. — не уверен, — друг неопределённо пожимает плечами. — это уже его, омежье. ну, знаешь. альфа кивает, а у самого ладони мерзко потеют от напряжения и от того, что его крольчонок здесь и с ним что-то произошло. — подождёшь? я тебе бумаги сейчас принесу. — вот, что бывает, когда делаешь правки от руки, а не в электронном виде, как я тебе всегда говорил, — заторможено отвечает тэхён, на что хосок только кривится. за своими мыслями он не замечает недолгое отсутствия друга, который вскоре возвращается с пухлой папкой, до отказа забитой документами. — можешь пока посмотреть, всё ли в порядке, если хочешь, а я пойду приму душ. захлопнешь за собой дверь, как пойдёшь? тэхён бросает едва слышное «хорошо», а сам приваливается спиной к стене и делает вид, что очень погружён в диаграммы и графики, до которых ему, если честно, совершенно нет никакого дела. он понятия не имеет, сколько стоит вот так в одном положении, но когда слышит шум в ванной комнате, то подрывается прямо с места, скинув пальто и ботинки где-то в прихожей. у чонгука в комнате душно. а ещё запах такой сильный стоит, что тэхёна от него ведёт как какого-то подростка в период пубертата, и в носу приятно щекочет, как от острого перца. он видит свернувшегося в комочек омегу в окружении большого круга из одежды и нервно сглатывает, сжимая холодные ладони в кулаки. так вот в чём дело? его маленькая детка гнездится. омега дёргается, когда тэхён делает осторожный шаг в его сторону, и слабо ведёт плечами, по-звериному принюхиваясь и хищно раздувая ноздри. приподнимает голову и растерянным, немного осоловелым взглядом вперивается в замершего на середине его комнаты старшего. — пустишь к себе, крольчонок? — огромные влажные глаза смотрят на альфу уязвлёно и тоскливо, будто чонгук не верит, что перед ним действительно стоит тэхён и разрешение у него спрашивает. красивый, взрослый и пугающе серьёзный тэхён. ожидание ответа между ними ощущается чем-то густым, вязким и удушающим, слишком осязаемым. таким, что становится трудно дышать, соображать, мыслить. тэхён не напирает на сжавшегося под его взглядом и раскрасневшегося омегу, вот только тот всё равно начинает мелко дрожать, когда чувствует чужой, но такой необходимый аромат моря и более тонкий — одеколона и лосьона после бритья. чонгук едва заметно кивает, слезящимися глазами следя за тем, как аккуратно альфа снимает с себя пиджак, глядя прямо на него, и как так же осторожно и медленно забирается к нему, оставшись в одной чёрной рубашке и тёмных брюках. — ты сделал такое замечательное гнездо, милый. омега тяжело сглатывает, когда слышит одобрение и гордость сквозящие в хриплом севшем голосе старшего. от него у омеги колючие мурашки прямо по позвоночнику пробегаются, а в паху приятно тянет и ноет от желания скорее прикоснуться. к себе, к тэхёну. его внутренний омега порыкивает от счастья, что смог угодить любимому альфе. лапами загребает, купаясь в морском запахе и нежась в нём, как щенок, поскуливая от похвалы. а самому тэхёну мучительно хочется прокашляться, чтобы избавиться от хрипотцы в собственном голосе, но кажется, что будто одно неверное движение или звук и чонгук, смотрящий своими чёрными бусинами так робко и боязливо, но с такой надеждой, закроется от него. — ты так хорошо постарался, моя умница. омега поджимает подрагивающие губы и его тёмные брови болезненно заламываются к переносице. кончик покрасневшего носа дёргается, как у маленького крольчонка, а глаза… эти большие чёрные невероятные глаза вдруг стремительно мутнеют, и тэхён не понимает, что сказал не так, когда видит, как с нижних омежьих ресниц срываются крупные слезинки. он дёргается было к тихо заскулившему и завывшему сквозь стиснутые зубы омеге, но быстро берёт себя в руки, сжимая трясущиеся от напряжения и волнения ладони в кулаки. от слишком концентрированного цветочного запаха и усилившихся омежьих феромонов его внутренний альфа с ума сходить начинает, и тэхён челюсть непроизвольно сжимает, чтобы не выпустить наружу передние клыки. блядство. только собственной взбрыкнувшей на него сущности ему ещё не хватало. — чонгук… чонгук мотает головой и трёт пальцами румяные и безумно горячие щёки, стирая с них солёные дорожки. — я хотел… я сделал его для нас, — у омеги губы кривятся от зарождающейся истерики. он смотрит жалобно и отчаянно на застывшего тэхёна, так странно выглядящего в своей дорогой деловой одежде в окружении его сложенных в круг вещей. — я делал его для нас. хотел, чтобы тебе понравилось, даже если знал, что ты никогда