Последний курс

      Арсений заходит в открытую, но пустую аудиторию, а Антон плетется следом, виновато опустив голову. Сейчас уже становилось стыдно, когда эмоции отпустили, и Шаст понял представление какого масштаба устроил. Кулак неприятно отдавал пульсирующей болью — у этого придурка чересчур твердые кости, но парень даже не думал сейчас об этом — только периодически поднимал взгляд на спину Арсения. Уж точно не так он хотел, чтобы прошла их первая индивидуальная встреча после всех непонятных событий.       Как только Антон заходит в помещение, Попов, что стоял возле двери, тут же закрывает её и проворачивает ключ в замке, от чего в пустой аудитории раздаётся довольно громкий звук щелчка. У Шастуна по спине пробегает рой мурашек, а сердце начинает ускорять свой темп, ладошки потеют. Арсений поворачивается к стоящему около преподавательского стола Антону, тут же на ходу расстегивает чёрный пиджак и попускает галстук. Голова мужчины была опущена, так что Шасту не было видно его глаз, зато он мог оценить, в какую тонкую линию поджаты губы и насколько часто вздымается грудная клетка.       Историк делает ещё пару шагов к Антону, останавливаясь меньше, чем в метре от него и вскидывает голову, пересекаясь с ним взглядами. Шастуна тут же обдаёт огнём, пылающим контрастом в глазах такого холодного цвета. Ему кажется, что ещё шаг со стороны Арсения и он сможет обжечься. Парень нервно сглатывает и как-то рефлекторно делает полшага назад.       — Арсений Сергеевич, я… — неуверенно и крайне тихо начинает Антон, надеясь, что извинение поможет хотя бы охладить пыл историка.       — Завали, Шастун, — сквозь зубы обрывает Арсений. — Я задаю вопросы — ты отвечаешь, и без пиздежа, попрошу, — у Шастуна в горле пересыхает от такого Попова. — Кто это был?       — Парень моей подруги, — прокашлявшись отвечает Антон. Только сейчас он понимает, что всё ещё смотрит в глаза историка, не разрывая зрительного контакта.       — Зачем ты его ударил?       — Потому что знаю его.       Арсений выгибает одну бровь.       — И? Откуда?       Шаст немного теряется от такого вопроса. Какая вообще разница откуда?       — На вечеринке познакомились, он предлагал наркотики.       Арсений, наконец, разрывает уже неприлично долго длящейся зрительный контакт и запускает пятерню в волосы, отворачиваясь к столу, а через секунду в аудитории раздаётся громкий звук удара кулака по поверхности, сопровождающийся красноречивой и не менее «тихой» фразой:       — Сука!       Антон вздрагивает от неожиданности, глаза расширяются не то от страха, не то от удивления — он уже не понимает. Он только слышит всё ещё бешено колотящееся под контролем выброшенного адреналина сердце, что стучит, кажется, в каждой клетке тела. Арсений не поворачивается обратно, всё также оставаясь в не совсем естественной позе, согнутым над столом. Шаст решается на, возможно, неправильный шаг, но в моменте он не понимает такой реакции мужчины на произошедшее. Злиться на драку посреди универа — да, но, кажется, его не сколько вывел из себя этот факт, сколько тот, с кем именно были разборки. Антон перешагивает, буквально, через страх, потому что желание прикоснуться в успокаивающем жесте к плечу Арсения — гораздо сильнее.       Как только ладонь касается мужчины, тот резко разворачивается, хватая Шастуна за запястье той же руки, и приближаясь к лицу студента слишком близко, оставляет расстояние между ними в пару несчастных сантиметров. Сердце Антона безжалостно замирает на долю секунд, а затем пропускает удар, от чего создаётся чувство «переворачивания». Близко. Одновременно жарко и холодно. Дыхание спирает, а взгляд невольно опускается ниже, но Антон тут же заставляет себя вернуться к голубым льдинкам. Они бегают по лицу студента, но в конечном итоге останавливаются на глазах.       — Какого хрена, Шастун? — Попов говорит полушёпотом, от чего голос становится более хриплым. В нём слышится опасное и холодное раздражение, вперемешку с накатывающей озлобленностью. — Я, блять, думал, что ты не станешь связываться с таким. До последнего верил, что ошибся, — Арсений чуть сильнее сдавливает запястье Антона и замолкает, сверля его взглядом. У Шастуна внутри самый настоящий сабантуй бушует, безжалостно кидая того со стороны в сторону, заставляя натыкаться на острые углы арсеньевского негодования. Он не злится на Арсения, он не понимает, а Антон ненавидит не понимать. Парень продолжает молчать, не отвечая ни на вопрос, ни задавая своих. — Скажи мне, нахуя? Новых ощущений захотелось? Так сразу бы с крыши сиганул, результат был тот же, но быстрее, — ещё тише продолжает Арсений, уже сквозь зубы. На самом деле, мужчина очень сильно сдерживается, Антон это прекрасно чувствует. И сейчас он на волоске от того, чтобы перешагнуть эту грань.       У Антона в голове очень быстро начинают крутиться шестерёнки, чтобы сопоставить всё, о чём Попов говорил, хотя из неконкретных вопросов и в сочетании с тем, что в организме происходит выброс различных гормонов, явно тормозя мыслительную функцию — это казалось непосильной задачей. Однако, как только Шаст таки выстраивает логическую цепочку, его лицо озаряется пониманием, а в горло вбиваются иголки, заставляя заговорить с большим трудом.       — Вы думаете, что я… Что я наркоту пробовал? — от медленного осознания до эмоции возмущения Антон переходит за доли секунд.       Арсению эта фраза режет по ушам, до звона в них, вокруг начинает шуметь, как по радио на плохой волне, и Попов резко отпускает руку Антона, делая шаг назад к столу.       — Блять, вы серьёзно решили, что я наркоман… Ахуеть, — Шаст даже не пытается выбирать выражения, сейчас совершенно плевать. В черепной коробке полученная информация не укладывается совершенно. Парень садится на первую ступеньку, опуская голову вниз.       Арсений также тихо сползает на пол, опершись спиной о крышку стола.       Звенящая тишина раздавливает головы обоих. Антон чувствует горечь от обиды прямо во рту, хочется сплюнуть её, но приходится только проглотить. Появляется острое желание подойти к Арсению, встряхнуть его за плечи и спросить, что он такого сделал, какой повод дал, чтобы про него так подумали, а с другой стороны хочется выбежать отсюда к чёртовой матери, выкурить пачку сигарет за раз и гулять допоздна по Воронежу, замёрзнув до костей, чтобы потом завалиться домой и уснуть без сновидений.       Но дверь была всё ещё закрыта, а ключ находился у Арсения.       — Я никогда ничего не принимал. С этим парнем я действительно познакомился на вечеринке, и он предложил мне наркоту. Я послал его, довольно грубо. Затем Оксана, моя подруга, сказала, что хочет познакомить меня со своим парнем. И вот пришёл он. Я взбесился, потому что знаю, чем он занимается, про какой «бизнес» он наплёл Окс, а она слишком хорошая. Вообще самая замечательная, не для того, чтобы с такими уродами встречаться. А потом он сказал фразу, после которой у меня только белая пелена перед глазами — и вот мой кулак летит ему в лицо. Жалею ли я об этом? Нет. Стыдно ли мне за драку перед кучей студентов и вами? Да. Это всё, Арсений Сергеевич. Мне больше нечего сказать и я пойду, если вы позволите, — Шастун встает со своего места, а историк достаёт ключ из кармана, молча протягивая его Антону. Мужчина не смотрит на него, даже не поднимает головы, всё также глядя лишь в одну точку где-то на полу.       Антон быстро проворачивает ключ в замке, чуть ли не пулей вылетая из университета. Сейчас у него только одна цель: поскорее найти ближайший ларёк, чтобы купить сигарет. Плевать, что после них руки, скорей всего, ещё сильнее затрясет, важнее успокоить дрожь изнутри.

