Последний курс

      Арсений сидел в своей небольшой съёмной квартире спального района Воронежа, где звенящая тишина от стен отбивалась, давя на голову. В Питере Попов тоже жил в квартире один, но пространство там никогда на него не давило, не заставляло чувствовать особое одиночество. Возможно, как-то думал Арсений, дело в городе — Воронеж сам по себе очень отличался от Петербурга. Второй был ярким и шумным в центре, более спокойным, но не менее красочным в отдалённых, спальных районах; там воздух легче, наполненный особым запахом — искусства, жжёной карамели и весеннего порывистого ветра; там людей много, но они все — не запарные, не спешат особо, живут моментом и в моменте. Питерская погода, как всем известно, могла меняться за секунды, утаскивая яркое солнце в заложники чёрных грозовых туч, но это непостоянство было той самой питерской константой, за которую многие, в том числе и Арсений, безоговорочно отдавали своё сердце городу на Неве.       Воронеж же был другим — на первый взгляд таким же ярким, светлым, шебутным, находящимся в постоянном движении и будто поиске чего-то нового, необычного. В основном такое впечатление, наверное, складывалось из-за количества молодёжи — город, всё-таки, был студенческим. Но прожив здесь чуть больше месяца, Арсений понял, что этот город отнюдь не так прост — настоящий Воронеж он не в центре, где постоянно шумно и весело, где на площадях во всю поют песни и проводят юмористические выступления, настоящий Воронеж — тут, в спальных районах среди высотных многоэтажек, где та же молодёжь уже не горланит «Сектор газа», а катается на старых качелях во дворе, где люди идут уставшие с учёбы и работы, не глядя никому в глаза — лишь поскорее до дома добраться, на автомате поужинать, сходить в душ и лечь спать — на большее у них, кажется, нет ни сил, ни желания. Арсению тяжело понять этот город, что оказался глубже и сложнее; город, который, возможно, по-настоящему открывается не всем.       Но ни в коем случае Арсений не жалел о том, что его отправили работать именно сюда — мужчина любил путешествовать, и считал, что бывать за границей — хорошо, но увидеть свою страну с разных углов — не менее интересно, поэтому и не думал, когда ему предложили место аспиранта, временно заменяющего преподавателя в ВГУ. Огромный опыт и новые возможности — особенно, если Попов проявит себя хорошо: а тот знал — обязательно проявит, чего бы ему ни стоило. Потому что привык так — добиваться своего: через осуждения его решений другими, неудачи с первых попыток, но Арсений себе в голову вдолбил — если ты со своим выбором пути определился — дальше просто имей смелость с него не сворачивать.       Конечно, мужчина мог врать кому-угодно, что у него не было страха пробовать что-то новое, ещё совсем неизведанное — но самого себя Арсений так и не научился обманывать. Бояться неизвестности — нормально, но нельзя позволять себе подчиняться этому страху, потому что вся жизнь — это что-то новое; позволить себе такую оплошность — и с большой долей вероятности ты прекратишь двигаться вперёд. Арсений же, конечно, такого допустить не мог.       Мужчина лично знал Павла Добровольского, которого и заменял — они встречались на научных конференциях в Питере или Москве, Паша любезно помог Арсению с тем, что расхвалил во всех красках аспиранта перед заведующим кафедры и даже сказал Попову, что тот может писать ему в любое время, если возникнут проблемы с документами или студентами. Арсений был благодарен, но мозгами понимал, что вряд ли найдёт в себе силы попросить чьей-то помощи: привык сам, считая, что из этого всегда извлекается наибольший опыт и польза.       Придя в первый день на работу — Лазарев сообщил Арсению о том, что ему предстоит стать ещё и научным руководителем для одного студента. Внутренняя дрожь пробивала насквозь, но Попов и глазом не моргнул тогда — лишь улыбнулся широко, показывая всем своим видом, как рад и благодарен за такую возможность. В самом деле — мало кому из аспирантов перепадает счастье в виде научного руководства курсовой работы, но мужчина также понимал, какой это большой вес ответственности: за работу, за студента.       