Последний курс

      Тяжёлое, сбитое дыхание, учащённый пульс. Арсению очень жарко, несмотря на холодный порывистый ветер на улице и температуру в десять градусов. Ему хочется снять пальто, расстегнуть рубашку и запрыгнуть в ледяную воду — может, так станет легче?       Способность трезво мыслить осталась где-то там, в квартире Шастуна, когда они лежали на полу. В памяти отпечатались его большие зрачки, а всё остальное — в тумане. Что говорил, как улыбался, на самом деле нервно, но старался выглядеть максимально естественно, как вышел из квартиры и ещё минут пять сидел под дверью, упершись в неё спиной, а затем пулей вылетел на улицу. Мозг сам стал возвращать к воспоминаниям о дрожании рук Антона, о том, как его бил озноб в теплом помещении, а затем предательски начал сравнивать это всё с Марком.       «Нет, нет, нет» — твердило сердце.       «Ты всё видел сам» — настаивал на своём мозг.       Арсений чувствовал, как начинается задыхаться, будто не на улице находился, а в тесном, маленьком пространстве, где количество кислорода ограничено. Как в гробу. Внутри так и ощущалось: хотелось царапать крышку ногтями до крови, долбить конечностями стенки, лишь бы стало легче. Попов не понимал, что делать, в голове вихрь мыслей — и ни одной нормально сформулировать не может. Единственное, чего точно сейчас хотелось — не быть одному. Мужчина достаёт телефон слегка обмороженными пальцами и набирает номер Серёги. Гудки длятся как-то по-особенному долго, пока Арсений не слышит знакомый голос:       — Арс? Привет. Всё нормально? — в голосе Матвиенко слышалось беспокойство, и Попов хмыкнул про себя, насколько друг хорошо его знает.       — Да. Нет, — запнулся. — Короче, надо встретиться, сейчас. Ты можешь подъехать к центру? — Арсений зажмурил глаза, потёр переносицу.       — Могу. Насколько ситуация плоха?       — Мы идём пить.       — Понял, значит, запущенно. Жди, через полчаса буду.       Попов молча сбрасывает звонок и присаживается на ближайшую лавочку, опускает голову, зарываясь руками в свои густые волосы. Мужчина был благодарен Серёже за то, что тот пропустил идиотские вопросы мимо, сразу согласившись на встречу. Арсений знал, что с Матвиенко сложно не будет никогда — они слишком понимали друга, не притворялись и корчили героев, знал, что расскажет ему о событиях прошедшей пятницы, расскажет об Антоне и том, что случилось несчастных пол часа назад — и Серёга не станет промывать ему мозг на тему «правильности выборов и поступков», придурком назовёт — это да, но никаких отчитываний, как в школе перед мамой за полученную двойку.       Спустя обещанных тридцать минут, на плечо Арсения ложится тяжелая мужская рука, что слегка сжимает его. На секунду это откидывает мужчину к вечеру пятницы, но подняв голову и встретившись со знакомым лицом кавказкой внешности — быстро опомнился. Попов встает с лавочки и скрещивает руки в приветствии с Серёжей. Он был ниже, так что Арсению пришлось немного наклониться. Матвиенко смотрит на друга озадаченно и с настороженностью.       — Сначала в бар и там всё расскажешь?       — Какой ты, всё-таки, догадливый, а.

