Последний курс

      Просыпаться по утрам Антону теперь было тяжелее, чем обычно. За последние недели к его апатично-тревожному состоянию добавилась ещё и бессонница, из-за которой парень не мог уснуть, порой, до четырёх утра, а ведь уже в семь — на пары в любимый университет.       Голову раскалывало на мелкие кусочки — таблетки помогали, но пить их сутками Шастуну казалось нецелесообразным: он отдавал себе отчёт в том, как любые таблетки априори влияют на организм и внутренние органы, и если противопаркинсонические препараты были жизненно необходимы, то от обезболивающих парень мог воздержаться.       Если бы было устройство, похожее на огромную лопатку, с помощью которой можно себя, словно тост на сковородке, отскрести от кровати, Шастун бы сказал: «Заберите все мои деньги, мне это нужно!» — но так-то приходилось самостоятельно скатываться с постели.       Ещё и холодно до жути — на улице температура выше тринадцати градусов не поднималась, ветер сильный и дожди часто льют: вполне себе классическая погода для почти что середины октября. Антон, глянув на дату, слегка прихуел, конечно: стало непонятно, куда время бежит. Парень прокручивал в голове произошедшее за эти почти три недели — с того момента, как они с Поповым в кафе пересеклись — и поймал себя на мысли, что с тех пор аспиранта стало очень много в его жизни. Арсений, по ощущениям, гораздо спокойнее стал к Шастуну относиться, хоть и не упускал возможности где-негде да подъебнуть; но зато на парах больше с цепи на него срывался, на консультациях спокойно объяснял важные аспекты темы курсовой, но порой настолько углублялся в рассказываемое, что Антону приходилось перебивать, напоминая, что, вообще-то, он про внешнюю политику Англии пишет, а не историю Древней Греции.       Незаметно, Шаст точно не скажет в какой именно момент это произошло, они иногда стали переносить свои консультации в кафе, то самое, где Оксана работала. За обсуждением работы и учёбы диалог мог плавно перетечь во что-то более незаурядное, о личной жизни или увлечениях. Антону сначала дико было видеть Арсения не таким, как в университете — задротом историческим, чувство собственной важности которого могло соперничать с высотой Бурдж-Халифа, а живым человеком, который нос морщит, когда смеется с шастуновских приколов, материться может — хоть и редко, но Антон нечасто встречал людей, мат от которых заставлял его глаза округляться.       Порой, естественно, Арсению врезать хотелось неимоверно. Например, однажды он выпалил, что Шастун — заноза в его заднице, по многим причинам. И всё бы ничего, если бы Антон в тот момент не вспомнил шутку Макара, сказанную им на курилке. Парень сам не заметил, как цвет щёк побагровел, зато Попов видел это прекрасно, на что, не думая, хмыкнул и сказал: «Не волнуйся, Шастун, я фигурально. Свою задницу я бы тебе не доверил». У Антона кофе носом чуть не пошёл, зато как заливисто тогда смеялся Арсений — услышала даже Оксана. В целом, их отношения были вполне себе нормальными — особенно в сравнение с началом года. Шаст не раз ловил себя на мысли, что Арсений неплохой человек, действительно. Умный, причём умный не только в контексте знания истории, но и в общепринятых смыслах — сколько в его голове было информации, парень удивлялся, как это там помещается вообще; с чувством юмора тоже всё было хорошо — Шастун даже мысленно присвоил аспиранту звание главного каламбуриста. У Попова много интересных историй было, он с удовольствием рассказывал их Антону, активно пользуясь при этом жестами, своей выразительной мимикой, менял голос — так выяснилось, что харизмы и актёрских способностей мужчине тоже не занимать.       Признаться в этом было тяжело, хотя бы самому себе, но Шаст был отчасти благодарен Арсению за то, что тот так часто мелькал в его буднях. У мужчины прекрасно получалось разбавлять мысли Антона, которые любили грызть того изнутри; они оставляли дырки после себя — как червяки в яблоках, и Антону сквозило в них, сильно, а Попов, каким-то неразгаданным для студента образом, умело их затыкал. Было бы громким заявлением сказать, что Шастун вдруг историю полюбил и вообще за учёбу взялся — отнюдь — но рядом с Арсением, ему определённо это не доставляло такого дискомфорта, как обычно.       С Макаром и Димой Шаст на эту тему особо больше не разговаривал — про выходку свою на консультации и разговор в кафе поведал, конечно, но на дальнейшие вопросы отвечал кратко. Мол, нормально всё, мы больше не хотим друг друга убить — только иногда по лицу вмазать, но все мы люди, у каждого свои слабости! Позов с Катей встречаться начали в тот же день — оказалось, девушка тоже влюблена по уши в Димку, только и ждала, пока этот олух предложит встречаться. Антон с Макаром друга поздравили, даже преподнесли ему презент — пять пачек презервативов, обмотанных красной подарочной лентой — чтобы никаких детей до конца учёбы, парни ещё не были готовы стать дядями маленьких Дим и Кать.       Сегодня была пятница, значит, после пар консультация, а там домой — смотреть футбол и пить безалкогольное пиво. С этими утешающими мыслями, Антон вскочил в тёплую худи, накинув сверху куртку и поскакал вниз по лестничным пролётам. Шастун разочаровано вздохнул, увидев, что на улице дождь стеной льет — возвращаться за зонтом времени нет, Антон любитель выходить впритык, если не позже. С мыслью: «Да пофиг, щас я быстро до остановки пробегусь и даже не промокну» — парень накинул капюшон и действительно побежал.