***

      Домой Антон приходит часам к двенадцати, стараясь зайти максимально тихо, пока не вспоминает, что мама в ночную сегодня. Парень уставший, ноги гудят от количества пройденных километров, голова, как всегда, набухшая и больная. За время прогулки на его телефон поступило около семи пропущенных звонков от Оксаны, пять сообщений от Димы и Макара, которые каким-то образом, видимо, узнали о драке, и даже одно от Арсения Сергеевича. Открывать Антону не хотелось ни одно из них. Говорить не хотелось ни с кем. Не хотелось разбираться в каше чувств и эмоций после пережитого дня, перетирая их через тёрку. Ресурса Шаста хватало ровно на то, чтобы упасть лицом в подушку и уснуть до утра.       С утра парень, к своему большому удивлению, даже не проспал. Не сказать, что он собирался идти на пары, думал снова отлежаться дома или пойти погулять, но решил, что раз проснулся — значит знак свыше, что можно и сходить. В процессе собирания на его телефон поступил звонок с незнакомого номера. Антон с большой осторожностью поднял трубку, внутренне чувствуя, что это может быть важно.       — Да?       — Шастун Антон Андреевич? — на там конце слышался незнакомый мужской голос.       — Я.       — Это Станислав Владимирович, декан вашего факультета. Подойдите ко мне в кабинет, пожалуйста.       — Что-то случилось?       — Давайте мы все вопросы обсудим лично, я вас жду. До свидания.       — Хорошо, до свидания. «Да сука, у меня будет хоть один спокойный день?»       Антон положил телефон и как-то неуверенно сглотнул, ощущая явную панику внутри себя. Ему декан лично за четыре года ни разу не звонил, какого хрена тогда происходит.       Шаст не завтракает — кусок в горло не пролезет всё равно, добирается до вуза как-то слишком быстро, а ведь так хочется оттянуть момент, когда ему придется зайти в тот самый кабинет на четвертом этаже. Парню приходится все свои яйца в кулак собрать, как любит говорить Макар, и таки постучать ради приличия в дверь, а затем заглянуть, спросив:       — Можно?       Декан факультета, Шеминов Станислав Владимирович, мужчина лет сорока на вид, сидел за столом, заполняя какие-то бумаги, производя впечатление занятого и довольно строгого человека. Он поднял голову и немного улыбнулся, но Антону показалось, что слишком наигранно.       — Шастун? Заходите, конечно. Присаживайтесь, — декан убирает документы в сторону, полностью переключая своё внимание на студента.       — Что-то случилось, Станислав Владимирович? — повторяет свой телефонныйвопрос Шаст.       — Дело в том, Антон, что я слышал о вчерашнем инциденте. Не часто в стенах вуза такое происходит, поэтому мне бы хотелось услышать твою версию событий, — Шеминов складывает руки в замок и опирается на них подбородком.       У Шаста снова это, заебавшее его до глубины души, ощущение тахикардии и накатывающей тревоги, из-за которого хочется сжаться до размера атома, а лучше исчезнуть вовсе. Ему кажется, что он начинает забывать, какого это, когда ты чувствуешь себя спокойно. Тем не менее, парень прокашливается и старается говорить максимально сдержано и сухо, не впадая в эмоции.       — Я ударил парня за то, что он оскорбил мою близкую подругу. Согласен, что это не было рациональным решением и мне стыдно, — для декана приходится немного таки припиздеть, потому что будь у него возможность вмазать Выграновскому ещё раз — он бы без сомнений сделал это.       — Похвально, что вы понимаете, что таким образом проблемы не решаются, особенно в стенах учебного заведения. Вам повезло, что парень не написал на вас заявление. Однако, вам всё равно стоит написать объяснительную на имя ректора. И должен предупредить: ещё один похожий выпад, и мы будем вынуждены собрать комиссию, чтобы поговорить о вашем отчислении, — Станислав Владимирович достаёт чистый листок, и протягивает его Антону вместе с ручкой и образцом объяснительной.       