Последний курс

      Арсений приезжает аккурат через пятнадцать обещанных минут. За это время Антон лишь успел убрать раскиданные вещи с пола, переодеться во что-то относительно приличное и попытаться пригладить чёлку. Парень отметил, что зрачки у него всё ещё большие, хоть и не такие, как были перед сном, а ещё, что руки продолжают дрожать и озноб начал бить. Последнее Антон неуверенно относил к отходнякам после вечеринки. Но лучшим решением было натянуть худи с карманом, чтобы не трястись, как осиновый лист, и было куда руки прятать.       — Выглядишь всё равно дерьмово, Антошка, — сказал Шаст сам себе в зеркало, наблюдая в нём очевидно помятое и уставшее лицо. Как раз в этот момент в дверь позвонили и парень, пару раз глубоко вдохнув и выдохнув, поплёлся открывать дверь, нарисовав на лице улыбку.       На самом деле, Антон не знал из-за чего переживал сейчас больше: своего непонятного состояния, в котором его труханило не по-детски, из-за того его таким сейчас Арсений Сергеевич увидит, который ещё и пиздюлей наверняка вставит за пропущенную пару или же из-за Оксаны, с которой вообще непонятно пока что. Скорей всего — из-за всех событий сразу. Они намешались в одну большую кашу под названием «Умри от тревожности, Антон».       Наконец, Антон дошёл до двери, тут же открывая её. На пороге, ожидаемо, стоял Арсений Сергеевич. Одет был в своё излюбленное классическое чёрное пальто с синим шарфом, на голове появилась шапка, из-под которой очень забавно торчала чёлка. Мужчина выглядел слегка уставшим после рабочего дня, нос и щёки немного покраснели из-за того, что начали отогреваться в помещении от холодного октябрьского ветра, но на лице сияла широкая улыбка, что вызывала какое-то странное чувство спокойствия и теплоты внутри. Шастун почувствовал, как сердцебиение стало в норму приходить и мышцы слегка расслабились. Только теперь, опустив взгляд чуть ниже, парень заметил, что в одной руке у Попова была сумка, а в другой — пакет.       — Шастун, долго мы ещё на пороге стоять будем?       Антон отмер и часто заморгал.       — Ой, да, проходите, пожалуйста, — губы растянулись в улыбке — искренней, не той, которую он нацепил перед тем, как дверь открыть.       Арсений Сергеевич зашёл в квартиру, тут же разуваясь и снимая верхнюю одежду. Антон учтиво забрал её, отправляя в шкаф.       — Проходите на кухню, она вот прям слева от вас, — Шаст кивнул в нужную сторону, пока пытался попасть петелькой от пальто на вешалку в шкафу. Ничего сложного не было, если бы не подводили дрожащие руки. Справившись с этой задачей, Антон прошёл к Попову, стоящему на кухне.       — Куда поставить можно? — спросил аспирант, крутясь вокруг себя с пакетом в руках.       — Куда угодно, это же ваши вещи.       — Это тебе, вообще-то, — Арсений осторожно поставил пакет на стол и достал оттуда небольшой торт, пару апельсинов и какие-то пакетики. — Вот это, — указал он на последнее, — от похмелья. Чтоб в следующий раз оно не стало отговоркой не приходить на занятия.       Антон оперся о дверной проём в кухне, руки всё также держа в карманах толстовки и не смог сдержать улыбки. Ему внутри настолько тепло стало, будто солнцем пригрели. Парню было непривычно, что кто-то, кроме мамы, мог вообще заботиться о нём таким образом. Шаст даже и не задумывался особо никогда над тем, что ему, возможно, не хватало такого со стороны, а сейчас, ощутив какого это, осознание будто по голове ударило. И насколько же приятно было это ранее неизведанное чувство.       — Теперь похмелью меня не сломить! — громко выкрикнул Антон, подходя уже к столу, чтобы убрать апельсины в корзинку. — Спасибо, Арсений Сергеевич, давайте я кофе сейчас сделаю. Вам какой? С молоком, без?       Арсений усмехнулся уголками губ, опуская голову вниз, чтобы причёску поправить. Мужчина слегка переживал за реакцию Антона на его «подарок», потому что, как уже выяснилось, иногда Шастун умеет реагировать непредсказуемо. Но в душе был рад, что студент оценил.       — Чёрный с молоком и без сахара, спасибо, — Попов кивнул и присел за стол, куда ему указал Антон. Сам парень отошёл к столешнице, чтобы воды в чайник набрать и торт порезать.       