Последний курс

      — В какой палате Шастун Антон? — Арсений даже забывает поздороваться с медсестрой на регистратуре, потому что в голове — пелена, будто мозг отложил все мысли в сторону, оставляя только ту, что неприятно тянулась с того момента, как Дима сказал о том, что Антона увезли.       Мужчина сорвался в третью городскую больницу без раздумий, попросив Шеминова поставить замену на его третью пару. Позов, кажется, говорил ещё что-то о том, что нет смысла ехать, пока ему не позвонили, но Попову было плевать — он не мог оставаться в университете и продолжать работать, не зная, что с Антоном. Чувство беспокойства захлестнуло Арсения с головой, мурашки бегали от пальцев до кончиков волос. Горький комок опасения прочно засел в горле, не собираясь отступать, а Попов только вжимал педаль газа почти что в пол, лишь поскорее добраться к больнице. Он не знал, что будет там делать, говорить и объяснять, кто он такой и почему ему необходимо увидеть Антона — плевать, будет импровизировать.       С фантазией у Арсения никогда не было проблем, но сейчас она играла не на его фронте. То и дело она генерировала яркие картинки перед глазами: как Шастун лежит на операционном столе, врачи пытаются спасти его или, например, что Антона так и не удалось привести чувство, и врачи не понимают, в чём дело. Глупо? С привкусом паранойи? Возможно, но, увы, некоторые способности мозга контролировать практически невозможно.       Страх всё ещё сковывает прочными цепями тело Попова, когда тот, наконец, влетает в помещение больницы. В нос резко ударяет не так давно забытый запах спирта, хлорки и лекарств. Арсений недовольно морщится, но сейчас ему не до болезненных воспоминаний. Сейчас в голове только Антон.       Блондинка в белом халате поднимает взгляд, глядя на Арсения из-под густых ресниц. На бейджике красуется лаконичное «Надежда».       — Здравствуйте, сейчас посмотрю, — девушка не стала недовольно фыркать или закатывать глаза, как это любили делать в большинстве государственных больниц. Надя спокойно повернула монитор компьютера ближе к себе и стала, видимо, пробивать имя пациента. — Так, Антон Шастун, прибыл два часа назад… Сейчас он в сто второй палате. А вы ему кто?       «С ним всё в порядке, раз он просто в палате, а не реанимации».       — Я его преподаватель, меня попросил приехать декан, который и вызывал бригаду скорой помощи, — да, пришлось слегка приукрасить. Арсений нервно постукивает пальцами по стойке регистратуры, внимательно глядя на медсестру. Она была молодой, на вид не больше двадцати пяти, и выглядела почти, как ангел: нежные черты лица, небольшой аккуратный нос, пухлые губы и очень красивые карие глаза. Надя улыбнулась слегка, но улыбка вышла больше грустной. Попов знал, что его могут запросто не пустить: послать нахрен, аргументировав это тем, что он — не родственник, и будут правы, поэтому в глазах девушки он пытался найти искорку понимания, потому что Надежда была его надеждой.       Тяжело вздохнув, девушка сказала:       — Я позвоню врачу и спрошу очнулся ли пациент. Если да, вы можете зайти к нему не больше, чем на двадцать минут. И очень аккуратно, ладно?       Арсений активно закивал, внутренне совсем немного выдохнув. Он увидит Антона. Надя тут же достала телефон и уже через несколько секунд до историка долетали обрывки диалога.       — А Шастун очнулся? Да, спрашивают. Да, да. Спасибо, я поняла. До свидания, — медсестра откладывает телефон. — Он пришёл в себя, врач разрешил ненадолго, как я и сказала. Только осторожно, ему нельзя переживать. Сто вторая налево, прямо и справа вы упрётесь прямиком в нужную дверь.       — Спасибо! — Арсений напоследок улыбается Наде и срывается с места чуть ли не на бег. Казалось, что каждая секунда на вес золота, что нужно прямо сейчас увидеть этого длинного, немного нескладного парня, с его кудрявой чёлкой и красивыми глазами, в которых расплескалась майская зелень. Мужчина не думал, что сейчас скажет Антону и не был уверен, что тот вообще будет его слушать, ему просто хотелось сейчас быть рядом.