***

      Только после третьего шота текилы, Арсений смог начать говорить. Почему-то сейчас было особенно тяжело делиться произошедшем, пускай и с самым близком другом — где-то внутри Попов, наверное, боялся увидеть в его глазах осуждение? Но Серёжа спокойно слушал, не перебивая и не отводя взгляда от друга, который иногда делал довольно длинные паузы между рассказами, чтобы глубоко вздохнуть или ударить себя по лбу. Матвиенко знал Арсения хорошо, поэтому понимание серьёзности ситуации у него присутствовало. Чтобы этот человек пил в начале рабочей недели в каком-то воронежском баре — должно было произойти что-то действительно дерьмовое.       — … а потом Антон пришёл. Хрен знает, как он вообще меня нашёл и зачем, но он сел рядом. Только вопрос про дела задал. А я рассказал ему о Марке, — глаза Серёжи на этой фразе расширились от удивления. — Да, о Марке. Я сказал, что он на него похож чем-то был и что умер год назад, что я помочь не смог и… — Арсений снова оборвался на незаконченной фразе. — И он не сбежал, прикинь? Сидел молча слушал, а потом только плечо моё сжал. Но, Серёг, клянусь, в этом жесте было гораздо больше, чем если бы он стал говорить про то, что ему жаль, что понимает, как мне тяжело, и прочую фигню, которая, сам знаешь, до одного места. Меня так переебало тогда — он ведь не должен был не то, что видеть меня в таком состоянии, даже знать, а я рассказал, и самое забавное, Серёг, что не почувствовал в этом чего-то неправильного. Будто всё так, как должно быть.       Серёжа подозвал бармена и попросил налить ему виски.       — Погоди, это же тот Антон, у которого ты научный руководитель? — кивок от Арсения. — И это про него ты мне месяц назад рассказывал, что он, цитирую, вызывает в тебе волны раздражения и желание разбиться об стенку? — снова кивок. — Интересно получается. Давай дальше.       — Я потом, кажется, попросил его забыть всё и сделать вид, что всё нормально, но, конечно, забудешь о таком. На выходных мы никак не контактировали, я сам хотел написать что-то в духе: «Прости за то, что я сказал, что ты похож на моего умершего брата», но посчитал, что лучше промолчать и решить вопросы, если они будут, лично. Сидел, думал, вспоминал… Серёж, он мне правда Марка напоминает. Наверное, это категория людей такая — яркая, способная приносить цвета даже в монохромную жизнь, быть собой, быть настоящими. Антон, конечно, с характером куда более импульсивным, взрывным, но раньше я говорил тебе, что он мне кажется недалёким, сейчас мне даже стыдно, что я спутал это качество с простым нежеланием заниматься нелюбимыми вещами, — Арсений сделал небольшую паузу, чтобы выпить очередной шот. Следующая часть рассказа была тяжелее.       — … я смотрю на него, а там зрачки — один в один, как у Марка были в последние месяцы. И всё, меня как по башке ударяет — вылетаю из квартиры, не помня даже особо, что говорил напоследок.       Матвиенко смотрит на Арсения, подпирая голову рукой — его лицо расслабленно, лишь глаза всё также слегка расширены и в них бегущая строчка: «Я в ахуе».       — Арс, так ты думаешь, что он?..       — Я не знаю, Серёг. Мне не хочется верить, мне не хочется даже допускать такую мысль, потому что Антон — не кажется мне тем человеком, который мог бы подсесть, но я видел эти глаза, дрожащие руки… У меня в голове теперь происходит анализ всех его действий за последний месяц. Начинают гадкие мысли заползать: а вдруг его эмоциональные выпады, всплески энергии — это всё не его особенности характера и личности? Что если, он на самом не такой, каким я его вижу, а просто старается, хочет быть таковым? Я просто… Блять, даже если он действительно сидит на чём-то — я не знаю, что мне делать. Марка я уже потерял из-за своей глупости, невнимательности, и если Антону нужна помощь… Сука, слишком много всего, — Попов ударяет кулаком по барной стойке, от чего обращает на себя внимание бармена. — Извините.       Серёжа кладёт руку на всё ещё зажатый кулак Арсения, накрывая его и заставляет тем самым поднять взгляд голубых глаз на него.       — Ситуация — действительно дерьмо. Я понимаю, как у тебя болит за Марка и что ты всё считаешь себя виноватым, но ты не можешь нести ответственность за чей-то выбор, даже если это выбор твоего близкого человека. Мы не знаем причин, мы не знаем почему, зачем и что было бы «если не» — все эти вопросы останутся без ответа, потому что он уже неважен. Вина — чувство само по себе деструктивное, ты должен понимать, Арс. Можно миллион раз возвращаться к случившемуся, но имеет ли это смысл сейчас? И я, опять же, могу понять со стороны Марка, но Антон… Ты так много говоришь о нём, рассуждаешь, неужели он так тебе дорог? Или ты переживаешь за него только потому, что он напоминает тебе брата и ты видишь в нём возможность искупления перед самими собой? Разберись сначала с этим вопросом и не гони коней — то, что ты видел сегодня действительно странно и немного настораживает, но никаких поспешных выводов, помнишь? Один раз уже лоханулся. Подумай об этом, спокойно и без эмоций, а там дальнейший план действий нарисуется сам, — Матвиенко убрал свою руку и похлопал Попова по плечу.       Арсений ничего не ответил на заявления друга, только как-то мрачновато улыбнулся и завис взглядом в одной точке. Серёжа разгрузил слегка голову самого Попова, будто раскладывая в ней по полочкам важные вопросы, над которыми мужчина будет думать уже в одиночестве.