Шаст молча кивает, и раздосадовано поджимает губы, понимая, насколько сильно он бы влип, если бы Арсений Сергеевич не остановил его от последующего удара. Парень принимается писать бумагу, как вдруг чувствует неприятное ощущение в области носа и переносицы. Через секунду на белый листок падает красная капля, и Антон судорожно подставляет руку к носу, видя на своей бледной коже красные потёки. Шеминов замечает, как засуетился студент и поднимает на него взгляд, чтобы спросить в чём дело, но такая потребность отпадает, как только он замечает кровь на бумаге и ладонях Шастуна.       — Антон, ты в порядке? Может, позвать медсестру?       Шаст вертит головой, и зажимает сильнее начавшееся кровотечение.       — Нет, нет, можно я пойду умоюсь и вернусь?       — Конечно, но, может, всё-таки…       — Не стоит, я быстро, — Антон подрывается с кресла, делает пару шагов и перед глазами начинает появляется чёрный шум. Он хочет повернуться к Станиславу Владимировичу, но не успевает: ноги подкашиваются быстрее, а перед глазами резко наступает кромешная тьма.       Шеминов подрывается со своего места, сразу щупая пульс студента и пытается привести того в чувства. Парень не реагирует совсем, так что декан, не думая, набирает на телефоне номер скорой помощи.       Бригада подъезжает в течении семи минут, сразу забирая всё ещё бессознательное тело Антона к себе. Около главного входа в университет снова собирается немаленькая толпа студентов, пытающаяся разобрать, кого же увозят. Среди них стоит и Дима. Ему повезло словить Станислава Владимировича прямо около ступеней.       — Извините, а кого забирают?       Мужчина растерянно оборачивается, не понимая, кто с ним разговаривает.       — Шастуна Антона. Знаешь его?       — Д-да, он мой одногруппник.       — Подойди к фельдешрам и оставь свой контакт, чтобы они могли тебе позвонить, когда он очнётся. Быстрее!       Позов срывается с места сразу же, окликая врача, что уже забирается в карету скорой помощи.       — Простите! Стойте! — Позов кидает взгляд на скорую, видя, как на носилках без сознания лежит Антон.       — Чего? Нам ехать нужно, что-то срочное?       Дима быстро калякает цифры своего мобильного на каком-то ободранном куске бумаги и протягивает фельдшеру.       — Возьмите, это мой номер. Я друг пациента. В какую больницу его везут?       — В третью городскую, — женщина кивает, видимо, в немую благодарность за номер и закрывает дверь. На машине загорается мигалка и та трогается, увозя Шастуна в приёмное отделение.       Позов проводит рукой по волосам, не понимая, что вообще произошло и как теперь не сойти с ума в ожидании звонка. Он бы рванул в больницу прямо сейчас, но понимает, что ему всё равно никто ничего не скажет и нет разницы, где не находить себе места: там или на паре по новейшей истории. Поэтому Дима неохотно, но таки разворачивается, чтобы пойти на лекцию к Попову, которую он, знает наверняка, пропустит мимо ушей.

***

      Арсений сидит на полу, прижавшись спиной к стене ещё долго. Хотя сложно определить течение времени в такие моменты. Перед глазами всё ещё стоит лицо Антона, с его яркими зелеными глазами, которые в момент осознания, о чем подумал историк — померкли на пару тонов так точно. Такой эмоциональной горки Попов не испытывал давно. Сначала он был так зол, то ли на самого себя, то ли Шастуна, то ли вовсе на Выграновского, — но хотелось вмазать всем из этого списка. Сложно описать степень непонимания вперемешку с самым глубочайшим поражением, когда Арсений столкнулся со знакомым татуированным лицом, которое, был уверен, больше никогда в жизни не увидит.       Он ничуть не изменился: такая же блядская улыбочка краешком губ, что не спадала даже после того, как в лицо прилетел нехилой силы удар, те же вызывающие рисунки на теле, только в серых глазах, кажется, теперь ещё больше метались черти. Меньше всего Арсений мог ожидать того, что когда-то окажется в подобной ситуации. Он не осуждал Антона за то, что тот ударил Эда — Попов бы сам с радостью разукрасил его лицо, он чувствовал, как внутри органы начинают закипать от того, как постепенно до мозга доходило одно простое:       «Я был прав».       