Арсений молча рассматривал сначала затылок Шастуна, а затем переключился на оценку обстановки. Кухня была небольшой, в светло-бежевых тонах и очень уютной — Попов в принципе минимализм любил. Антон повернулся в три четверти к Арсению, когда начал резать торт. Аспирант отметил, что Шаст смешно кончик языка выставляет, когда над чем-то упорно старается. Издав тихий смешок себе под нос, Арсений встал, чтобы предложить помощь. На самом деле, он бы не признался в этом Антону, но, не обнаружив того на паре, он сразу подумал о том, что парень не хочет его видеть после событий минувшей пятницы. Попов все выходные себе мозги выносил тем, что эта ситуация была неправильной, глупой и теперь наверняка испортит вот-вот начавшие складываться отношения со студентом и это только усугубляло и без того нестабильное состояние.       И насколько же Арсений был рад услышать в трубке знакомый, хоть и заспанный голос, говорящий, что у него просто похмелье. В первые пару минут, конечно, был рад. Затем внутри непонятное чувство волнения появилось? Глупость какая-то, Шастун немаленький мальчик и может развлекаться на вечеринках или где он там напился — Арсений и себя студентом помнит. Но внутри нечто упорно твердило, что что-то не так, поэтому сорваться к Шастуну под предлогом консультации — было очень удобно.       Мужчина тихонько подошёл сзади, но был уверен, что Антон видел его периферическим зрением. Только Попов хотел открыть рот, как его взгляд опустился на руки парня, в одной из которых он держал нож. Острый кухонный предмет дрожал, также, как и крепкая, сжимающая его ладонь. Но Антон быстро воткнул нож в шоколадный бисквит и сделал первый надрез.       — Ой, Арсений Сергеевич, вы чего тут стоите?       Попова выводит из легкого оцепенения, и он улыбается.       — Хотел помочь с тортом.       — Да не нужно, я уже сам. Можете мне тарелки подать, пожалуйста, они во-о-он прям справа от вас, — Антон кивает в нужную сторону, и аспирант тут же протягивает две тарелки, на которые Шаст кладёт по кусочку торта.       — Садитесь за стол, сейчас несу кофе, — через секунду Антон действительно поставил перед мужчиной чашку с напитком и сел напротив него.       Сам Шастун пить не спешил — не был уверен, что чашку удержит. А то такие прецеденты у него бывали: так летом он разбил любимую чашку, просто не удержав из-за дрожи. Обидно-то как было! Поэтому парень наблюдал, как, отметив про себя, довольно изящные пальцы историка обхватывали белую кружку, осторожно поднося к слегка обветренным после улицы губам.       «Блять, Шастун, нахуя ты вообще на его губы смотришь?»       В этот же момент Антона пробила очередная волна озноба, от чего он не специально дёрнул плечами. И от Попова это, конечно же, не скрылось.       — Шастун, ты в норме? Чего дёргаешься? — Арсений брови настороженно нахмурил, пытаясь что-то разглядеть в лице Антона. — Ты бледный какой-то.       — Всё супер, просто замёрз немного.       — Замёрз? У тебя же тут тепло, мне даже в рубашке не холодно, — Попов сощурил глаза, продолжая пялить на студента. — Заболел, что ли?       Шастун «пфыкнул», легка посмеиваясь.       — Нет, просто холодно. Кстати, какую я тему сегодня пропустил?       — О-о-о, — Арсений отставил чашку, — мы сегодня уже ко Второй мировой перешли. Тема сложная, без понятия, как ты будешь её учить, — последнюю фразу мужчина нарочно слегка растянул.       — Да су… Супер. Супер, люблю эту тему, — быстро исправился Антон.       Попов тут же рассмеялся, закидывая голову назад. Ну дурак же, а.       — Я помогу, Шастун. На консультациях не только курсовые обсуждать можно. Только ты приди на неё, а то мне ездить к тебе каждый день — люди не то подумают.       — Какие люди?       — Не знаю, соседи твои. Расскажут родителям, что к тебе какой-то мужик приезжает постоянно. Боюсь, у них появятся вопросы.       Антон, кажись, опять краснеть начал. Да что ж такое, блять, с каких пор подобные фразы его вообще вгоняют в краску?       — Не расскажут, мама всё равно в командировке, — зачем-то ответил Шаст, слегка пожимая плечами.       — Это не повод не ходить в универ.       Вместо ответа, Шастун поднялся из-за стола и открыл окно, впуская холодный, но свежий воздух в помещение.       — Ну и зачем? Рассказывал тут пять минут назад, что тебе холодно.       — Да что-то душновато стало, — Антон показательно оттянул воротник толстовки, делая вид, как ему «жарко». Через секунду он же не сдержался и заржал, глядя на выражение лица Арсения Сергеевича. Там смешались все эмоции от негодования и удивления до злости и «ты у меня сейчас огребешь, Шастун». А в следующий момент в плечо Антона прилетел апельсин. Тот самый, который историк сам купил, а теперь швыряется ими в студента.       — Ай, больно!       — Сейчас будет ещё больнее, — Арсений уже держал в руке следующий «боеприпас», прицеливаясь в Шастуна. Парень не растерялся и резко сел на пол, начиная ползти к выходу из кухни, всё ещё тихо посмеиваясь, пока над его головой пролетел очередной апельсин. Антон выбрался из кухни, крикнув:       — Не попали!       А потом из кухни послышался ускоренный топот ног и Шаст понял: надо валить. Арсений вышел из кухни держа в руках ещё два апельсина.       — Шастун, не беги от своей судьбы! Я же всё равно тебя найду, — мужчина осторожно заглядывал за повороты и углы в комнатах, в то время, как Антон притаился в своей спальне, крутя в руках мячик для большого тенниса. Неважно, откуда он у него взялся вообще. Он видел сквозь щель в двери, что Попов медленно двигается по коридору как раз в его сторону, оставалось лишь в нужный момент выскочить, напугав его. Но пока Шаст всего на секунду отвёл взгляд, чтобы поправить толстовку — мужчина исчез из поля зрения.       Антон решил выйти и «напасть» со спины. Вот он уже открывает дверь, делает первый шаг, в этот же момент из главного зала выходит Арсений и они оказываются в паре шагов друг от друга. Шастун улыбается, предчувствуя победу в этой схватке, делает второй шаг и… Спотыкается. Парень буквально летит из-за скомканного ковра (предатель хренов!) и уже в процессе, как в замедленной съемки, понимает, что упадёт прямиком на Арсения Сергеевича.       У мужчины на лице появляется страх, когда видит летящую двухметровую тушу аккурат на него. Он успевает лишь выкинуть апельсин, освободив одну руку, пытаясь ею поймать Шастуна. Но тот оказывается сильнее, и сила притяжения заставляет обоих упасть на пол с глухим звуком. Свободная рука Попова ложится на талию Антона, уже и без того лежащего на нём.       Голова Арсения была готова соприкоснуться с не очень-то мягким ковром, и историк закрывает глаза в ожидании боли, но через секунду он лишь ощущает, как голова приземляется на что-то, что определенно смягчило «посадку». Мужчина открывает глаза, видя в паре сантиметров от своего лица раскрасневшегося и часто дышащего Антона. Слишком близко. Арсений замечает у него на кончике носа родинку, чёлку кудрявую, что почти лезет в глаза и невольно взгляд опускается на пухлые и слегка искусанные губы. Сердце зачем-то пропустило удар.       А затем они сталкиваются взглядами. Антон перед собой видит россыпь родинок на бледноватом лице с легкой щетиной, приоткрытые губы, запутавшиеся чёрные волосы и голубую бездну, что манит, заставляя смотреть не отрываясь; затягивает, желая утащить за собой туда, в неизвестность. Становится тяжелее дышать и, кажется, уже не из-за падения.       У Арсения взгляд упирается в большие, широко раскрытые зеленые глаза. Скорей всего, зеленые, потому что цвет становится трудно определить точно из-за размера зрачков. Хорошо, в тот момент думает Попов, что он лежит — иначе его бы подкосило. Воспоминаниями относит мужчину на год назад и становится больно. В районе сердце кольнуло, да так сильно, что забыл дышать. Парень продолжает лежать на нём, определённо добавляя тяжести в области груди, но его рука находится под головой Арсения. Шаст видит во взгляде напротив замешательство, непонимание, страх?       В этот же момент Шастун подрывается, осторожно перед этим убрав руку из-под головы историка и подает ему ладонь, чтобы помочь встать, но уже не глядя на него. Арсений протягивает руку в ответ и встаёт следом, поправляя рубашку.       — Извините, не хотел вас калечить, — пытается разрядить обстановку Антон, всё также пряча взгляд, глядя на Арсения лишь отрывками и сквозь чёлку, упавшую на глаза. На удивление, тот улыбается — спокойно, без злости или негодования.       — Всё в порядке, будем считать, что один-один, Шастун, — мужчина хмыкает и подкидывает апельсин, что всё это время был зажат в другой руке и протягивает Антону. — А вообще не расслабляйся, жизнь иногда больно бьет, — он подмигнул и Шасту немного легче стало. Может, ему показалось?       — Не так больно, как апельсины по плечу, — протестует студент, ответно улыбаясь, но слегка боязно.       — Согласен. Апельсина маловато было, — уверенно кивает Арсений и затем широко улыбается. — Ладно, мне пора, ещё на завтра конспекты составлять, — мужчина как-то неловко чешет затылок и направляется к входной двери.       — Конечно, — Шаст подает ему пальто и шарф, пока тот обувается. — Спасибо за гостинцы, Арсений Сергеевич. До свидания.       — Пока, Шастун. До встречи на паре, — Попов делает шаг за порог квартиры, слышит, как за ним захлопывается дверь и шумно выдыхает, прислоняясь к ней спиной. Ровно за этой дверью происходит такая же картина.