***

      — Сука! — Шастун стряхивал воду с капюшона, параллельно дёргая ногой, чтобы из кроссовок тоже ушло немного жидкости. Конечно, свои возможности добраться до университета, не промокнув насквозь, парень явно переоценил. Теперь он был похож на промокшую собаку — с мокрой чёлкой так вообще один в один. Собственно, в таком виде ему пришлось идти на пару по истории к Попову.       В аудитории было холодно — проблема вузов каждый год в том, что отопление там включают, когда уже больше половины студентов заболеют или жопой к сиденьям примёрзнут. Поморщившись ещё больше, Антон спокойно прошёл на своё место на третьем ряду, рядом с Димой. Только сев, Шастуна догнала мысль о том, что можно было перед парой кофе купить, чтобы не мёрзнуть — но уже прозвучал звонок, а значит последующие час двадцать греться можно было только в влажной толстовке.       — Доброе утро, записываем тему, — Арсений вошёл в аудиторию как-то слишком резко, не поднимая на студентов взгляда. Антону показалось, что он уже слышал похожие ледяные нотки в голосе аспиранта и стало тревожно где-то внутри от возможности того, что Попов сегодня будет вести себя также отстранённо-холодно. Не то, чтобы Шастуну было как-то это важно… Хотя, возможно, и было. Всё-таки, за последнее время общение с Арсением Сергеевичем довольно сильно влияло на отношение Антона к нему, и Шаст волновался. Зная, какой Арсений в жизни, и видя, что сейчас он нервно заламывал пальцы на руках, чаще обычного очки поправлял и предпочитал смотреть под ноги, нежели на аудиторию — Шастуну действительно ставало боязно за преподавателя. Не за себя, как тогда, не было страшно, что он сорвется на Антоне — хотя, думал парень, даже если бы сорвался — ерунда, как-нибудь переживёт, — он волновался за Арсения.       Словив себя на этой мысли, по телу прошлись мурашки, заставляя Шастуна слегка вздрогнуть. В его жизни давно не было новых людей, о которых ему бы приходилось переживать, только мама, Дима и Макар — его несменная троица. И этого вполне хватало — Антон давно принял мысль о том, что заводить какие-либо отношения с новыми людьми, скорее, просто не его. Это в школе можно запросто найти себе друзей, просто подойдя к ним, а потом моргаете глазом — и уже дружите пять лет, пьете вместе в подъездах и слышишь, как друг называет твою маму «тёть Машей». Когда взрослеешь — находить друзей становится чем-то из разряда иголки в стоге сена. Возможно, не для всех, но для Шаста — точно. Дело в том, что парень многое вкладывает в понятие «друг». Это хорошо, когда можно вместе потусить, но гораздо важнее чувствовать между вами связь на каком-то глубоком, душевном уровне. Когда не подбираешь правильные слова в разговоре; не думаешь, что не поймёт какую-то шутку, а наоборот уверен в том, что продолжит её; когда в три ночи звонишь и говоришь, что паршиво тебе и хочется на качелях покататься, зная, что тебя не пошлют нахуй; вам не обязательно быть рядом физически 24\7, вам достаточно знать, быть уверенными, что вы точно друг у друга есть — в любое время и в любом месте.       Антон не мог утверждать, что они с Поповым друзья, но то, что Шастуну было не всё равно — о чём-то да говорило. Парень шумно выдохнул, видимо, даже слишком шумно, что Дима рядом отвлекся от конспекта и спросил:       — Тох, всё норм? Ты чё так вздыхаешь?       — Да я чёт замёрз просто, всё ок, — Антон показал Позу большой палец, улыбнулся.       — Шастун, — холодный, режущий по ушам голос. — Дата начала Первой мировой?       Студент поднял голову на преподавателя, который внезапно оказался прямиком у их ряда, спокойно стоял, упираясь бедром о край парты, глядя на Антона слегка исподлобья.       — 1914 год, — не совсем уверенно произнес Шаст, хотя он знал дату наверняка.       — Месяц?       — Июль, — наугад.       — День?       У Антона глаза по аудитории забегали, лишь бы не встречаться со взглядом Арсения — тогда он точно ничего не скажет. Он судорожно начал в голове все числа перебирать, а потом взгляд упал на часы, висящие на стене. Ну и хрен с ним, даже если не попадёт в дату — всяко лучше, чем молчать.       — Двадцать восьмое! — слишком эмоционально.       Попов изогнул одну бровь в удивлении, а затем улыбнулся краешком губ и заметил это, кажется, только Антон.       — Молодец, Шастун, удивляешь. Гляди к следующей паре расскажешь мне о роли Англии в Первой мировой. Но это так, мои мечты, — у Арсения тон смягчился, голос стал больше похож на привычный Антону — спокойный, бархатный. Мужчина похлопал студента по плечу и спустился вниз, дальше читая лекцию.       Поз толкнул Антона в бок.       — Что это было?       — Что? — Шаст недоумённо похлопал глазами.       — Я думал меня сейчас заденет шальная пуля, повисшего в воздухе напряжения между вами, — Димка рассмеялся, имитируя пулевое ранение. Антон хохотнул тоже, слегка ударяя друга по плечу.       — Придурок. Ты бы лучше оценил, как я наугад дату правильно сказал.       — А ты чё, реально не знал?       — Знал. Только год. Но как попал! — парень задрал голову вверх, тут же поправляя уже почти высохшую чёлку.       — Корону придержи, историк херов, — Позов снова улыбнулся и принялся дальше за конспект.