его не увидишь. почему ты здесь, хён? почему ты его увидел? — крольчонок… — умоляюще. но чонгук громко и надрывно всхлипывает, пряча в ладонях мокрое от пота и слёз лицо. его плечи опускаются, как от непосильного груза, а сам омега будто сжимается весь в попытке стать ещё меньше. тэхён чувствует в его запахе нотки стыда и тревожащей всё его нутро глухой тоски и его самого от этого, от разбитого вида чонгука чем-то тяжёлым накрывает, пока омега не заговаривает снова: — я представлял, что это твои вещи. я хотел, чтобы это были твои вещи. и это звучит громче, чем любая интерпретация фразы: «я люблю тебя», потому что в период гнездования уязвлённый и нуждающийся в защите и покое омега никогда не впустит в своё гнездо кого попало. он никогда не впустит в своё гнездо не того. и тэхёна от этого осознания натурально трясти начинает. он понимает, что скоро должен выйти хосок. понимает, что разборок не избежать, когда он увидит его в постели брата, но и бегать от собственного друга и своих же чувств к этому цветочному крольчонку ему больше не хочется. вместо этого хочется сжать в крепких объятиях плачущего омегу, который настолько разволновался после их последнего раза, после того, как пометил его, а потом и вовсе расплакался, что сделал грёбаное гнездо. он делал своё гнездо, думая о нём, блять. о них. тэхён никогда не хотел этого чувствовать. до определённой поры его полностью устраивала его чёртова жизнь, где всё было расписано в плоть до минуты. он никогда не думал, что появится кто-то, кто заставит его просыпаться в холодном поту среди ночи и сжимать левую руку по инерции вместе с правой, трясущейся, мокрой и ледяной, а потом садиться на влажную неприятную постель, опустив в ладони горящее лицо и силясь вспомнить, что же ему снилось, но не вспоминая ничего, кроме яркого ощущения тёплой мягкой кожи, которую он трогал этими самыми пальцами, что сейчас дрожат. ощущения липкого персикового бальзама на полных розовых губах и сладких сочных цветов, запах которых так часто витает в его квартире, заставляя задыхаться, когда их обладатель не обнаруживается рядом. он задыхается в чонгуке. он задыхается чонгуком. холодный душ ему больше не помогает. чашка крепкого кофе в полтретьего утра не помогает. мысли о том, что он старше омеги на целых десять лет, не помогают. выйти на балкон под звуки сирен и моторов машин со стаканом виски и крепкой сигаретой в руке не помогает. что вообще может ему помочь, кроме этого омеги под боком и его яркой улыбки, адресованной лишь ему? — в следующий раз можешь взять любую мою одежду, крольчонок, столько сколько захочешь, мой милый, — тэхён бы обязательно закашлялся, потому что дыхание сбивается, застревая прямо в глотке вместе с удовлетворённым зарождающимся рычанием его беснующегося где-то внутри альфы. чонгук смотрит на него неверяще своими влажными глазами и, когда альфа осторожно тянет к нему руки, чтобы коснуться, чтобы стереть скатывающиеся безостановочно слёзы на мягких разрумянившихся щеках, когда улыбается слабо и так же неуверенно, чувствуя себя чёртовым подростком, которого должны вот-вот отшить, то просто влетает в его объятия, заваливая спиной прямо в середину их гнезда. омега распластывается на нём сверху, довольно и громко рыкнув. сжимает пальцы на боках и тычется мокрым носом в запаховую железу на смуглой шее тэхёна, жадно обнюхивая вкусно пахнущую кожу. лижет размашисто до самого уха, задевая губами золотую серёжку, а когда улавливает в чужом аромате собственные цветочные нотки, то низко и утробно урчит, полностью разваливаясь на крепком теле всем своим немаленьким весом и блаженно прикрывая глаза. альфа укладывает ладонь на белую макушку рокочущего чонгука и сильнее задирает вверх голову, чтобы омеге было удобнее вылизывать его горло. тот снова помечает его своим запахом и делает это с таким удовольствием и рвением, что безумно начинает напоминать тэхёну большого, мурчащего и прибалдевшего кота, обожравшегося валерьянки. впрочем, сам альфа в период гона ничем не лучше. уж он-то точно с чонгука не слезет, пока омега его феромонами не пропитается и метку не получит. тэхён подтягивает за ягодицы сползшего вниз чонгука, чтобы их бёдра вжимались друг в друга, создавая приятное и такое нужное между их телами трение, и шлёпает ладонью по мягкой половинке, слегка сжимая и вырывая из губ омеги тихий, но предупреждающий рык. — ты сейчас огрызнулся на меня, крольчонок? зубки прорезались, м?.. чонгук отрывается от вылизанной жилистой шеи и кусает альфу за подбородок, чувствуя