Кровь шумно била где-то в висках, когда Арсений влетел в аудиторию и запер дверь. Он даже не хотел смотреть на Антона, который испуганно замер посреди помещения. Мужчина боялся сделать что-то под контролем своих эмоций, боялся навредить, потому что сейчас — пока, по ощущениям, в венах бурлила кровь, а в груди сердце в крепкий узел завязывалось — он мог сделать, что угодно. Встряхнуть Шастуна, пихнуть его к стенке, чтобы посмотреть в зелень глаз и понимать: зачем?       Арсений совсем теряется, когда слышит слегка жалобный тон Антона, он понимает — ещё одно слово с его уст, сказанное с такой интонацией — и не выдержит. Поэтому мужчина обрывает его, грубо, даже не думая сейчас о какой-то этике между «преподаватель-студент». Сейчас тут есть только Антон — не его студент, а просто парень, за которого Арсению больно. Поднимая взгляд, он сталкивается с абсолютно растерянным, перепуганным лицом студента, но Попову нужны ответы.       Мужчина знал, что Шастун не соврёт. Он то ли не умеет, то ли у него ещё какие принципы — это неважно. Арсений знает, что услышит правду в любом случае, но попросить об этом дополнительно не помешало.       Через пару мгновений, когда слова срываются с губ Антона, узел, которым намертво было перетянуто сердце, громко лопается внутри. Разрывается в щепки, в осколки, которые тут же разлетаются, впиваясь своими острыми краями в близлежащие органы. Пространство вокруг наполняется вакуумом, всё вмиг становится приглушённым, далёким. Арсений отходит от Антона на безопасное расстояние, опираясь руками на стол, потому что уже знает, ещё секунда взгляда — и пострадавших от чьих-то кулаков сегодня будет двое. Попов, рационально, конечно, понимает, насколько его порыв неправильный и мерзкий, Арсений знал, что не должен выливать весь гнев на Антона, но под событиями последних дней, от последствия подавленных эмоций и чувств, после роя мыслей, что сжирали его всё это время и от них было не спрятаться, под слишком сильным впечатлением от флешбеков прошлого, когда Выграновский стоял в паре сантиметров — чувства брали верх над логикой, и ему очень хотелось направить удар, что по итогу пришёлся в крышку стола, совершенно в другое русло.       Все предохранители срывало к чертям, когда мужчина почувствовал руку Антона на плече. Арсений уже не мог контролировать себя, слова лезли наружу сами по себе, мозг едва ли успевал совершать мыслительные операции. Ему, блять, было до одури обидно, он не понимал, за что судьба решила так над ним поиздеваться, за какие, сука, такие грехи в этой или прошлых жизнях, он теперь расплачивается? Почему все, кто был важен для Арсения, по итогу заставляли его ощущать себя брошенным то в горячую лаву, то после сразу в ледяную прорубь, а от контраста температур, как мы знаем, может остановится сердце. Сейчас Попов был близок и к этому.       Щемило в груди безжалостно сильно, заставляя подниматься противный комок к горлу. Злиться на себя, на Антона. Попов смотрит в его расширенные глаза и думает, что всё должно было быть не так. Точно не так.       Когда кажется, что хуже некуда — это верный признак того, что это «хуже» обязательно настанет. Так и случается, когда Шастун своим рассказом полностью выбивает воздух из лёгких Арсения, заставляя задыхаться в такой большой аудитории. Внутри снова что-то ломается, только уже, будто, с большим надрывом и хрустом. Арсений спокойно отдает ключи Антону, даже не думая посмотреть на него.       Из состояния фурии в полное сражение. Кровь отливает от конечностей, заставляя те похолодеть. Арсений как разбитый стакан — что снаружи, что внутри. В голове ещё много вопросов, но главное, что Попов сейчас понимает — как сильно он проебался.