***

      После последней пары к Антону с Димой подошёл Макар, приглашая послезавтра на вечеринку. Когда парни спросили в честь чего, Илья долго пытался придумать, но в итоге забил хер и, махнув рукой, сказал: «Да ни в честь чего! Просто так, мы на четвертом курсе, уже можно перестать выдумывать поводы!». Дима сразу согласился, Шаст обещал подумать — пойти он, безусловно, очень хотел, но нужно было объективно оценивать своё состояние, которое у него могло ухудшиться в любой момент.       По звонку, Антон попрощался с друзьями и поспешил на кафедру к Арсению.       — Можно? — Шастун осторожно заглянул в помещение.       Попов сидел за своим столом в привычной позе — склонившись над тетрадями, слегка нахмурив брови, что-то внимательно вычитывая. Мужчина поднял голову и слегка улыбнулся, тут же откладывая ручку с тетрадью в сторону.       — Да, заходи, садись.       Антон молча зашёл, присаживаясь напротив. Всё было как обычно: та же кафедра, в которой они встречались с Арсением Сергеевичем не один раз, обсуждая курсовую и не только; тот же стул, на котором было опасно кататься — однажды Шаст чуть не упал, за что получил пятиминутный смех Арсения, а потом краткую нотацию о том, что так делать нельзя; и аспирант был всё тот же — в своей любимой белой рубашке с засученными рукавами и чёрных брюках, но что-то сегодня было не так. Антон не мог сказать точно, это не то, что можно было бы заметить невооружённым глазом, но чувствовалось отчётливо. Воздух, будто накалённый был, хотя в помещении всё также холодно, тишина по ушам била — слишком давящая, которую сразу хочется заполнить глупым вопросом или бессмысленным диалогом — только бы не молчать.       Шастун шмыгнул носом и натянул рукава толстовки себе на ладони, чтобы пальцы погреть.       — Тебе в кофе сколько сахара? — внезапно спросил Арсений, поднимаясь со своего места.       — Что? Мне?       — Тебе, Шастун, тебе. Не я тут носом шмыгаю.       — А, да это ерунда, просто сопли разморозились в помещении и всего.       Попов тут же расхохотался от чего-то, да причем так громко, заливисто, что Антон не мог не подхватить этот заразный смех, хоть и не понимая из-за чего мужчина так зашёлся.       — Сопли разморозились, Шастун, что ты за человек такой, — Арсений всё ещё широко улыбался, периодически посмеиваясь. — Так сахара сколько?       Антон не мог прекратить улыбаться, пока смотрел на такого Арсения — с его привычным смехом, который иногда на фальцет срывался, с ямочками на щеках от широкой улыбки и как тот всё морщил нос во время шуток или подобных выпадов Шастуна, в которых сам парень, честно, не понимал, что такого. От этого спокойнее становилось — Попов точно не казался уже таким загружённым, как на паре, значит, думал Антон, можно немного выдохнуть.       — Одну ложку. Без горки. А карамельного топинга у Вас нет?       Арсений уже поставил чайник и насыпал кофе, поэтому Шастун мог видеть только спину аспиранта. Ну и задницу, но туда никто не смотрел!       — А Вы не охренели, Шастун? Может, ещё шоколадно-вишневый торт подать?       — А есть? — с такой надеждой в голосе спросил Антон.       Ответа не последовало, Попов в тишине доделал кофе и повернулся к студенту уже с чашкой готового напитка, ставя его на стол перед ним.       — Торта нет, есть вот это, — Арсений открыл ящик в столе и положил перед Антоном глазированный сырок. — Если ты такой любишь.       У Шастуна глаза засветились, и улыбка на лице сама по себе нарисовалась. Попов кулаком подбородок подпёр, глядя на эту картину, и улыбнулся, поняв, что попал. Мужчине даже захотелось проверить не приподнялся ли Антон в воздух слегка от такого восторга, который читался в глазах.       — Мой любимый! Спасибо большое, — парень открыл упаковку, тут же откусывая половинку сырка. — Можно просто Арсений Сергеевич, но мне приятно, — Арсений сдерживал смешок, наблюдая, как щёки Антона начинают слегка румянцем покрываться. — Не хочу расстраивать, но надо и о курсовой поговорить. Ты первую главу начал писать?       — Угу. Ну, я попытался.       — И сколько страниц у твоей попытки?       — М-м-м… Две? — Антон поднял взгляд на Арсения, дожёвывая свой сырок. Ему было немного стыдно, но парень и так действительно очень старался, сидел за курсовой каждые выходные, иногда и посреди недели, но работа шла медленно. Очень медленно.       — Две? Из нужных двенадцати? — Попов вздохнул, и наклонил голову набок, всё ещё поддерживая её рукой. — Какие сложности у тебя возникают? Серьёзно, если материал, который я тебе скинул слишком тяжёлый, ты говори, разберемся вместе, я объясню.       — Нет, материал хороший, правда, Арсений Сергеевич. Просто, ну, я медленно работаю из-за того, что так всегда, когда нужно делать то, что не особо увлекает.       Шастуну, от чего-то, тяжело было это говорить именно Попову. Парень видел, как аспирант старался давать ему действительно классную литературу, статьи, пытался увлечь темой, но переиначить себя Антон не мог — возможно, будь у него на первом курсе такие преподаватели, то сейчас что-то было иначе, но есть ли смысл думать о том, чего не изменить?       — Значит, всё ещё не увлекает, — тихонько, едва слышно, как вывод для самого себя, сказал Арсений. — Антон, я уже спрашивал тебя это на нашей первой консультации, но тогда у нас, очевидно, диалог не сложился. Почему ты всё ещё здесь?       Шастун отставил чашку с кофе и слегка прокашлялся. Непривычно было слышать своё имя из уст аспиранта — он по имени не называет его, Шастун да Шастун — парень даже привык, что в его компании «Антон», как обращение к нему, не фигурирует вообще.       — Потому что выбора нет. Я поступил сюда молодым, глупым — как и большинство детей в семнадцать лет. Будем честны, мало кто в таком возрасте осознанно решает, чего он хочет от жизни и кем будет работать. В школе с ЕГЭ давят постоянно, только и навязывая мысль о том, что не поступишь — останешься никем до конца жизни и в принципе ни на что хорошее можешь не рассчитывать. С этой постоянной тревогой о своём будущем, ещё приходится пахать сутками над учебниками и сборниками, потому что хочется на бюджет. Даже не то, что хочется, а понимаешь, что надо — по-другому никак. Как на волне всего этого понять, чего ты действительно хочешь? Да никак, ты плывешь по этому течению из экзаменов и пограничного состояния до нервного истощения, а приходишь в себя только, когда время подавать документы. А вот тут мы и въебались, — Антон осёкся, понимая, где он и с кем, но Арсений кивнул головой, мол, продолжай. — Я начал судорожно перебирать в голове все школьные предметы, вспоминая, что из них мне нравилось. Методом исключения я пришёл к истории и решил, что классно же: там столько всего интересного! Сколько событий, великих личностей! На таком энтузиазме я проучился полгода, во втором семестре уже понимал, что что-то не так. После первой практики пришло осознание — не моё. Смотрю на одногруппников, того же Позова или Варнаву, у них глаза горят историей! В дискуссии вступают, за научные работы берутся, книги залпом поглощают. А я… Не такой я. Не нравится, не откликается вот здесь, — Шаст показал на центр груди. — Ну а потом начал узнавать о переводе, выяснилось, что с бюджета меня только на контракт перевести могут. А бросать совсем — глупо уже как-то было, да и маме важно, чтобы диплом у меня был. Хоть и предлагала уйти, но, знаете, видно, когда родители говорят тебе одно, но очевидно уже знают, что хотят услышать от тебя совершенно другое, чтобы ты отговорил и сказал: «Нет, мам, что ты, я справлюсь, не брошу! Высшее образование, всё-таки!». Вот так и было, — парень выдохнул, принявшись крутить одно из своих колец. Смотреть на Арсения не хотелось — страшно было увидеть в глазах напротив осуждение.       А Попов смотрел, смотрел, не отрываясь весь рассказ студента. Он видел в этом запутавшемся парне некогда себя. Странно было ощущать внутри давно забытое чувство горечи от того, что выбор у тебя-то, вроде бы, и есть, но по факту — лишь его иллюзия.       — Сейчас ты знаешь, чем бы хотел заниматься? — с искренним любопытством и надеждой на положительный ответ и спросил Арсений.       — Чем конкретно — наверное, нет. Я многое пробовал. И в офисе работал, и официантом немного, летом фотографом подрабатывал — всё не моё. Но однажды меня пригласили в команде КВН одного участника заменить — это было курсе на втором. Разовая акция, всего ничего, но тогда, стоя на сцене, мне показалось, что я чувствовал себя в своей тарелке, несмотря на огромное волнение перед залом и страх подвести ребят. Всё прошло здорово, кажется, мы даже какое-то место заняли, — Антон улыбнулся, вспоминая то время, что даже спустя года откликалось в памяти яркими картинками и приятным, согревающим чувством внутри. — Но я не занимался больше ни в КВН, ни в принципе юмором. После окончания вуза хочу поехать в Питер или Москву, может. В общем, начать искать себя снова, — парень улыбнулся и, наконец, поднял взгляд на собеседника. Он тут же наткнулся на пристальный взгляд голубых глаз, в которых, к большому облегчению Антона, не было осуждения, не понимания или, упаси кто-то там, презрения.       Попов смотрел мягко, спокойно, на губах была легкая, но грустная, улыбка.       — Знаешь, — начал Арсений, — я понимаю. Знаю, какого это — бояться разочаровать людей, которые в тебя верят и как тяжело гнуть свою линию до конца. Пускай история — не твоё, это нормально — ты не должен чувствовать себя виноватым за то, что когда-то не смог угадать своё призвание. Да, именно угадать, потому что, ты прав, по-другому, с осознанным выбором, мало у кого получается. Но если ты тогда, на сцене, почувствовал себя на своём месте — не отступай от этого. Найти дело своей жизни — очень сложно, но спустя время, в какой-то момент, ты остановишься, обернешься назад, посмотришь на то, где ты сейчас и поймешь — ты всё делал правильно, — Попов улыбнулся.       У Антона внутри будто загорелось что-то. Спичкой чиркнули по тёрке, что у Шастуна появилась внутри почти год назад. Теперь на месте пустоты, кажется, горел маленький огонёк, тепло которого было очень трудно ощутить, но после долгого холода — и спичка будет обжигать.       — Я попробую. Обязательно уеду, буду искать любые возможности — меня эта мысль грела последние года. Ещё столько всего, на самом деле, в мире невиданного. Например, Северное сияние увидеть своими глазами — круто же, или приехать в Гисборн и встретить самым первым рассвет во всём мире. А Рим! Как же там красиво, — Антон говорил вслух все свои мысли, забыв, на секунду, что находится не один. Он о таких вещах давно не думал — он о будущем вообще старался не задумываться, паника сразу накатывала волнами, а там ускоренное сердцебиение, нехватка воздуха… А сейчас стало как-то легко. Такая очевидная, совершенно банальная мысль, которой многие не придают значения, а Антону будто новый, свежий поток воздуха по легким пустили.       Арсений слушал, не решаясь перебить. Понимал, что это что-то личное, слишком интимное и, возможно, он никогда не должен был услышать подобного от Антона, но всё же стал свидетелем. Попов смотрел на Шастуна слегка заворожено, не хотелось даже моргать: аспирант часто за последнее время видел своего студента смеющимся, когда тот истории рассказывал, по-своему, чересчур эмоционально, с жестами и мимикой, да и с шуток Арсения парня уносило почти всегда, Попов даже задумывался иногда — настолько ли у него хорошее чувство юмора, или Антон просто его расстраивать не хочет, но всё же сделал вывод, что парню действительно по душе его шутки. Несмотря на то, сколько парень смеялся и шутил, Попов где-то на подсознании чувствовал, что что-то не так. Шастун снаружи улыбался почти всегда, но никогда — изнутри. А теперь Арсений смотрел и видел, насколько Антон действительно может сиять. Этот парень не переставал его удивлять с тех самых пор, как они поговорили в кафе и это подкупало.       — Ой, я тут, кхм, разглагольствовался слишком, — опомнился Антон.       — А что в Гисборне? — поинтересовался Арсений, как будто не знал. Но почему-то хотелось услышать это от Антона.       — Гисборн — это городок с населением в тридцать тысяч человек на самом восточном побережье Новой Зеландии. Там солнце встает раньше всего в мире. Вы не знали?       Попов только улыбнулся, неоднозначно хмыкнув.       — В общем, с курсовой давай так — первую главу — черновой вариант — скинешь до конца следующей недели. Там разберемся.       — Хорошо.       — Кстати, какие планы на вечер?       — Дома футбол смотреть. А что?       — Хотел позвать на свидание, — пауза. — Не красней так, Шастун, я шучу! Не тебя, естественно, но планы обломались, а вечером пятницы сидеть дома неинтересно.       — Можем пошататься, как бомжи, в парке. Или сходить к Оксане в кафе, — Антон говорил это так, будто вещь абсолютно будничная. Они с Арсением уже сидели вместе в кафе, но всегда это была исключительно рабочая встреча. По крайней мере, первые пятнадцать минут.       — Предлагаешь преподавателю шататься, как бомжи в парке? Удивительный ты человек, Шастун, — Попов снова хохотнул. — Давай в семь встретимся, адрес смс скину.       — Хорошо, до свидания, Арсений Сергеевич! — Шаст почти мгновенно вылетел из помещения. Домой нужно было поторопиться — у него сегодня, всё-таки, серьёзные планы на вечер.

