Последний курс

      Жизнь Антона можно было смело использовать к определению «День Сурка». Утро, автобус, пары, встреча с Макаром на курилке, снова пары, дом, сон и тревожность, тревожность, тревожность. Изредка в этот список можно было добавить разговоры с мамой по вечерам — чаще они были о её работе и других отвлечённых темах, не касающихся самого Антона и его учёбы; несколько раз Антон пытался сесть за курсовую, но дальше составления плана и написанного посередине «Вступление» — дело не заходило. Иногда Шастун штудировал сайты по поиску удалённой работы или подработки, потому что деньги были нужны очень. Нет, конечно, деньги нужны всегда и всем, но для Антона заработать было сейчас приоритетной целью — ему уже двадцать и «висеть на шее» у мамы не хотелось абсолютно, а уж тем более просить у неё на какие-то личные «хотелки» и траты.       Было тяжело. Честно, Шаст надеялся, что спустя две недели от начала учебного года станет хоть на малую толику легче; верил, что получится поменьше думать об учёбе, чтобы не загонять самого себя в клетку из беспрерывного потока мыслей; хотел отвлекаться на какие-то увлечения после пар или ту же работу, но, если со вторым парню просто не везло, то на первое не было абсолютно никакого желания. Когда тревога и беспокойство становятся частью твоей повседневной жизни — сначала становится не по себе. Кажется, что это худшее ощущение, ведь ты не можешь его контролировать и сказать: «Хватит, я устал», а затем… Затем ты привыкаешь. Принимаешь это, как часть себя, отдавая себе отчёт в том, что теперь — это ты. И тебе либо придётся смириться, научиться абстрагироваться, либо оно сожрёт тебя до конца. Антон, почти за год такого существования, смирился. В большей степени и потому, что думал: вот, всё, край — дальше некуда. А теперь с каждым днём, когда открывает глаза утром и чувствует скребущееся когти внутри, всё больше понимает, что ошибался. У Шастуна веки будто свинцом наливаются, когда он пытается открыть те со звоном будильника; конечности отказываются слушаться, а Антону приходится все усилия прикладывать, чтобы просто свесить ноги с кровати; голова набухшая — а лучше бы, думает Шаст, набуханная была. Ему дышать тяжело — в груди щемит сильно, как будто там все нервные окончания разом воспалились, а в горле ком стоит постоянно — разрыдаться бы, да сил нет. А затем Антон заходит в вуз и всё перечисленное обостряется в два раза, на парах с Поповым — в три, потому что тот всё никак не уймётся: то и дело найдёт за что уколоть Шастуна.       «Шастун, сегодня жду от Вас рассказа о правлении Виктории. И надеюсь, что услышу не про клубнику».       «Шастун, Вы, когда на мои пары приходите — не забывайте помимо своего тела взять ещё капельку знаний — хотя бы из Гугла перед занятием».       Антон устал закатывать глаза — он, конечно, объективно понимал, что среди всего потока не самый умный парень, да и в принципе разбирающимся в истории его и не назовешь, но каждое занятие слышать подобные «приколы» от Попова, а потом ещё и смешки с перешёптываниями в аудитории, — раздражало уже до пульсирующей вены на лбу. Другие преподаватели тоже знали, что Шастун к знаниям не особо тянется, но, видно, думали, хрен с ним — зачем тратить время на студента, которому всё равно, если можно потратить его на интересную дискуссию, которую все так любят, с, например, Позовым или Варнавой? Но Арсений Сергеевич же не такой, как все. Антон знать не знал, что в его голове творится, мог только предполагать, что тот попутал студента четвертого курса выша с девятиклассником, которому нужно мозги промыть, мол, он «непутёвый такой, учиться не хочет, ай-яй-яй!» и к знаниям насильно любовь прививать.       