Перед первым занятием было волнительно — Арсений сразу решил, что не станет тем новым молодым преподавателем, которому на шею можно будет сесть да ножки свесить — пускай студенты лучше посчитают его слишком строгим и беспринципным, зато никакого похабного отношения к предмету и неуважения к самому Попову не будет. Но мужчина понимал, что хоть студенты и не школьники, но их внимание завоевывать тоже придется: поэтому вечером он просидел добрых часа три, составляя интересный план и лекции для четвёртого курса, разбавляя их необычными фактами и вопросами, что можно было задать аудитории — ведь вести диалог даже на лекционных занятиях — очень важно. Схемы, таблицы, краткое и содержательное описание основных дат и событий — в общем, всё, чтобы максимально упростить восприятие сложного материала.       Арсений был выжат — морально, физически, эмоционально, но решил полистать перед сном Вконтакте, чтобы слегка отвлечься — тогда же и нашёл страницу Антона Шастуна — своего студента, с которым предстояло писать курсовую работу. Попов человеком был очень доебчивым во всех вещах: каждую мелочь мог проштудировать, рассматривать стену и фотографии человека часами, пытаясь составить его психологический портрет или хотя бы узнать мельчайшие факты, что могли натолкнуть на мысли, что Антон Шастун за фрукт такой. Но парень, кажется, не особо любил вести социальные сети — всего одна фотография в полный рост, где плохо видно лицо, но хорошо видно высокий рост и худобу, на стене пара мемов, в информации о себе — город и… Всё. Ни даты рождения, ни места учёбы. С этим скудным, даже фактически отсутствующим набором информации, Арсений ничего понять не мог, посему с разочарованным вздохом отправил заявку в друзья и пошёл спать.       Утром следующего дня Попов проснулся, ощущая в теле лёгкий мандраж. Кто-то скажет, что первый раз — всегда страшно — и будет прав, но Арсений не того поля ягодка, чтобы позволять себе такую вещь — как волнение. Первое занятие прошло почти так, как Попов планировал — план лекции был вычитан, студенты вели себя относительно адекватно — Арсений благодарил все высшее силы, если они есть, за то, что ему не впихнули первый курс, который ещё не запомнил, что преподаватели — не учителя, пары — не уроки, а аудитории — не классы, не говоря уже об взрослом адекватном поведении. Разочаровывающим фактором стало лишь отсутствие Шастуна на паре — признаться, Арсения это даже больше разозлило, нежели разочаровало, потому что мужчина терпеть не мог наплевательское отношение к учёбе и поэтому был несказанно рад встретить Антона после занятий. Правда, радость долго не продлилась — парень хоть и выглядел, как невинное дитя в свои то двадцать лет — с этой кудрявой чёлкой и огромными зелёными глазами — но стоило этому «невинному» открыть рот — всё менялось. Его голос был абсолютно равнодушным, ровно, как и взгляд, коим студент смотрел на Арсения. Попову в тот момент захотелось шлёпнуть себя по лбу — до этого в нём была большая надежда, что Шастун окажется умным парнем, который будет гореть историей, а соответственно с ним можно будет написать классную, качественную курсовую работу на высоком уровне. А сейчас… Сейчас Арсений видел перед собой полное безразличие — к учёбе, к науке, к нему.       Теперь всё усложнялось.

***

      Ближе к концу сентября, Арсений провалился в работу целиком — приходилось заполнять много документов, параллельно отправлять ещё кое-какие из них в Петербург, как отчёты о проделанной работе; пар добавилось — ему дали читать ещё у третьего курса историков и филологов; пришлось даже пока что перенести встречи с Шастуном в онлайн режим — иначе ночевал бы Попов прямо в универе. Времени хватало только на то, чтобы кофе утром выпить и вечером пельменей себе сварить, от которых уже желудок начинал побаливать. Мужчина сам себе в зеркале стал напоминать тех самых людей, которых встречал в своих окрестностях: уставших, живущих по наитию и привычному, изматывающемуся графику жизни. Но работу свою Арсений всё равно любил. Да, засиживался до двух ночи за новым составлением конспектов лекций для студентов и правок в работе Антона; да, не успевал общаться с друзьями даже в переписках; да чувствовал себя, как разбитый на мелкие осколочки стакан, но каждый раз, заходя в аудиторию, видя студентов, их заинтересованные взгляды и иногда, правда, глупые, но забавные вопросы — аспирант понимал, для чего это всё. Он жил этим — историей, работой, собственным интересом к науке и был безмерно рад, что теперь у него есть возможность заинтересовывать в ней других. От такого внутри спокойнее становилось и будто где-то солнце пригревало.       