***

      После ухода Антона, Арсений на работе тоже задерживаться не стал. Наплёл студенту про какое-то сорвавшееся свидание лишь бы не сидеть сегодня дома в одиночестве, хлебая дешёвый алкоголь из магазина под домом. Попов знал, что мог позвонить Серёге и пойти с ним побухать в какой-то бар, к тому же, Армян наверняка помнил, какой сегодня день.       Год прошёл со смерти Марка — старшего брата Арсения. Триста шестьдесят пять дней, но перед глазами всё ещё стоял его образ, такой, каким Марк хотел, чтобы запомнился: улыбающийся, задорный, свободный. Говорят, что время лечит, но это всё сказки для малышей — нихрена оно не лечит, только смазывает слегка острые углы пережитой боли, но в такие дни, как сегодня, не помогает и это.       Настроение у Арсения с самого утра поганое было, по понятным причинам. Думал, даже на работу не идти, но это глупо — провести весь день в таком состоянии один на один ещё хуже, чем работать. К тому же, Попов знал, работа поможет немного, отвлечёт хотя бы на полдня, а дальше разберётся.       Вот и разобрался: позвал гулять Шастуна. Сейчас хотелось по лбу самого себя треснуть за такую выходку — в самом деле, не станет же он парню душу изливать, рассказывать, как ему погано и что до сих пор виноватым себя чувствует. Сам себя Арсений оправдывал только тем, что в моменте Антон ему Марка напомнил — своей слегка детской наивностью в каких-то вещах, искренним смехом и излишней эмоциональностью. Наверное, Попов решил, что лучше провести вечер в компании с Шастуном, дабы не загонять самого себя в скорбь, в которой, знал, есть шансы утонуть.       Придя домой, Арсений кинул сумку на диван и сам упал на пол возле него, тут же расстегивая верхние пуговицы рубашки. Тишину в помещение прервал входящий звонок. Попов снова на автомате поднял трубку.       — Да?       — Привет, дорогой. Номер карты смс скинуть или продиктовать?       Снова этот мерзкий голос. Воображение Арсения прекрасно рисовало наглую морду Выграновского на другом конце провода. Мужчина был готов поспорить, что тот сидел и ухмылялся одним уголком губ, параллельно раскачиваясь на стуле.       — Ты охренел звонить мне сегодня? В тебе, блять, вообще ничего святого нет? — Арсений чувствовал, что начинает закипать. Стоял бы Эд сейчас перед ним — вмазал без раздумий по его красивому лицу, не жалея потом денег на компенсацию.       — Ой, прости, сегодня же годовщина, — Выграновский был отвратительным актёром. Попов знал, что он сделал это нарочно, чтобы надавить на свежие раны. — Но с другой стороны — символичный день, чтобы закрыть все гештальты и начать новую жизнь, не правда ли?       — Какая же ты сука. Надо было сдать тебя — и дело с концом. Марк был бы жив.       — О, нет, мой дорогой, моей вины в этом нет. Твой братец сам приходил, сам просил, а я давал — это моя работа, Арс. Мои деньги. И я всё ещё жду остаток, который ты не выплатил. Мне плевать, что у тебя минута самобичевания и жалости к себе — именно к себе, потому что Марку уже плевать. Ему вся эта хуйня сопливая раньше была нужна, а гниющему телу в земле это уже ни к чему. Поэтому давай, перевод на карту — и мы прощаемся навсегда.       Арсений едва не задохнулся воздухом, в попытке возмутиться где-то посреди речи Выграновского. Но Эд ему этими словами грудную клетку в железные цепи сковал, не давая даже вдохнуть полной грудью. Тяжело стало, словно бетоном внутри всё залили, а подсознание, как Дьявол на плече, шептало: «Он прав, Арсений, и ты знаешь. Он во всём прав».       — Я скину, — отстранённым, совсем не своим голосом ответил Попов и тут же сбросил звонок.       Дальнейшие действия мужчина выполнял на автомате, сквозь белую пелену на глазах: скопировал номер карты, зашёл в приложение и перевёл Выграновскому оставшиеся пятьдесят тысяч рублей. Арсений не хотел находиться в квартире, здесь только стены давили со всех сторон. Не взяв с собой ничего, кроме пары тысяч из кошелька, телефона и ключей, Попов вылетел на улицу, как ошпаренный. Резко вдохнул, надеясь, что холодный воздух слегка отрезвит, поможет прийти в себя, но он лишь неприятно обжёг и заставил поморщиться.       Рядом с домом находился ларёк — таких в Воронеже почти на каждом углу в спальных районах. Арсений всегда сомневался в качестве продаваемых продуктов там, но сейчас в голове только пульсировала мысль о том, что хочет купить бутылку дешевого вина и пачку сигарет.       — Дайте мне вот это вино, — мужчина ткнул пальцем в нужную бутылку, — и пачку «Парламента».       Женщина за прилавком осмотрела Арсения с ног до головы, видимо, пытаясь понять, есть ли ему восемнадцать. Но усталое и слегка осунувшееся лицо Попова всё сказало за него.       — Благодарю, сдачи не надо, — он пихнул пятьсот рублей и ушёл, по пути открывая бутылку и тут же припадая к её горлышку.       Арсений думать забыл о том, что у него через полчаса встреча с Антоном, что парень будет ждать, наверное, на холоде. Арсению хотелось только заполнить зияющую пустоту в груди и слишком шумные мысли в голове. Хотелось прекратить чувствовать бремя вины в душе, перестать хотя бы на секунду вспоминать улыбку Марка, не ощущать себя полнейшим дерьмом за то, что не помог, когда было нужно. И по мнению Попова справиться со всеми этим ему мог только дешёвый алкоголь из воронежского ларька.