едва заметную щетину и игриво зыркая на него своими красными радужками. под тихий смешок тэхёна омега снова прижимается губами к раздражённому участку порозовевшей кожи и языком ведёт до соблазнительной яремной впадины. на периферии альфа слышит, как шум в ванной стихает, и убирает ладони с ягодиц чонгука на его бока. вряд ли это поможет и спасёт тэхёна от праведного гнева чон хосока и его наверняка отрешённого охуевания со всей ситуации в целом, но что поделать. — нам пизда, крольчонок, — омега что-то тихо уркнув в его ухо, принимается с жадностью его вылизывать и цеплять клыками длинную серёжку, играясь с ней языком. он дышит горячо и шумно, вынюхивает что-то за его ухом, срываясь на короткие рыки, а ещё сопит, как паровоз, и альфа тяжело вздыхает, начиная поглаживать ладонями его напряжённую спину, от которой волнами исходит лёгкая вибрация. — хотя о чём это я, да? не отвлекайся, моя умница, не отвлекайся. вот только чего тэхён точно не ожидает, так это зарычавшего на хосока чонгука. серьёзно, блять. друг предсказуемо пошёл его искать, а обнаружив в объятиях собственного брата и в его гнезде, да ещё и с таким наглым и довольным лицом (честное слово — это вышло непроизвольно), мол: ну и что ты будешь с нами делать? то так же предсказуемо разразился тихими ругательствами, чтобы не потревожить слишком увлечённого и тихо ворчащего чонгука. не то чтобы тэхён решил прикрыться омегой от своего же друга, зная, что хосок никогда в жизни и пальцем любимого брата не тронет, но почему-то получалось, что выглядело всё это именно так. — уверен, что ты хочешь меня отпиздить и всё такое, но давай чутка попозже, ладно? мы тут как бы немного заняты, — альфа криво улыбается взбешённому хосоку и гладит завозившегося на нём чонгука по белому загривку. — и когда будешь меня пиздить, то помни, что я всё ещё твой непосредственный начальник. — и ёбырь моего шестнадцатилетнего брата. да я помню, друг. как неожиданно, сука, и приятно. — альфа, хо, я его альфа, а ещё первый и единственный мужчина. нравится тебе это или нет, — тэхён замолкает, потому что омега в его руках подозрительно успокаивается и притихает, как будто тоже всё это время вслушивался в чужой хриплый голос. даже хосок замирает, смотря угрюмым взглядом на напряжённую спину брата. тонкие волоски на руках старшего поднимаются дыбом от тёплого омежьего дыхания на собственной шее, а кожа на щеках горит огнём, когда чонгук поднимает голову, отлепляясь от его горла, и смотрит внимательно на альфу перед собой. хосок их гляделки не прерывает, но самого его едва ли не перекашивает, когда он видит, с какой нежностью друг смотрит на его брата. ну, пиздец. чонгук сползает с его тела, но только для того, чтобы прижаться к тёплому боку тэхёна, обернуть руки вокруг его талии и уткнуться кончиком носа в его щёку, принимаясь тихо и умиротворённо урчать. наверное, где-то на этом моменте разомлевший омега и замечает молчаливо охуевающего брата, стоящего на пороге его комнаты. да и сам тэхён о нём тоже вспоминает, снова открывая свой блядский рот: — и кстати, спасибо за презервативы. потому что: — я тебя, нахуй, убью, ким. и: — с шипами и ментоловой смазкой были охуенные. клянусь, я готов расцеловать тебя за них. нам с чонгуком о-очень понравилось. альфа хочет добавить ещё что-нибудь колкое и язвительное, но пригревшийся в его руках и явно уставший от всяких там разговоров чонгук рычит. вот так просто. сначала он рычит на ухмыляющегося тэхёна, который быстро замолкает и смотрит на него удивлённо и ошарашенно, а потом косится на брата и рычит уже громче. недовольно и низко. клыки острые обнажает и глазами с красной радужкой сверкает. — кажется, у меня новый кинк, — хрипит альфа, сжимая пальцы на омежьем бедре и завороженно разглядывая своего грозного крольчонка, скалящегося на попятившегося назад, но всё ещё безумно злого, хосока. тэхён чувствует, как его полувставший от их притираний друг к другу член с новой силой наливается кровью, а головку болезненно пережимает резинкой узкого белья, и так же укладывается к омеге боком, чтобы вжаться пахом в чужой. чонгук замолкает и перестаёт щериться только тогда, когда за взбешённым братом с громким хлопком закрывается дверь, и утыкается носом куда-то в подбородок альфы, начиная лениво играться с чёрными кудряшками на чужом затылке и накручивать их на пальцы. — порычишь на меня, когда я буду тебя трахать? омега прикусывает его челюсть зубами и игриво мажет языком по колючему подбородку, шумно засопев. — буду считать, что это «да».