***

      Антон не успел опомниться от событий с Арсением, как в дверь позвонила Оксана. Девушка выглядела крайне расстроенной и подавленной. Впервые за время их общения с Шастом, он не видел в ней того яркого огня, что пылал внутри, освещая и снаружи; теперь не было даже искорки. С порога Оксана молча уткнулась в грудь Антону, а тот лишь понимающе обнял её, прижимая к себе поближе, успокаивающими движениями поглаживая по волосам. Антон знал: сейчас не нужно ничего говорить, просто сделать тёплый чай, укрыть пледом и быть рядом. Оксана сама расскажет, когда будет готова. Так и произошло через минут двадцать тишины.       — Кафе закрывают из-за недостаточно большой выручки и конкуренции. Владельцу просто нечем платить за аренду, поэтому он продаёт помещение, а нас отправляет в вольное плаванье, — Оксана держалась, но голос предательски дрожал и из глаз снова покатились слёзы. — Это место было для меня всем, Антон. Там же моё сердце, в этих стенах, в каждой чашке кофе, в каждом посетителе… Даже если они были полными идиотами. А теперь, теперь я чувствую пустоту. Полную пустоту внутри и не знаю, что делать дальше, я… — девушка не смогла закончить, но это и не было нужно. Антон подсел ближе, продолжая успокаивать Оксану тихими словами:       — Тише-тише-тише, я понимаю, не сдерживай эмоции.       Спустя ещё пару минут, Окс продолжила.       — И из квартиры выселяют, потому что денег на оплату нет — зарплату за этот месяц вместе с отпускными дадут, это ещё недели две, — девушка говорила уже спокойнее, слезы прекратили литься по щекам, оставляя мокрые дорожки.       Шаст взял подругу за плечи, поворачивая немного к себе.       — А теперь послушай. Окс, я представляю, как тебе тяжело, потому что знаю, видел, как много эта работа значила для тебя, поэтому мне искренне жаль, что так вышло. Но ты же можешь найти работу и в другой кофейне? Уверен, они только рады будут взять в свой коллектив такого невероятного сотрудника, как ты! Да тебя с ногами и руками заберут с твоим профессионализмом и любовью к своему делу, даже не сомневайся, — губы девушки дрогнули в легкой улыбке, и Антон улыбнулся в ответ. — Я помогу с поиском, как только смогу. А по поводу квартиры… Если ты заплатишь до конца недели — не выселят? — Оксана молча помотала головой. — Тогда я дам тебе денег, чтобы ты заплатила, а там разберемся.       — Нет! Антон, я не возьму, даже не думай, — Окс нахмурилась, складывая руки на груди. — Никаких подачек не приму.       — Ты мне отдашь с зарплаты. Так пойдёт? Не будь упёртой, жить тебе же где-то нужно.       Несколько секунд Оксана всё ещё хмуро поглядывала на Антона, что в этот момент пытался сделать самую милую рожицу на свете. И, кажется, у него получилось.       — Ладно! — сдалась девушка. — Но я сразу всё отдам.       — Никаких вопросов, — улыбнулся Антон, раскрывая руки для объятий и Окс с радостью их приняла.       Они проболтали ещё несколько часов, затрагивая всякие темы, кроме работы Оксаны и учёбы Антона. Это было то, что никто из них не хотел сегодня обсуждать. Позже Оксана на ночь осталась в комнате на диване, — возвращаться было поздно и некуда, потому что с хозяйкой квартиры только предстояло поговорить.       Шаст словил себя на мысли, что Оксана за эти почти два месяца действительно стала для него другом. Им не нужно было постоянно общаться, чтобы знать, к кому они могут обратиться за советом и помощью в трудный момент, как сейчас, или за смешной шуткой и приятным времяпровождением. Где-то глубоко внутри, Антон чувствовал, он был безмерно благодарен за это.