***

      — Антон, ты сегодня тоже к Макару? — мама вошла в комнату в тот момент, когда Шастун уже надевал кольца.       — Нет, с Арсением Сергеевичем в кафе к Оксане сходим.       — Арсений Сергеевич?       — Да, мам, мой научный руководитель. Тот, который Добровольского заменяет.       — Вы с ним в кафе ходите?       Антон повернулся к маме, уловив в её голосе странный контекст.       — Мы неплохо общаемся, ему всего двадцать восемь, есть о чём поговорить.       Мария Александровна улыбнулась и зашла в комнату, садясь на кровать.       — Я рада, что у тебя появляются друзья, пускай и таким необычным способом. Ты расскажешь мне о нём?       Шаст присел возле мамы и усмехнулся, глядя себе под ноги.       — Он аспирант у нас на кафедре, из Санкт-Петербурга приехал. Сначала раздражал меня, знаешь, думал он из тех людей, у которых ЧСВ завышенное и мир вокруг работы вертится. Душнила невыносимый, особенно на первых парах. В принципе, мне и до сих пор так кажется, — Антон рассмеялся, — но помимо этого он невероятно умный человек. Сколько всего мне рассказывает, я удивляюсь, как это всё у него в башке помещается. Над шутками моими смеется, прикинь! Да и у самого чувство юмора хорошее. Историю мне разжёвывает по пунктикам, я хоть понимаю, о чём курсовую пишу.       Мама засмеялась тихонько и положила руку на плечо сына.       — Удивительно, что вы нашли общий язык. Антон, ты как себя чувствуешь вообще? Я видела новые обезболивающие на кухне.       — Да нормально, это от головы. Я был у врача с месяц назад, потому что башка разрывалась, он сказал, что, может, побочка от лекарств. Всё хорошо уже, она болит гораздо реже!       У Марии Александровны глаза слегка округлились. Она не знала, что Антон к врачу ходил и что у сына вообще голова болела.       — Ты почему не сказал?       — Не хотел тебя нагружать. Мам, я уже не маленький, сам могу разобраться. И поводов для паники нет, Игорь Андреевич сказал, что так бывает.       Антон видел, как мама поникла и тяжело вздохнула. Парень подвинулся ближе и обнял женщину одной рукой.       — Вот об этом я говорил. Я справлюсь, мам. Всё хорошо! — он улыбнулся, заглядывая в опущенное лицо матери.       — Я знаю, что справишься, но, пожалуйста, скажи мне, если снова будет что-то не так. Если ты почувствуешь себя плохо физически или морально… Я знаю, что ты не любишь об этом говорить, и я понимаю почему, поэтому не заставляю, не стараюсь вытащить информацию клешнями, а просто прошу. Мне гораздо беспокойнее, когда я не знаю, что с тобой происходит. Пожалуйста, не закрывайся от меня, ладно? — Мария Александровна смотрела на сына чуть ли не с мольбой в глазах, и Антону от этого сердце защемило. Он действительно считал, что лучший способ уберечь маму — это оградить её от своих личных проблем, даже не допуская мысли о том, насколько ей тоже тяжело.       — Хорошо, мам. Обещаю, не буду, — Шастун ласково поцеловал её в висок и посмотрел на наручные часы. — Ой, я побежал. Звони, если что!       — Пока, хорошей прогулки!       Антон очень торопился, понимая, что уже немного опаздывает. По дороге он отправил Арсению смс с предупреждением, но она так и не была прочитана. Внезапно телефон зазвонил и Шаст, подумав, что это наверняка Арсений — поднял.       — Да, я через десять минут буду, честно!       — Неожиданно, а где ты будешь? — голос в трубке принадлежал точно не Арсению. И даже не мужчине. Антон оторвал телефон от уха и глянул на экран — незнакомый номер.       — А кто это? — уже неуверенно спросил Шастун. В трубке кто-то звонко засмеялся.       — Это Ира. С вечеринки у Макара. Если помнишь.       Антон заметно выдохнул и прикрыл глаза. Всего лишь Ира.       — А, да, конечно, помню. Откуда у тебя мой номер?       — Макар дал. Я чего звоню, ты идешь послезавтра к нему?       — Ещё не знаю. А что?       — Да просто хотела знать, будешь ли ты там, — девушка явно засмущалась, и Антон от такой реакции улыбнулся.       — Я напишу тебе, если пойду, окей?       — Хорошо! Тогда, надеюсь, до встречи.       — Пока.       Шастуну было приятно такое внимание к его персоне. Он не был завидным женихом, поэтому такое отношение, конечно, льстило. Обещав себе подумать об этом позже, парень, всё же, двинулся дальше.       К месту встречи Антон пришёл на десять минут позже и, к своему удивлению, никого не обнаружил. Улица была оживлённая, люди шли с работы, кто-то явно направлялся в клуб или бар, чтобы отдохнуть в конце тяжёлой недели. Арсений точно был не из тех, кто опаздывает, поэтому Шаст подумал, что мужчина просто решил уйти, не дожидаясь его. Хотя по правилам этикета мог подождать ещё пять минут!       Антон снова достал телефон и набрал номер аспиранта. Длинные гудки слышались, по ощущениям, вечность, пока на последнем из них, всё-таки, не подняли трубку.       — Арсений Сергеевич, извините, что опоздал. Вы уже домой ушли?       В трубке послышались непонятные звуки и кряхтение.       — Я не дома, я… Извини, Антон, я не приду, — у мужчины язык немного заплетался, хоть речь и была весьма понятна.       — Арсений Сергеевич, Вы пьяны, что ли? Вы где? — у Антона желудок потихоньку начало скручивать от волнения. Едва ли он мог подумать, что его преподаватель не придёт на встречу из-за того, что напился.       — В каком-то дворе сижу. Не знаю, — Арсений шумно выдохнул, а через секунду послышались короткие гудки, сообщающие о том, что абонент отключился.       