***

      Тиканье часов на стене невероятно сильно сейчас раздражало Арсения. Мужчина сидел на подоконнике в комнате, глядя на играющих детей во дворе. Это вызывало приятную легкую ностальгию по детству: они с Марком также любили гулять на детских площадках, придумывая свои игры. Их любимой была «Детектор лжи». Мальчишки садились на качели рядом и по очереди рассказывали истории — какие-то были реальными, услышанными в новостях, прочитанными в книгах и увиденными в фильмах, а какие-то — полностью ими выдуманные. Суть игры была угадать, какая история придуманная. Арсений часто побеждал брата, за что Марк немного обижался, но никогда этого не показывал — только хвалил младшего, трепал по волосам, приговаривая, что Арсений — прекрасный актёр.       В свете последних событий, почти каждое воспоминание о Марке отдавали колющей болью в рёбрах. Прошло уже два дня с момента встречи с Серёжей, но Попов никак не мог найти в себе силы проанализировать их разговор, сделать какие-то окончательные выводы для себя и принять решение. Он откладывал все мысли об Антоне в долгий ящик, и из-за этого чувствовал себя ещё хуже. Мужчина заметил, что того не было в вузе, конечно, заметил, но не был уверен, что хочет знать причину его отсутствия.       Наверное, то, что сейчас испытывал Арсений было одними из самых противоречивых вещей в мире. С одной стороны — Попов переживал, ему хотелось знать, что Антон просто отдыхает дома или уехал куда-то срочно, а с другой — мозг упорно рисовал картинки, как парня всего ломает из-за нехватки дозы. Арсений понимал, что это всё — какое-то ребячество, можно же просто напрямую спросить у Шастуна, что происходит, но, чёрт возьми, он не знал, что делать, если его самая страшная догадка подтвердится. Тащить его за шкирки в центр помощи? Умолять бросить эту дрянь? Поговорить с родителями? Что он вообще мог бы сделать в такой ситуации? И самое главное: стал бы он что-то делать?..       Попов не был уверен в себе. Не мог знать, что наверняка не убежит, испугавшись новой ответственности. Он не смог помочь Марку, так с чего бы у него получилось помочь студенту, которого он знает два месяца? И пускай, что это уже не просто один из его студентов. Пускай Арсений общается с ним чуть ли не больше, чем с Матвиенко, пускай готов слушать его шутки пять часов подряд, до боли в животе и щеках от смеха, пускай готов приезжать к нему домой с тортом и таблетками от похмелья, пускай он смотрит на его кудрявую чёлку, в которую порой ему так хочется зарыться пальцами и перебирать кудрявые пряди, пускай периодически вспоминает его красивый профиль: с ровным, слегка вздёрнутым носом и пухлыми губами.       «Блять, Попов, признай уже, что он стал тебе дорог» — в голове на красном табло большими буквами засветилась мысль.       Арсений тяжело вздыхает и нервно бьет рукой по подоконнику. Думает, вляпался — пиздец. Почему в его жизни не может быть всё спокойно? Почему обязательно сейчас, когда он едва ли стал выстраивать размеренную жизнь после смерти брата? Зачем появляется какой-то Антон Шастун, мысли о котором, как магнитом, вечно тянутся к голове Арсения?       — Дурак, какой же ты дурак, — шепчет себе под нос Попов, слегка ударяясь лбом о свой же кулак. В голове всё ещё всё намешано, от чего тяжесть на ней продолжает висеть чувством разбухания, но Арсений решает сейчас только то, что никаких поспешных и конкретных выводов он делать не будет, пока не увидит больше. Если Антон действительно принимает наркотики — тогда, думает Арсений, он ошибся в нём. И, возможно, эта ошибка будет дорого ему стоить.