Хоть, как говорится, везде есть чёрная овца — в случае Арсения её звали Антон Шастун. Конечно, Попов обращал на него повышенное внимание, так как тот был его подопечным и ни в коем случае не упускал возможности подколоть. Но это были подколы не ради шутки и смеха — хоть и это получалось хорошо — это было ради того, чтобы Шастун, может, наконец, что-то переосмыслил и перестал отвечать на всё подряд: «Не знаю, без понятия» или своими шутками в стиле: «Я не Геродот — историю не писал, так что и знать не должен». У Арсения какая-то надежда внутри жила, что однажды тот спросит дату начала правления Елизаветы второй — а Шастун возьми да расскажет ему всю биографию королевы. Хотя объективно мужчина понимал, что парню по боку история и, скорей всего, у того в принципе в головушке только шутки дурацкие припасены, а в остальном ветер гуляет.       Лазарев видел, как Арсению трудно, но искренне обещал, что к концу месяца станет полегче — с документами так точно, а поэтому времени появиться больше. Так и было: у мужчины закончилась основная возня с бумажками, и он даже впервые за прошедшие недели выспался. Сверив график решил, что сегодня проведёт консультацию с Антоном очно — время есть, ресурсы тоже.       После второй проведённой пары, у Арсения зазвонил телефон. Не глянув даже кто, он машинально поднял трубку.       — Приветик, Арс, — низкий, но до боли в висках знакомый и противный голос на том конце трубки, заставил мужчину отвлечься от приготовлений к паре, присесть на стул. — Узнал?       — Да, — хрипло и тихо, в горле пересохло почти мгновенно, сердцебиение слышалось громкими ударами в голове.       — Я рад. Ты помнишь наш уговор?       Арсений не спешил отвечать. В голове мысли летали в каком-то хаосе, сталкиваясь одна с другой, переплетаясь, расползались бесформенным желе при попытке устаканить и вычленить хоть что-то адекватное. Арсений не был готов — не сейчас, не когда у него всё начало налаживаться.       — Помню. Что ты хочешь, Выграновский? — говорил холодно, со стальной выдержкой, а внутри — ножи летают, впиваясь в сердце с каждым словом.       — Чтобы ты не забывал, Попов, — собеседник сделал акцент на фамилии, — что бабки мне нужны через три недели — не позже. Мы договаривались, а ты же человек слова, разве нет?       Хотелось послать нахуй. Заорать в трубку, чтобы тот катился к хренам со своими деньгами и договорами: ничего из этого не вернет Марка — так какой теперь толк?       — Всё будет. Не названивай мне больше, — сквозь зубы, сжатые до боли в челюсти. Не дожидаясь ответа, Арсений бросил трубку.       Звонок, длившийся от силы минуту — по ощущениям заставил внутренности Попова падать в бездну целую вечность. Но от оцепенения мужчина быстро перешёл к раздражению, до закипающей крови в венах. А ему на пару идти, консультацию вести — Арсений знал, что личное — никогда не должно отражаться на работе и на паре сдерживал себя: не трогал никого, вопросов не задавал, на Шастуна даже не смотрел — боялся, что сорвется на бедном студенте ни за что.       После занятия его попустило немного — кулаками стену бить уже не хотелось, но что-то внутри ещё скребло от негодования. Арсению долго не хотелось смотреть на Шастуна — если и он ещё немного масла в огонь подольёт, Попов знал, беде не миновать. Но к своему удивлению, повернувшись и заметив Антона, смирно сидящего на первом ряду — Арсений почувствовал… Облегчение? Ему будто от одного взгляда на студента спокойнее на душе стало — отчего-то не хотелось орать, кипишь наводить — хотя и было за что. У Шастуна глаза бегали по сторонам — Арсений не видел никогда, чтобы у него вообще какая-то эмоция на лице была помимо безразличия или смеха — порой наигранного до скрипа в ушах — а тут сидит не то напуганный, не то настороженный.       Попов говорил спокойно — потому что действительно не был на эмоциях, видимо, они ещё и все силы из него вытянули. Мужчина и не заметил, как уже, скорее, по привычке, начал до Антона докапываться с его знанием, а точнее, незнанием истории, думая, что тот, как всегда, посмотрит на него исподлобья, злобно слегка, вздохнёт тяжело и промолчит, а тут…       Шастуна прорвало — Арсений смотрел, как у него от того, что парень даже вдыхать между предложениями не успевал, венка на лбу вздулась и чёлка подпрыгивала; как Антон жестикулировал активно, размахивая своими руками, увешанными кольцами, а потом вылетел пулей из аудитории, не дав самому Попову и слова вставить.       