Шастун стоит посреди центра Воронежа в ахуе. С замёрзшим лицом и в ахуе. Парень понимает, что смысла звонить ещё раз не было и по-хорошему, ему бы развернутся да пойти обратно домой или самому сходить в кафе к Оксане, но внутри уже была посеяна тревога и волнение, от который Антон не сможет избавиться, пока не убедиться в том, что с Поповым всё нормально. Не считая, конечно, того, что он пьяный сидит в каком-то воронежском дворе.       Арсений однажды упоминал район, в котором снимает квартиру, поэтому Антоном было принято решение ехать именно туда. Решив, что на автобусе очень долго, Шаст вызывает такси. В кармане на обратную дорогу остаётся рублей сто — но сейчас это волнует меньше всего.       Спустя пятнадцать минут, Антон уже был на месте и наугад шёл по дворам родного Воронежа, внимательно всматриваясь на площадки и скамейки, в надежде заметить знакомый силуэт. Парню повезло почти сразу — он увидел мужчину сидящим на качелях, что хорошо освещались уличным фонарём. Шаст быстрым шагом направился к своей цели, прокручивая в голове, как начнёт диалог. Наорать и сказать, что Арсений ахуел, наверное, было бы перебором, хотя этот порыв был самый сильный, поэтому Антон спокойно сел рядом на свободную качелю, глядя на сгорбившегося рядом Попова с сигаретой в руках. Рядом лежала уже пустая бутылка вина.       — Как дела, Арсений Сергеевич? — начал Шаст.       Арсений не сразу понял, что зовут его. Он медленно разогнулся, поворачивая голову в сторону издаваемого звука. Антон тут же отметил, что у него мешки под глазами выразительнее стали, чёрная густая чёлка была растрёпанная, видимо, ветром, от чего причёска выглядела забавно. Голубые глаза, которые всегда светились, сейчас были абсолютно потухшие, поникшие — было видно даже в темноте. Взгляд — пустой, отрешённый. Арсений смотрел, вроде бы, и на Антона, но и сквозь него одновременно. По нему нельзя было сказать, что он в стельку пьяный, хоть так и было на самом деле, он просто выглядел потерянным. Мужчина, молча отвернулся, глядя куда-то вперёд, и поднёс к обветренным губам, тлеющую сигарету. Шаст не знал, что аспирант курит, наоборот слышал от него едкие высказывания по поводу этой привычки Антона.       — Хреново, Шастун. Когда всё нормально — не пьют в одиночестве на качелях во дворе, — говорил Арсений тихо, голос был слегка осипшим, но речь казалась более чёткой, чем по телефону. Мужчина сделал очередную затяжку и медленно выпустил дым обратно, наблюдая, как тот растворяется в ночи.       Антон взглядом залип, на то, как Арсений сигарету к губам подносил и с каким спокойствием выдыхал; чувствовалось, что от каждой затяжки ему становилось немного легче. Шастун очень хотел спросить, что случилось, но не знал, есть ли у него право на это. В конце концов, Попов его даже не звал, он просто сам решил его найти. Конечно, немного отпустило, когда Антон увидел, что Арсений жив-здоров и ему не прилетело по лицу от местных гопников, но видя его таким было едва ли не также больно, как если бы пришлось тащить избитого Попова домой. К удивлению Шаста, Арсений внезапно сам дальше заговорил. Всё также тихо, не поворачивая головы.       — Ты мне его напоминаешь, знаешь. Марк тоже был таким… Взбалмошным, ярким. Что бы не происходило — всегда находил чему порадоваться, о чём пошутить. Он меня многому научил, всегда рядом был, как и положено старшему брату. А я… Я не смог, понимаешь? Не смог помочь, упустил момент, когда должен был быть возле него, — Арсений затянулся последний раз и потушил сигарету носком ботинка. — Упустил. Не досмотрел. Даже теперь, я же делаю это всё не из-за него. Бухать на качелях, прикрывая это тем, что сегодня годовщина и можно — эгоизм. Я всё такой же эгоист, которым был с ним до смерти. Потому что скорбь, слёзы и страдание после чьей-то кончины — это всё мы делаем для себя, чтобы облегчить свою боль, заткнуть своё чувство вины. Им плевать, уже плевать, — Попов уронил голову на руки, зарываясь ладонями в волосы.       Антон дышать старался тише, воздух порционно в лёгкие запускать, иначе точно поперхнётся ним. Парень застыл, как восковая фигура, не зная, что сейчас делать. Ему, кажется, душу излили, а он, как дурак, сидит рядом на качели с приоткрытым ртом. Возможно, кого-то подобное откровение оттолкнуло бы — заставило сбежать под дурацким предлогом, чтобы не нести ответственности за чью-то боль, но у Антона и в мыслях не было. Ему хотелось дать Арсению сейчас всё, что было в его силах: сказать какие-то правильные слова, подбодрить, но где-то внутри понимал, что это всё — херня на постном масле. Попову не нужны были его слова поддержки и заверения в том, что его понимают и всё будет хорошо.       Спустя несколько длинных минут, Антон встал с качели и подошёл к Арсению, положив ему руку на плечо, немного сжимая. Мужчина поднял голову, посмотрел на стоящего рядом парня.       — Прости, это всё странно и, наверняка, завтра я об этом пожалею, поэтому давай это всё — только между нами и только сейчас? Не будем вспоминать этот вечер и всё будет, как раньше. Хорошо?       — Хорошо, — кратко ответил Антон и понимающе кивнул.       Оба знали, что как раньше уже не будет. Арсений неосознанно подпустил парня к себе достаточно близко, но не почувствовал в этом чего-то неправильного. Стыдно за это будет, но не за рассказ об умершем брате, а за свою слабость, которую Попов не проявлял ни перед кем уже очень давно. Он был благодарен Антону за то, что тот не задавал дурацких вопросов: а что, где, как и почему. За то, что он не начал сыпать его фразами: всё образуется, это пройдёт, когда-то станет легче. Ему было достаточно чувствовать его ладонь на своём плече, а Антону было достаточно того, что её не убрали.

***

Антон Я приду в воскресенье к Макару.