***

      — Покажи, — сказал полушёпотом Дима, обеспокоено косясь на Антона. Тот молча выставил руки перед другом, слегка пряча их за партами. Обе дрожали теперь достаточно очевидно, чтобы можно было заметить невооружённым взглядом. — Пиздец, Тох. Давно так?       Шастун тяжело вздохнул, пряча руки обратно в карманы, сжимая их в кулаки. Мышцы на руках болели адово, но чем сильнее напрягаешь — тем меньше дрожь. Антон уронил голову на парту, поворачиваясь к Позову. Парень знал, что выглядит сейчас не лучше, чем человек, что провел минимум неделю без сна: глубокие мешки залегли под глазами, на лице появилась щетина, которую Шастун в силу обстоятельств не мог сбрить, волосы были похожи на недавно свитое птицами гнёздышко. Он устал. Последние два дня его самочувствие — и физическое, и моральное, — очевидно ухудшилось. Как оказалось, парень умудрился ещё и простуду подхватить, поэтому до пятницы провалялся дома с температурой и жутким кашлем. Не сказать, что он вылечился, но находиться в четырёх стенах уже становилось почти невыносимо, и на пару к Попову нужно было прийти.       Арсений, кстати, ни разу не спросил у Шастуна от чего того в вузе нет — лишь один раз ответил на сообщение студента по поводу первой главы курсовой, пообещав проверить её к консультации. Антон понимал, что, возможно, он себя накручивает, но ему не давало покоя чувство того, что что-то между ними не так с тех самых пор, как мужчина приходил к нему. Шастун всё ещё помнит тот его взгляд, которым он смотрел, лёжа на полу. И он помнит, как он улыбался, уходя домой. Парень вовсе не хотел разводить драму на пустом месте, так что не стал спрашивать у Арсения, что не так, боясь, что тот посчитает его просто придурком. Хотя Шастуну-то, в принципе, не привыкать, если вспоминать с чего началось их знакомство. Антон отмахивал любые тревожные мысли насчёт Попова рядовыми фразами в своей же голове: «Он просто занят», «Он не обязан мне вообще писать и замечать моё отсутствие», «Он взрослый мужчина и ему наверняка есть чем заняться и с кем общаться».       Если вдуматься, Шаста вообще не должна была волновать некая холодность и отстранённость историка (даже если она была надуманной), но всё же она волновала. Возможно, потому что он допустил мысль о том, что они с Арсением Сергеевичем могли бы стать неплохими друзьями, ведь не каждый приедет к нему домой с тортом, апельсинами и порошком от похмелья. Возможно, Антон просто слишком наивно полагал, что мог бы быть интересен Арсению — как собеседник, как друг, как... Впрочем, это было неважно. Шастун просто гнал эти мысли, куда подальше, иначе рисковал утонуть в них безвозвратно. Время всё равно расставит всё на свои места.       — Да после вечеринки начали слегка, а после болезни — вот. Теперь не руки, а встроенные шейкеры какие-то, — Антон ухмыльнулся, глядя на Диму, чтобы тот тоже подрасслабился. А то видно было, какой напряженный Поз сидел, почти не моргая, всё вглядывался в уставшее лицо друга. — А приходи ко мне сегодня? Футбол глянем.       Позов улыбнулся, немного выдыхая. Если Шастун всё ещё зовёт смотреть его футбол, то всё не так плохо.       — Забились. Я к семи подъеду, а то обещал Катю забрать после работы.       — Забились.       Точно в этот момент, звенит звонок, оглашая начало пары и в аудиторию входит, как всегда пунктуальный, Арсений Сергеевич. Сегодня мужчина был одет во всё чёрное. Обтягивающие джинсы, рубашка с привычно засученными рукавами и расстегнутой первой пуговицей. Не было только очков, которые он обычно носил на занятиях. Антон проходится взглядом по телу преподавателя снизу-вверх, отмечая, что тому чертовски сильно идёт чёрный цвет, что так идеально гармонирует с его волосами и оттеняет яркие голубые глаза.       Внезапно, когда парень глазами доходит до лица Арсения, он обнаруживает на себе пристальный взгляд с легким прищуром. В этот же момент сердце Антона предательски пропускает парочку ударов, вызывая внутри не совсем ещё понятное чувство. Ему кажется, что он готов долго, очень долго, смотреть в голубую бездну и не боится провалиться. Мозг говорит Шастуну, что непонятное ощущение в груди можно идентифицировать, как «соскучился». Соскучился. Не хватало.       