***

      Утром голова Арсения трещит по швам — ещё бы было по-другому после нескольких бутылок пива и невозможности уснуть до пяти утра. Попов посмотрел на себя в зеркало, откуда на него смотрел какой-то не совсем знакомый мужик: с прилично отросшей щетиной, спутавшимися волосами, опухшим лицом и огромными мешками под глазами.       — Красавец, Арс, ничего не скажешь, — бубнит себе под нос и спешит умыться холодной водой, чтобы хоть немного взбодриться. На работу сегодня нужно обязательно. Если в его сегодняшней бессоннице и были какие-то плюсы, так это то, что пришлось подумать об Антоне. Точнее, о самом парне он и так думал слишком много и часто, а вот о произошедшей ситуации таки пришлось.       Арсений безоговорочно пришёл к двум выводам. Первое — он полный мудак, который слишком, видимо, любит делать поспешные выводы, забывая о такой простой вещи, как банальный разговор, который мог бы помочь избежать подобных эксцессов. Второе — перед Антоном нужно извиниться. Попов надеялся также получить немного его внимания, чтобы объясниться, но старался слишком не тешиться этим. Хотя бы просто извиниться. Потому что его вчерашнее сообщение, написанное уже не в совсем трезвом состоянии, парень не прочитал. И, может быть, думал Арсений, это и к лучшему.       Попов приехал аккурат к второй паре у четверокурсников — сегодня первая была у него окном. Подходя к вузу, он заметил какое-то небольшое столпотворение студентов, которые о чём-то обеспокоенно шептались. Времени разбираться или вслушиваться в разговоры не было, поэтому Арсений поспешил сразу к аудитории.       — Доброе утро, записываем тему лекции… — историк вскидывает голову, оглядывая присутствующих и взгляд зацепается за пустующее место рядом с Димой Позовым. Попов неловко сбивается с речи, хмуря брови. Ему не нравится то, что приходит первым в голову. Шастун, может, и дурачина, но точно не дурак, он же не мог…       — Позов, а где Шастун? Неужто отчислился? — Арсений пытается в юмор и натянуто улыбается, чтобы другие студенты не подумали о каком-то «особом» отношении к студенту. Пускай оно и было, но слухи в университете были совершенно ни к чему.       Дима, в отличии от всех, не смеется и даже не улыбается. Парень вообще сидит, как в воду опущенный и когда поднимает взгляд на преподавателя, у того в животе с тревогой скручивает желудок.       — Его не будет сегодня. По уважительной причине.       — Я понял. Кстати, останься после пары, нужно обсудить твой последний тест.       Позов непонимающе смотрит на Арсения, ведь никакой тест он не писал, но Попов только кивает, как бы показывая, что дело совсем не в тесте.       Арсений заканчивает лекцию на десять минут раньше. Он специально читал сегодня в ускоренном темпе, из-за чего по аудитории периодически раздавались возмущённые вздохи и фразы: «Мы не успеваем, подождите!». Когда все учащиеся вышли из аудитории, Попов прикрыл дверь и повернулся к стоящему Диме, складывая руки на груди.       — Что с Шастуном?       — Его скорая забрала сегодня, он был без сознания, наверное, обморок. Мне должны позвонить, как он очнётся.       Арсений тяжело сглатывает, надеясь таким образом немного унять подступающую тревогу. Мужчина видит, как переживает Дима, заламывая пальцы на руках и постукивая ногой по полу.       — Дим, не волнуйся. Уверен, что с Антоном всё в порядке, просто от стресса, наверное, упал, — историк кладёт руку на плечо студента, слегка сжимая его в успокаивающем жесте. Он пытался успокоить друга Антона, но у самого уже тысячи неприятных картинок перед глазами сменялись одна за другой.       — Да он же дурак, Арсений Сергеевич. Нет, чтобы самому к врачу сходить, а он довёл себя.       — Что ты имеешь ввиду?       Позов поджимает губы неуверенно, прикусывая язык. Выдал на эмоциях, а теперь сомневается стоит ли говорить преподавателю, понимая, что может запросто огрести от Шаста за это.       — Дима?       Ну, сказал «а», говори и «б».       — Антон болеет, у него недавно заболевание обострилось. Мы с Макаром просили его сходить к врачу, чтобы тот лечение скорректировал, но он же упрямый баран, — Поз тяжело вздыхает.       У Арсения снова несколько пропусков в сердце, мысли резко затормаживаются, отбивая эхом: «Антон болеет».       — В какую больницу его повезли?