Да тот и не смог бы — сидел в таком ахуе, что забыл моргать, дышать и рот вовремя закрыть. Арсений руку в волосы снова запустил, слегка оттягивая их, переваривая только что увиденную сцену. Наверное, его должно было это возмутить — закатывать такие сцены на четвертом курсе преподавателю — куда видано? Но мужчина думал о двух вещах: возможно, он, всё-таки, перестарался со своим способом заставить Антона учиться и что тот, кажется, и правда не такой дурак, как казалось. Арсений тяжело вздохнул, откидываясь на спинку кресла — поговорить с Шастуном точно стоило, только спокойно и без эмоций, но сейчас ему хотелось капучино с солёной карамелью и шоколадно-вишневого торта.       Долго думать не пришлось — аспирант собрал свои вещи и поспешил в ближайшее кафе, где он в начале года облюбовал самый вкусный десерт.       Помещение кафе встретило приятным сладким запахом и теплом, которое потихоньку отогревало задубевшие от холодного ветра конечности и лицо. Здесь мало, когда было много посетителей, но сейчас Арсений был крайне удивлён, не заметив ни одного.       — Здравствуйте! А остался ещё шоколадный с вишней? — громко, чтобы его услышали произнёс мужчина. Через пару секунд из соседнего зала вышла уже знакомая визуально девушка.       — Здравствуйте, последний кусочек остался. Вам здесь или с собой?       Попов задумался всего на секунду. Сейчас хотелось разгрузиться, а дома… Дома не получится.        — Здесь. И капучино с солёной карамелью, пожалуйста.       Оксана улыбнулась и, кивнув, убежала делать заказ. Арсений же прошёл в соседний зал, решив облюбовать место у самой дальней стены — оно как раз находилось в тени.       Мужчина быстро прошёл туда, и бросив на диван портфель, принялся снимать пальто, чтобы повесить на вешалку в другом конце зала. Обернувшись он заметил, что таки был не единственным посетителем. В левом углу, за небольшим выступом, сидел знакомый парень.       — Шастун, Вы? — немного неуверенно спросил Попов.        — Я, — раздалось тихое бурчание в капюшоне.       Арсений снова вздохнул, думая, как правильно поступить: оставить студента в покое или расставить все точки над «ё» прямо сейчас. В следующую секунду Попов встрепенулся — с каких пор он вообще решает что-то откладывать на потом. Шастун не ребёнок, в конце концов, хоть по его последнему поступку и не скажешь, они взрослые люди и говорить должны также.       Аспирант быстро повесил пальто на положенное место и вернулся к студенту.       — Пошли поговорим, — твёрдо и, почему-то, перейдя на «ты», сказал Арсений.       — О чём? — всё также не поворачивая головы, ответил Антон.       — О наших отношениях. В смысле, кхм, — Арсений слегка прокашлялся, — как студента и преподавателя.       Шастун скинул одним движением капюшон с головы, тут же поправляя чёлку и посмотрел на Арсения. Последний отметил, что у него глаза — зеленее травы в конце мая — слишком яркие.       — Раз Вы так хотите, — парень пожал плечами, — давайте.       — Садись за стол, там удобнее.       Антон молча встал, забирая чашку с остатками кофе и пошёл к столику Арсения. Они уселись друг напротив друга, но лица каждого было видно плохо — свет сюда почти не попадал. Тут же Оксана вынесла Попову заказ и, пожелав приятного аппетита, стукнула Антона по спине, подмигнула и поспешила ретироваться.       Арсений к еде и притронуться не мог, напряжение и неловкость ситуации сдавливало горло. Поэтому он начал первый:       — Шастун, я понимаю, что, возможно, моё поведение по отношению к Вам было не совсем этично-правильным, но я ни в коем случае не хотел задеть этим, — мужчина поднял взгляд, тут же столкнувшись с глазами собеседника, что внимательно на него смотрели. — Нам с Вами работать вместе в течении семестра и мне бы действительно было куда приятнее, как, думаю, и Вам, чтобы наши отношения были максимально комфортными. Также, впредь хочу сказать, что не считаю Вас тупым, просто мне казалось, что Вы недостаточно заинтересованы в учёбе, — насчёт последнего Арсений, всё же, немножечко припиздел, но ложь во благо — не совсем ложь. Попову всегда трудно давались подобные речи и разговоры — даже сейчас его слова звучали, скорей всего, как заученный текст политика для обращения к народу, но это — его максимум.       