Арсений поджимает губы, опускает взгляд вниз и прячет руки в карманы джинсов, поворачиваясь больше к центру аудитории.       — Здравствуйте, сегодня у нас семинар по итогам Первой мировой. Даю вам пять минут на повторение вопросов, что вы подготовили, пока я отмечу присутствующих, — мужчина уходит за стол, а Антон стукает себя по лбу, оборачиваясь к Диме.       — Блять, семинар… Я нихуя не готов. Думал лекция.       — Да не ссы, может, не спросит.       Антон обречённо как-то пожимает плечами и снова тяжело вздыхает. Пора прекратить так делать, потому что в аудитории с почти что идеальной тишиной, его вздохи определённо привлекают внимание.       Попов, сидя за столом, поднимает голову, обводя взглядом всех студентов, чтобы запомнить, кто сегодня есть. Но он снова останавливается на третьем ряду, на парне в лавандовом худи. Арсений замечает впалость под глазами, лёгкую небритость, не совсем здоровую бледность на лице студента и отрешенный взгляд, устремлённый в пустоту. У мужчины первым желанием является подойти, вывести за руку из аудитории и потребовать объяснений. Но он не уверен, что имеет хоть какое-то право на это и точно также не уверен, хочет ли он знать ответ, потому что пока в его голове бьется только одна догадка, и больше всего на свете Арсений, который привык всегда быть прав, хочет ошибиться.       Антон шмыгает носом и на секунду прикрывает глаза, чувствуя тяжесть век и легкий озноб. Про себя он, конечно, материться и цепляется за крохотную надежду того, что у него снова не поднялась температура. Из некого кокона мыслей, парня выводит знакомый голос.       — Итак, кто возьмёт первый вопрос? Ага. Желающих очень много, я вижу. Хорошо, по списку пойдём… Шастун.       Антон вздрагивает слегка, выпрямляя спину.       — Это же не по списку.       — У меня свой список. Давай, что ты нам скажешь о политических последствиях Первой мировой войны?       Шаст закатывает глаза и снова немного дёргается от очередной волны мурашек по телу.       «Как, значит, не общаться со мной целую неделю — нормально, а как на семинарах спрашивать, так Шастун».       Антон раздражен, даже не до конца понимая, почему. Ему назло хочется взять и ответить с ходу и правильно, но можно ли ответить на то, чего никогда не знал, а ещё и забыл? Арсений же не дожидается, пока Шастун хотя бы рот откроет и добавляет:       — Если это слишком сложно, то, может, нарисуешь нам таблицу со списком стран, которые принимали участие в войне, а потом мы вместе вспомним последствия для каждой из них?       — Хорошо, — отзывается Антон, в голосе которого явно слышаться нотки негодования. Но пока что ещё сдерживаемого. Парень осторожно выходит из-за ряда, начиная спускаться по ступенькам вниз, чувствуя, как неустойчивы его шаги: ноги будто слегка ватные и онемевшие, голова кружится, но Шаст на секунду прикрывает глаза, ощущая насколько горячие его веки, и продолжает идти.       Под пристальным взглядом студентов и ещё одного — голубого, Антон доходит до доски, берет мел, полный уверенности, что знает минимум три страны, а дальше — как пойдет. Парень поднимает голову вверх и после немного резкого движения всё вокруг поплыло, от чего Шаста довольно сильно качнуло в сторону, но он устоял. Антон не видел этого, но за его спиной Арсений Сергеевич дёрнулся вместе с ним, сделав шаг навстречу.       Шастун выводит два слова друг под другом: Германия, Австро-Венгрия и начинает писать «Осман…», как голос преподавателя его останавливает, заставляя парня обернуться.       — Шастун, подожди… — но мужчина не договаривает, когда студент поворачивается. У него лицо белее мела, что тот всё ещё держит в руках, а взгляд перестает фокусироваться на одной точке. — Антон, ты нормально себя чувствуешь?       Парня бы передёрнуло от такого мягкого обращения к нему, но он не успевает ничего ни почувствовать, ни сказать, потому что в следующую секунду тело становится полностью неконтролируемым, а перед глазами тухнет свет.