Благо за прошедшую неделю Попов отменил все очные встречи после пар по поводу курсовой работы, предложив любые вопросы пока что решать онлайн. Шастун безмерно рад был такой альтернативе — перед экраном хоть факов мог спокойно натыкать Арсению, когда тот скидывал в третий раз исправленный файл с литературой и планом.       В целом жизнь Антону ощущалась, как подвешенное состояние над обрывом. Он держится двумя руками за самый край, на котором стоят Поз, Макар, мама и его маленькая надежда на лучшую жизнь, после окончания университета, а под ним — бездонная, тёмная пустота, которая, чувствуется, с каждым днём всё выше поднимается, намереваясь однажды схватить Шастуна за лодыжку — крепко, сильно — и, наконец, дёрнуть на себя, вниз. Тогда и кусочек земли, за который так отчаянно держится Антон — даст трещину, раскрошится и отпустит его в вечный полёт.       Однако, пока Шаст здесь, пока он держится и порой даже пытается подтянуться на своих двоих руках повыше, чтобы залезть на спасательный кусочек земли, отряхнуть колени, пойти дальше. Пытается, но безуспешно.       Единственным, лишь относительно выделяющимся событием за последние дни, для Антона стал визит к неврологу. Игорь Андреевич, лечащий врач парня, не ожидал его увидеть и сразу же поинтересовался не стало ли Шастуну хуже.       — Смотря, что Вы подразумеваете под словом «хуже», — Антон нервно хмыкнул, теребя кольцо на безымянном пальце. — Тремор больше не стал, — в доказательство парень вытянул две руки вперёд, что лишь мелко подрагивали на весу, — но меня беспокоит голова.       — Голова? — доктор слегка вскинул брови вверх. — Боли? Головокружения?       — Боли. Она почти постоянно болит. Я сначала на погоду думал, но потом понял, что не зависит ни от каких факторов. Пил обезболивающее — не помогло.       Игорь Андреевич нахмурился, явно о чём-то думая. Антон знал, что он для врача был нонсенсом — первым в его практике человеком, который в столь юном возрасте заболел Паркинсоном, а от того понимал, что доктор мог оказаться в таком же замешательстве, как и сам Шастун.       — Обмороки были?       — Нет.       — Что-то помимо головной боли волнует? Слабость, помутнение рассудка, бессонница, апатия?       Антон замялся. Апатия, которая, возможно, уже давно стала перерастать во что-то большее, конечно, была, но и парень не дурак — знал, что его могут отправить к психиатру, а дальше мозг сам рисовал картинки, как ему пишут диагноз, ставят на учёт, кладут в психбольницу, Антон превращается в овощ — и жизнь заканчивается, хоть и не её физическое существование. Нет, Шастун решил, что не скажет — сам справится, не маленький.       — Только голова.       — Какие таблетки ты пил?       — Парацетамол.       Секундная пауза и Игорь Андреевич, наконец, поднял глаза на Антона.       — Смотри, Антон, ты сам знаешь, что твой случай большая редкость и я не знаю, как твой организм реагирует, что на саму болезнь, что на лечение. Таблетки, что ты пьешь, необходимы — без них тремор вернется с вероятностью девяносто девять процентов, потому что мозг вновь лишиться подпитки дофамина, а, значит, и нейронные клетки будут разрушаться быстрее, ускоряя прогрессирование заболевания, поэтому уменьшить тебе дозу — большой риск, на который я не готов пойти. Головная боль может быть побочным эффектом от препарата, я бы даже сказал, что скорей всего так и есть. Возможно, он пройдёт со временем, когда организм привыкнет к таблеткам, а, возможно, головная боль сменится другим побочным эффектом — этого, увы, никто знать не может. Болезнь сама по себе непредсказуема, а в твоем случае — всё становится ещё сложнее, — доктор тяжело вздохнул. — Я говорю с тобой честно и откровенно, потому что ты взрослый парень и, уверен, не глупый, так что должен понимать все аспекты, — Антон кивнул. — Значит так, я выписываю тебе другие обезболивающие, которые с большей долей вероятности помогут от головных болей. Но если вдруг боль не будет уходить или станет нарастать, появятся новые симптомы — сразу же ко мне. Добро?       — Без проблем, я всё понял. Если всё в норме, когда к вам?       — К концу октября приходи. И не забудь получить рецепт на таблетки в начале месяца.       Антон снова молча кивнул и улыбнулся врачу.       — Спасибо большое, до свидания!       — До свидания, — Игорь Андреевич слегка дёрнул уголками губ, провожая Шастуна взглядом.       Тем же вечером Антон купил и выпил рекомендованные врачом таблетки от головы — это была первая ночь парня, когда тот уснул без метаний на кровати, не понимая, куда засунуть больную голову, чтобы стало легче.       Сегодняшнее утро вторника началось, как обычно: глазированный сырок, чашка кофе, путь до университета, и вот Антон уже стоит с Позом и Макаром на курилке.       Макар хмурился и прятал лицо в куртке — ветер нещадно бил по лицу холодными порывами, — но внимательно слушал Антона; Дима же смотрел на друга и, кажется, тоже пытался внимать каждое его слово, но было видно, что мыслями парень где-то не здесь.       — Ну, и короче, я теперь ещё и на обезболе сижу. А скоро, кажется, успокоительное нужно будет добавить из-за этой сраной курсовой работы и Арсения Сергеевича, — последние слова Шаст сказал с максимально недовольным тоном, сделав очередной затяг.       — А он чё? Песочит тебя сильно? — спросил Макар.       — Я бы даже сказал — жойско. Что не пара, то доеб до Шастуна. Будто у него в плане лекции или семинара это прописано. Дима подтвердит, — Шастун кивнул на Позова, но тот промолчал. Илья и Антон синхронно посмотрели на Диму, но тот не шелохнулся даже: в руках так и тлела недокуренная сигарета.       — Поз, алло, приём! — Шаст пощёлкал пальцами перед лицом друга и тот очнулся, переводя взгляд на парней, часто моргая.       — А? Чего?       — Дим, ты где вообще? Я Макару говорю, что Попов заебал доебываться до меня на парах, попросил тебя подтвердить.       — А. Да. Подтверждаю. По потоку уже слушки ходят, что он тебя на сессии завалит нахрен.       Антон снова закатил глаза.       — Если не завалит раньше с курсовой.       — Или не завалит в постель, — в потоке высказался Макар и сделал затяжку, смотря куда-то вдаль, будто сказал рядовую вещь.       Шастун чуть дымом не подавился, а Позова окончательно вывело из своих мыслей. У них лица вытянулись до такой степени охреневания, что можно было с этих двоих сейчас писать репродукцию картины «Крик» Эдварда Мунка.       Повисло молчание, а затем Макар заржал, сгибаясь пополам.       — Бля, пацаны, вы бы сейчас видели свои лица, — того ещё больше вынесло, а Антон стукнул его по руке.       — Придурок, — и, не сдержавшись, они с Позом тоже рассмеялись.       — Да не ссы, Тох, уверен, что твой препод не такая уж и заноза в заднице, — Илья сделал выражение лица, в котором бегущей строкой читалась фраза: «Если ты, конечно, понимаешь, о чём я», за что снова получил удар от Антона, но полный дружеской любви.       — Дим, а ты чего такой загруженный? Чёт случилось? — поинтересовался Антон.       — Да я тут это… Влюбился походу, пацаны…       — О-о-о, — взвыли сразу два друга. — Кто она?       — Вы знаете. Катя.       Шастун заулыбался во всю — ещё чуть-чуть и лицо треснет, в груди стало так тепло и радостно за друга: Димка прекрасный человек и Антон будет только рад, если он действительно нашёл человека своей души.       — Поз, это ахуенно! — выдал приговор Антон. — Ты уже предложил ей встречаться?       — Поддерживаю, — с такой же улыбкой поддержал Макар.       — Нет ещё, ссыкую чёт. Ну она же такая красивая, умная, милая, смешная — пиздец, а я, ну, чё я… — Поз заметно стушевался, опустив голову.       — Братан, ты чё? Ты такой же умный, смешной и вообще ахуенный! Ты бы видел, как Катя на тебя на вечеринке у Макара смотрела — я так только на глазированные сырки могу смотреть, отвечаю, — Антон приобнял друга. — Не смей даже сомневаться в себе, Дим, тащи давай! Я хочу погулять на вашей свадьбе!       Позов, наконец, улыбнулся и поднял взгляд на парней.       — Я с Антоном а-а-абсолютно согласен! За взгляды не ручаюсь — я пьяный был, но Тохе верить можно — он то как стёклышко весь вечер. Но, серьёзно, я тебя не узнаю, Позов. Яйца в руки взял и пошёл!       Дима улыбнулся ещё шире, глядя на таких же довольный друзей, во взгляде которых читалась вся поддержка мира, которую они готовы были дать, и вся искренность, сказанных ими слов.       — Редко это говорю, — начал Поз, — но я вас люблю, писюны! — все втроём хохотнули и приобнялись, похлопав друг другу по спине.       — Извиняюсь, что прерываю ваше братское единение, — за спиной послышался знакомый голос, от которого у Антона всегда все органы вниз куда-то проваливались. Парни отошли друг от друга, а Шаст обернулся, видя перед собой, конечно, уже знакомое лицо.       — Арсений Сергеевич, здравствуйте, — поздоровался, к удивлению, первым Антон.       — И Вам не хворать, Шастун. Я пришёл сказать, что стал свободнее и теперь встречи по поводу курсовой неизменно будут проходить либо на кафедре, либо в 312 аудитории. Сегодня жду Вас в аудитории, у нас как раз последняя пара с вами.       Внутренне Антон скривился, причмокнув недовольно, но внешне натянуто улыбнулся и сказал:       — Хорошо.       Попов удовлетворенно кивнул, разворачиваясь к университету.       Парни молча стояли, ожидая первой реакции от Антона.       — И Вам не хворать, — передразнил Антон, как ребенок, Арсения, повторяя его тон. — Он, сука, из какого века вылез? Кто так вообще говорит?       Это расслабило слегка повисшее напряжение, и Макар с Позом прыснули смехом.       — Ты не понимаешь, он просто гра-а-аф! — протянул Илья, намеренно виляя задом. — Сегодня он тебе после пар расскажет, что такое ригоризм и дежа вю.       — Ты сам то знаешь, что это такое, Макар? — поинтересовался Позов.       — А такие слова реально существуют? — серьёзно спросил тот, от чего Шастуна с Димой снова вынесло.       — Всё, пацаны, погнали, а то у меня уже щёки горят, — признался Антон.       — Надеюсь, что после вашей сегодняшней встречи с Арсением Сергеевичем, не будет гореть что-то другое.       — Макаров, ты ахуел сегодня в край! — Шаст кинулся бежать за другом, который со звонким хохотом понесся в здание университета.       — От ненависти до любви… — успел только кинуть в догонку Илья, забегая в помещение.