Антон ещё какое-то время смотрел в глаза Арсению, будто пытаясь определить уровень искренности, сказанного ним. Попов и сам видел, как студент внутренне метается, не зная, что сказать. Наконец, Шастун отмер.       — Хорошо, Арсений Сергеевич, — на выдохе, облегченно и спокойно — без явных раздражительных тонов в голосе, как было минутами ранее, — я Вас понял. Действительно, нам работать ещё целый семестр, так что отношения портить ни к чему. И Вы извините за такое поведение — я не должен был, Вы, всё-таки, преподаватель, — Антон широко улыбнулся.       У Арсения, по ощущениям, с груди валун сдвинули — насколько легче дышать стало. Этот разговор нужен был им двоим, это чувствовалось. Попов не знал, насколько проще после этого станет работать с Антоном и станет ли вообще, но теперь, хотя бы, в воздухе между ними прекратили летать убийственные молнии — по крайней мере — в данный момент.       Аспирант не мог не ответить улыбкой на улыбку студента — она была слишком яркой, слишком живой и настоящей.       — Я понимаю, всё нормально. Но дальше — без таких сцен, окей? — отламывая кусок торта, сказал Арсений.       У Антона брови слегка вверх взметнулись.       — Окей, — со смешком. — Вы, кстати, мой любимый торт забрали. Готов поспорить, что в прошлый раз последний кусок тоже Вы купили, — зачем-то добавил Антон.       — Так, это мой любимый торт, Шастун! Не смейте на него смотреть вообще, — явно с шуткой, но с серьёзным выражением лица ответил Арсений, а через секунду рассмеялся от недоумевающего взгляда Антона, который, видимо, принял это всерьёз. — О, о, о, такое выражение лица надо фоткать — и в пример актёрам показывать, когда нужно эмоцию удивления отыгрывать, — Попов не прекращал заливаться смехом.       Шастун сначала кинул в него салфеткой, а затем рассмеялся тоже — Арсений подумал, что сейчас парень смеется по-настоящему, не наиграно, как часто он слышит на парах или просто в коридорах университета.       — Знаете, что, Арсений Сергеевич, в следующий раз я выкуплю весь торт и Вам не достанется ни крошки! — Антон показал ему язык — ну ей богу — ребёнок, но Попова это забавило — ему не казалось, что Шастун действительно инфантильный, это, что-то подсказывало, скорее было частью его характера — некое ребячество и Антону, бесспорно, оно шло.       Они просидели в кафе ещё минут двадцать — не больше. Арсений узнал, что Антон любит глазированные сырки и есть банан, запивая его кофе — абсолютно рандомный и ненужный факт, но Попова он позабавил. Сам же аспирант рассказал, что родом из Омска, а живёт в Питере уже лет восемь. У Антона глаза загорелись при слове «Питер» — Арсений знает, о чём говорит, он видел когда-то такой же взгляд в зеркале.       Поговорить много не вышло — обоим нужно было уходить, но Арсений с радостью для себя отметил, что, возможно, был слишком предвзят к этому парню. Возможно, он не так глуп. Возможно, в нём что-то есть.       На телефон Попова пришла смс.

Армян: Попов, ты ахуел? Когда мы пиво идём пить!?

      Арсений хохотнул — типичный Матвиенко — его друг, с которым они вместе в Питере познакомились, когда Попову подработка была нужна: Серёжа его позвал пару корпоративов вместе провести. Арсений тогда понял, что Серёга человек очень сложный, очень своеобразный и не каждый с ним вообще общий язык найдёт, но, если он впускает тебя в круг своих близких друзей, доверяет — надежнее человека не найти никогда.       Почти восемь лет они друг друга знают, и Арсений не помнит ни одного важного события своей жизни, на котором рядом бы не было Матвиенко. В самые лучшие и самые поганые дни, когда Попов находился на психоэмоциональном дне, — Серёжа помогал тому оттолкнуться от дна, чтобы выплыть наружу. Он умножал радость от каждой победы Арсения в десять раз, заряжая его двигаться дальше. И Попов всегда отвечал ему тем же. Он Серёгу, ни смотря ни на что, любил — пиздец, как сильно. Он ему братом вторым стал.       Сейчас Матвиенко тоже был в Воронеже — отправили в командировку и, конечно, не встретиться с ним — было бы полным кощунством.       Арс: Идём сегодня. Выбирай бар.