***

      В нос ударяет неприятный запах нашатыря, от чего Антон резко открывает глаза и подскакивает, принимая положения сидя, о чём жалеет ровно через секунду, потому что голова и спина болят ужасно. Шаст вертит головой по сторонам, понимая, что находится в кабинете медсестры. Всё тело, кажется, свинцом налито — любое движение даётся с большим трудом, но в следующую секунду парень замечает возле себя сидящую женщину в белом халате, держащую тот самый пузырек с противной жидкостью, а прямо за ней стоит Позов, нервно потирая руки.       — Антох, ты как? — друг подлетает к кушетке, садясь на её край.       — Башка болит, и спина отваливается. В целом сносно… А я что, отрубился?       — Да. Прям возле доски в обморок упал. Мы все испугались — пи… Очень сильно, в общем, — поправляет себя Дима под строгим взглядом медсестры.       Антон хмыкает слегка, насколько сил хватает, когда Поз под словом «мы» подразумевает только себя.       — У вас температура 39,6 была, — говорит тоненький женский голос. — Вы чего больной пришли на занятия?       — Да у меня не было уже температуры… Не долечился, наверное.       — Нужно долечиваться, молодой человек. От температуры я сделала вам жаропонижающий укол, должна пройти. Идите домой и сходите к врачу.       Антон молча кивает и смотрит на Диму, который хоть и не показывает, но действительно испугался. А Шасту неловко за то, что он вообще привлек к себе внимание этим дурацким обмороком. Ещё и на паре у Попова.       Шастун отлеживается в медпункте ещё минут двадцать, убеждая Диму в том, что прекрасно доберется домой на такси и Поз может бежать на консультацию. А вот со своей консультацией Антон не знает, что делать.       Первым порывом было написать смс с просьбой перенести её, но это как-то… По-детски. Отменять что-то в переписке, если можно сказать лично. Поэтому Антон намеревается подняться на кафедру, как вдруг из-за угла на первом этаже выходит Арсений. Парень слегка ускоряет шаг, чтобы успеть дойти до историка.       — Арсений Сергеевич! — окликает Шастун, видя, что мужчина явно куда-то спешит. Тот резко останавливается, оборачиваясь на звук, пока Антон как раз доходит до него. — Извините, мы могли бы перенести…       — Да. Конечно, — Арсений не даёт договорить, резко обрывая. Шаст слышит в его голосе отстранённость, видит бегающий взгляд, который он готов уткнуть, куда угодно, только не на студента, даже из-под немного опущенной головы и чёлки, спадающей на глаза, Антон замечает нахмурившиеся брови. — Потом договоримся о новом дне и времени. Выздоравливай, — бросает кратко Попов и удаляется прочь, оставляя Шастуна стоять посреди коридора в растерянности и легком шоке.

***

      Антон успел передремать пару часов после пар, чтобы немного привести себя и квартиру в порядок к приходу Димы. Температура больше не поднималась, хотя чувствовал Шаст себя по-прежнему отвратительно. Но если бы он и сегодня вечером остался один, то велика вероятность, что действительно сошёл бы с ума к чёртовой матери. Ему необходима была компания. Необходим был кто-то друг рядом.       Позов пришёл почти ровно к семи, как и договаривались. Он принёс две больших пачки чипсов и пару бутылок безалкогольного сидра. Матч, признаться, был не очень интересным, потому что обоих парней больше волновали другие вещи. Так что где-то через сорок минут было принято негласное решение выключить его нахрен и переместиться на кухню.       Дима сел на подоконник, открывая окно, чтобы курить в него. Антон же сидел возле стола, доедая крабовые чипсы. На столешнице рядом грелся чайник с водой для кофе. В воздухе помещения, помимо легкой прохлады с улицы и запаха табака, чувствовались две противоположные вещи: уют — потому что сидя ночью на кухне с другом невозможно его не ощущать, и напряжение — потому что, кажется, им обоим было, что рассказать и о чём поговорить.       Первым заговорил Поз. Сделав очередную затяжку и струсив пепел, он повернулся к Антону.       — Тох, что происходит? Я же вижу, что тебя что-то беспокоит. И можешь не притворяться или отмахиваться, я знаю тебя и вижу. Вижу, каким ты ходил в начале года, потом тебя почти на месяц как подменили — постоянно улыбался, шутил, — и да, я имею ввиду искренне, — Дима вскинул брови вверх, кивая на удивление Шастуна. — А теперь грузишься чем-то явно, витаешь в своих мыслях — наверняка, не очень позитивных. Вон, — он кивнул на руки друга, — прямое доказательство. Я не хочу нагружать чрезмерной заботой или навязывать её, но, Шаст, я переживаю.       