***

      Перед парой у четвертого курса в пятницу, Арсений слегка дёрганный — непонятно, чего хочется больше: зайти и увидеть знакомую фигуру на третьем ряду или снова разочароваться от её отсутствия. Но разочарование приходится отставить, когда взгляд цепляется за лавандовое худи на своём привычном месте. Только вот сердце внутри кто-то в кулак сжимает, когда Арсений видит, в каком состоянии Шастун пришёл на занятие. Историк вызывает того к доске только для того, чтобы поближе посмотреть на него, убедиться, что внешний вид, может, только последствия усталости и недосыпа. Но едва ли Попов успевает хоть что-то понять, как слышит глухой удар тела об пол. Антон падает тряпичной куклой, и Арсений не успевает подхватить его.       Мужчина оказывается рядом с бессознательным телом Шастуна в считанные секунды, пока остальные учащиеся подбегают к ним, чтобы рассмотреть, что же случилось. Внутренние органы резко падают вниз, оставляя после себя лишь нарастающее чувство тревоги внутри. Арсению плевать, что вокруг куча других студентов, он падает на колени, сразу же начиная бить Антона по щекам, параллельно проверяя пульс.       «Живой. Живой, уже хорошо»       — Темникова, к медсестре, быстро, — командует аспирант, а сам возвращается к Антону. Шастун никак не реагирует на уже довольно сильные шлепки по лицу. Попов прикладывает свою ладонь ко лбу и ощущает, как тот буквально пылает.       — Твою мать, — бубнит под нос и, не думая, подхватывает тело Антона на руки. Парень не слишком тяжёлый, что неудивительно с его худощавостью. Арсений крепко держит его под коленями и чуть выше талии и направляется в медпункт сам, зовя с собой Позова, как лучшего друга Шастуна. Студенты расступаются перед преподавателем: у некоторых на лице шок, кто-то закрывает рот рукой, думая, видимо, что одногруппнику не жить.       Попов несет Антона на первый этаж, где ему открывает дверь в кабинет медсестры Позов. Мужчина осторожно кладёт студента на кушетку, вновь кидая взгляд на бледное лицо с закрытыми глазами и еле-еле вздымающейся грудной клеткой. У Арсения в горле ком появляется, он понимает, что видеть Антона в таком состоянии ему больно. В голове всплывает картина, когда Попов нашёл Марка… Он мог бы поклясться, что тот выглядел почти также: бледная кожа, закрытые глаза, слегка приоткрытые губы. Только поза была неестественной и кожа — ледяная. От этого воспоминания у Арсения голова начинает кружится, из-за чего тот приваливается к дверному проёму, наблюдая, как картинка вокруг слегка плывет, но он видит медсестру, бегающую по кабинету. Кажется, она что-то спросила, но в горле пересохло, гортань сдавило, и историк не мог и звука из себя выдавить. Он медленно отходит от двери, продолжая упираться рукой в стену, чтобы не терять равновесие и кое-как доходит до ближайшего стула на первом этаже.       «Нет, нет, это слишком для меня…»       Арсений тяжело дышит, пытаясь немного прийти в себя. Он забыл, что у него студенты на паре остались, что он вообще должен туда вернуться и закончить занятие. Он думает сейчас только об Антоне, лежащим без сознания и о том, что не справится, если в его жизни произойдёт ещё одна потеря. Сердце стучит в бешеном темпе, иногда сбиваясь с правильного ритма, на лбу выступает испарина, галстук приходится попустить, чтобы вдыхать больше воздуха в легкие, которые отказываются сейчас выполнять свою работу на максимум.       Арсений в душе не ебёт, чем ему этот Шастун так запал, но сейчас он понимает ещё одну вещь — если он позволит парню ещё ближе подобраться к нему, позволит пустить корни и стать частью своей жизни — это рискует стать его величайшим провалом.