***

      Честно отсидев две пары (а ещё свою жопу) по истории России, Шастун буквально силой затаскивал своё тело на занятие к Попову. Сказать, что Антон чувствовал слабость — промолчать, сил не было ни в единой клетке и организм, наверняка, включил максимально энергосберегающий режим. Парень завалился на любимую третью парту, морально подготавливая себя к очередному шоу от преподавателя. С какой-то стороны было даже интересно, что он выдаст сегодня?       — Здравствуйте, записываем тему лекции, — Арсений Сергеевич залетел в аудиторию, будто ошпаренный. От него, кажется, аж дым исходил слегка, как от вскипевшего чайника. Преподаватель бросил на стол свой портфель, даже не доставая оттуда какие-либо материалы, а затем стянул с себя пиджак, засучил рукава белой рубашки и потянул чёрный галстук вниз, ослабляя его.       В аудитории была мертвецкая тишина — никто не рисковал даже тетради открыть, чтобы начать записывать. Особенно страшно стало Антону, который вжался в своё место, боясь даже вздохнуть — вдруг его за это нахрен выгонят с пары (хотя не то, чтобы он был против…).       — Тема: «Великобритания в Первой мировой войне», — голос Арсения был ниже, чем обычно, в нём слышалась легкая хрипотца и ощущался он как твёрдый лёд. Преподаватель поправил очки своим любимым жестом, сложил руки на груди и стал наворачивать круги по аудитории. Он не делал пауз, не задавал вопросов студентам, не рассказывал малоизвестные факты — лишь сухой, последовательный текст, будто заученный назубок из книги по истории.       За всю пару Попов лишь несколько раз замолчал — пока чертил таблицу с событиями Первой мировой на доске, и ни разу за весь час двадцать не упомянул Шастуна, не посмотрел в его сторону.       Признаться, Антон ахуел сразу по нескольким причинам — Арсений Сергеевич хоть и действительно заебал его с этим чрезмерным вниманием, но так Шастун хотя бы знал, чего от него ожидать, что позволяло парню, немного пораскинув мозгами, прикинуть, как тот будет себя вести, а теперь Шаст не знал откуда ждать подвоха и будет ли он вообще. Видя таким преподавателя впервые, Антон подумал безопасно ли ему вообще оставаться на личную консультацию с ним.       Удивительно, что без привычного поведения Попова — пара, казалось, длилась на пару часов дольше и поэтому в этот раз, прозвучавший звонок, принёс максимум облегчения всем. Кроме Шастуна, естественно.       Парень попрощался с Димой, приказав обязательно отзвониться ему, как только Катя согласиться на его предложение, а Позов попросил написать после консультации — жив ли Антон.       Аудитория опустела за несколько минут, оставляя в своих стенах только Арсения Сергеевича, который тщательно вытирал доску, и Антона, который пересел на первую парту и, по привычке, нервно крутил кольцо на пальце.       Такая тишина очень сильно напрягала, накаляя обстановку до максимума. Шастун в этот момент осознал, что в своей жизни, наверное, чуть ли не больше всего он ненавидит две вещи: ожидание и неизвестность. А сейчас он испытывал обе одновременно.       Попов, однако, кажется, никуда не спешил. Он спокойно, медленно стирал мел с доски, даже не думая хотя бы повернуться к Антону лицом, а не задом.       — Кхм, Арсений Сергеевич, если Вы вдруг забыли о моём присутствии… — немного неловко и тихо начал Антон, потому что понял, что так проторчать здесь можно целую вечность, а у него режим — таблетки пить нужно, всё-таки.       Мужчина отложил тряпку и развернулся, подходя к своему столу.       — Забудешь тут о Вас, Шастун, — всё таким же низким голосом, на полушёпоте, но менее холодным тоном. Попов присел за стул, тут же запускай руку в свои густые волосы. Только сейчас, сидя на первом ряду, Антон заметил по-особенному яркие мешки под глазами мужчины и лёгкую небритость. В голове парня, зачем-то, промелькнула мысль о том, что первый раз видит Арсения Сергеевича не таким совершенным, коим он старался казаться, а просто, кажется, очень уставшим.       Преподаватель поднял голову, глядя с небольшим прищуром на Антона.       — Вы написали вступление к курсовой?       Антон молча мотнул головой.       — Почему?       — Я не знаю, с чего начать, — честно, как и всегда.       Мужчина спрятал своё лицо в ладонях, а затем, «умывшись» слегка потрепал себя по щекам, выровнял спину, упёрся головой о свою же руку.       — За что мне такое горе, а, Шастун? Вы хоть что-то знаете? — это не было сказано грубо, наоборот — очень спокойно, но у Антона внутри что-то задели. Неужто Попов действительно считает его настолько тупым? Шастун скривился, сложив руки на груди и посмотрел на Арсения исподлобья.       — Знаю, — резко.       — И что же Вы знаете? Что не спрошу на паре — всё отшучиваетесь или честно признаетесь, что понятия не имеете, — Арсений хмыкнул. — За правду, конечно, спасибо.       У Антона внутри что-то закипать начинало, медленно поднимаясь до критических отметок. Попов для него душнила тот ещё, который кроме работы своей, кажись, света белого не видит — не друг, не близкий человек, да они даже не таком уровне отношений, как Шаст с Добровольским был — плевать должно быть, что он за образ студента у себя в голове построил. А на эмоции выводить всё равно получалось.       — Многое я знаю, Арсений Сергеевич, — уже сквозь зубы. — Например, что самая короткая война в мире длилась 38 минут и была между Англией и Занзибаром, знаю, что есть сорт клубники «Виктория», которая выращивается в северных регионах России, знаю, что штука, на которой королей носили — называется «портшес» и что ригоризм — это бескомпромиссное следование определённым нравственным принципам, — выдал Антон на одном дыхании, которого еле хватило, едва ли не сразу понимая насколько импульсивным был этот порыв. Но Шастун — упрямый баран, и был бы не собой, если бы не продолжил: — Так что, знаете, если мне не вкатывает история, которая, ну, бывает так, не лежит к душе, то это не делает из меня тупого. Я напишу вступление и скину Вам файлом. А сейчас, извините, мне нужно спешить, — парень подорвался с места и выбежал из аудитории, оставляя ещё ни разу не моргнувшего Арсения Сергеевича, одного.

***

      — Ты сказал ему чего? — Оксана отпила из трубочки свой молочный коктейль, уставившись на Антона своими огромными, но очень красивыми, глазищами.       — Да заебал меня, вот тут сидит, — показал Шаст на горло. — Отхвачу, скорей всего, по первое число, но уже плевать.       — Да, Антох, ты очень эмоциональный, конечно. Но, знаешь, правильно, что сказал, что язык в задницу не засунул — может, и отхватишь за этот выпад, а, может, препод твой реально поймёт, что ты не дурак и вы нормально общаться начнёте.       — Нахрен мне не нужно с ним нормально общаться, — недовольно, всё ещё на эмоциях, фыркнул Шаст. — Мне надо курсовую написать и экзамены у него сдать.       — Да ладно тебе, — Оксана улыбнулась, — может, он неплохой человек. Вот Арсений этот сделал поспешные выводы о тебе — неприятно, а ты сейчас, по сути, то же самое делаешь.       Антон вздохнул, допивая латте. Девушка в чём-то была права и, возможно, ему стоит над этим подумать, когда кровь закипать перестанет. Шастун заходил к Оксане пару раз за прошедшие недели, и они действительно нашли общий язык — чаще всего болтали о работе Оксаны: она много прикольных историй рассказывала, реже о Шастуне и его учёбе, но у девушки, наверное, был какой-то скрытый талант — видеть, когда парня что-то беспокоит и вытягивать на разговоры. Оксане Антон не признался, но в глубине души — был очень благодарен за это.       — Может, твоя правда, Окс, — Шаст улыбнулся, легонько щёлкнув по носу собеседнице. Та мило хихикнула, а через секунду открылась дверь в кофейню. Антон с Оксаной машинально повернули голову в сторону звука колокольчика, а в следующий миг Шастун слегка побледнел.       — Здравствуйте! А остался ещё шоколадный с вишней?       — Твою мать, — тихо сказал Антон, резко убрав голову обратно. Он сидел за небольшим выступом в стене, откуда мог видеть входящую дверь, но посетителю не было видно парня, если тот не высунется.       — Что? — со страхом спросила Оксана, уже вставая со стула.       — Это Арсений. Сергеевич, — тихо шепнул Шаст и сильнее вжался в стену.       У девушки не было времени на удивления и возгласы — клиент ждал.