Антон тяжело вздохнул, опуская голову, так, что видна была только кудрявая чёлка и длинные светлые ресницы. Ему тяжело было не только физически, но и морально. Психологически. Эмоционально. По-всякому. Глупо было бы отрицать это, особенно, когда у тебя напрямую спрашивают. Шаст, безусловно, всегда очень ценил поддержку и Димы, и Макара, но, как настоящий упрямый баран, до последнего предпочитал скрывать свои проблемы под вечным девизом: «Справлюсь сам, не хочу никого утруждать». Антону действительно было неудобно грузить кого-то своими проблемами — другие люди не должны нести груз ответственности за то, с чем ты не можешь справиться. И он постоянно забывает, как тот же Дима периодически вдалбливает ему, что делиться тем, что нас волнует — это не равно нагружать другого человека. Это называется уметь просить помощи и поддержки. Это называется дружбой.       — Я устал, Дим. Устал и запутался. В мире. В себе. В других. Я не понимаю, что мне сделать, чтобы вот тут, — Антон бьет себя в грудь ладонью, — перестало сквозить. Во мне будто дыру вырезали, а чем заткнуть — не нашли. И самое обидное, что мне и до причины докопаться сил не хватает. Вот тут, — показывает пальца на голову, — буря мыслей всегда. Смерч, сметающий вообще всё на своём пути. Я не замечаю, как порой мысли доходят к тому, что меня почти ничего не радует. Из тех вещей, что я любил раньше — не осталось почти ничего. И меня это пугает, Поз, пиздец, как пугает. Я смотрю на это, — вытягивает дрожащие руки, — и мне страшно. Страшно, блять, потому что не знаю, что с этим делать, — Антон делает небольшую паузу в несколько секунд и Дима не нарушает тишину. Просто ждёт. — Я понял, что у меня проблемы с выстраиванием отношений с людьми. Да что там, мне всегда это было известно, но особо и не мешало. А сейчас привалило осознанием, когда понял, что люди от меня шарахаются… — Шастун грустно хмыкнул, дёргая уголком губ. — А я даже не знаю, не понимаю из-за чего. Сначала тебе кажется, что всё началось налаживаться, и ты позволяешь себе немного расслабиться, начать верить в то, что в жизни может что-то поменяться, а потом… Потом всё идёт по пизде. И я просто блядски от этого устал, Дим, — парень заканчивает говорить, и, наконец, находит в себе силы поднять взгляд на друга.       Поз сидит не двигаясь, сигарета уже давно дотлела, а он до сих пор держит её в руках. Парню хочется подорваться, обнять Антона крепко, как только может, и сказать, какой он, всё-таки, дурак. Дима знает его с первого курса, знает настоящего его. И больше всего на свете ему бы хотелось, чтобы тот Антон вернулся.       — Шаст, я… — Дима немного запнулся, пытаясь подобрать правильные слова. — Слушай, я могу только представить, как тебе дерьмово, потому что вся эта хрень с диагнозом и прочим — не может не подкосить. И, боже, блять, Шастун, ты один из самых сильных людей, которых я когда-либо знал, поэтому я прекрасно знаю, что ты сможешь. Ты справишься с этим. Потому что как бы ни казалось, плохо было не всегда и не всегда будет. Ты знаешь, и не смей забывать, что ты, твою мать, не один. Не один, слышишь?       Антон медленно, но уверенно кивает, чувствуя, как дышать становится немного легче. Даже если Поз сказал все эти слова лишь бы только успокоить его, Шасту нужно было это услышать. И он не может не верить своему другу. Не хочет не верить.       К горлу подкатывает ком и Антону хочется расплакаться. На эмоциях, он встаёт, подходя к Димке и заключает того в крепкие объятия, утыкаясь носом другу в плечо. Из глаз капают первые слёзы, обещая оставить за собой мокрую дорожку на щеках, но парню плевать — это не слёзы боли, это слёзы облегчения.       Позов хлопает Шаста по спине, также крепко обнимая его в ответ.       — Мне тебя не хватает, гусь, — тихонько говорит Дима и Антон улыбается. Ему не обязательно отвечать — сегодняшний вечер говорит сам за себя.       Друзья разорвали объятия, когда послышалось кипение чайника.       — Кстати, тебе Попов писал? — незатейливо спрашивает Димка, пока Антон ушёл делать им кофе.       — Чего? А схренали он должен мне писать? — не понимает Шаст.       — Ну, ты, когда в обморок ляпнулся, он к тебе самый первый подбежал. Я такой паники и волнения на его лице никогда не видел, даже не знал, что у него в арсенале подобные эмоции присутствуют. И он же начал орать, чтобы медсестру позвали, начал в чувство тебя приводить, пока я просто в ахуе был от происходящего. А потом он, что ли, до лба твоего дотронулся и на руки поднял, побежав в медпункт сам. Вот и подумал, что хотя бы спросит жив ли ты.       На пол упала чашка, выскользнув из рук Антона. Несколько долгих секунд он переваривал полученную информацию, пытаясь сопоставить её с поведением историка в коридоре.       — Да он просто испугался за то, что ему влетит, — натянуто улыбнулся Шаст. — Довёл студента, что он в обморок упал на его паре. Где ж такое видано!       — Не знаю, Тох, не знаю. Ты бы видел его в тот момент, мне даже показалось…       — Тебе показалось. Я видел его, когда вышел от медсестры. Он сухо сказал, что можно перенести консультацию и ушёл, даже не посмотрев.       Дима пожал плечами и ничего не ответил.       Антон подумал, что, возможно, хватит играть в прятки.