***

      Веки налились свинцом, Антон с трудом смог открыть их всего наполовину, тут же ощущая боль в затылке и лёгкую тошноту. Во рту — Сахара, от чего горло неприятно дерёт и сильно хочется пить. До Шаста медленно доходит, что он находится в незнакомой обстановке — не то, что бы по потолку особо можно было это точно определить, но вряд ли у него дома или университете пахнет лекарствами. Парень поворачивает голову влево, надеясь увидеть на прикроватной тумбочке стакан воды, но не видит ничего, потому что яркий свет, прорывающийся в помещение сквозь окно, заставляет его зажмурить глаза. Те в секунду начинают слезиться. Вставать нет сил никаких, боль отдаёт в каждую затекшую мышцу и любое, даже минимальное движение, приносит неприятные импульсы во всём теле. Но Антон понимает, что нужно хотя бы попытаться дотянуться до какой-то кнопки вызова медсестры — если таковая в принципе присутствует. Шастун с трудом начинает шевелить пальцами левой руки, но потребность в этом отпадает, когда в палате открывается дверь, пропуская в помещение высокого мужчину казахской внешности, на белом халате которого висит стетоскоп и бейдж, явно указывающий на то, что он врач. Мужчина подходит к кровати и садится на стул рядом с ней, тянется к тумбе, откуда берет, видимо, историю болезни Антона, а следом достаёт ручку.       — Здравствуйте, Антон, — у врача приятный низкий голос, — меня зовут Сабуров Нурлан Алибекович, я ваш лечащий врач. Как вы себя чувствуете?       Шаст разлепляет слипшиеся от сухости губы и правда хочет издать хоть какой-то членораздельный звук, но вместо этого получается какое-то тихое и надрывное: «Кх-х-а-м». Сабуров тут же вскакивает, обходя кровать пациента с другой стороны и подаёт ему стакан с водой, помогая слегка приподняться. Антон делает несколько спасательных глотков действительно чудотворной жидкости и облегчённо вздыхает. Во рту, правда, почти сразу появляется неприятный привкус крови.       — Тошнит, затылок болит и слабость. В целом — неплохо, — в полголоса отвечает Шастун. — А что случилось? Я помню, как был в университете, дальше — темнота, — Антон пытается напрячься и вспомнить сам, но как бы не старался — пусто. Совершенная пропасть.       — По словам фельдшеров у вас понизилось давление, началось обильное кровотечение из носа из-за чего вы потеряли сознание. Правда, нам не совсем понятно, почему вас не удалось привести в чувство, так что, Антон Андреевич, вам нужно будет остаться здесь на какое-то время, чтобы мы сделали необходимые обследования, — Нурлан Алибекович стал что-то активно записывать в историю болезни.       Если бы у Антона были силы, то он непременно тяжело вздохнул и закатил глаза, потому что лежать в больницах для него какая-то особая степень издевательства. Лучше ходить на четыре пары каждый день в универ, чем неделю лежать одному в палате, где из развлечений у тебя будет только утренние анализы, обеденное ЭКГ и вечерние бесцельные походы по отделению. Шастун понимает, что никто же даже не знает о том, где он и что с ним.       «Мама будет волноваться» — пролетает в голове.       — Где мой телефон? Мне нужно позвонить маме, чтобы она вещи привезла.       — Ваши вещи остались на посту у медсестры, я занесу их вам. Но фельдешер передал нам номер, видимо, вашего друга — Димы. Он оставил и просил сообщить, когда вы очнётесь.       Антону где-то неприятно начинает колоть в рёбрах. Дима дал свой номер, чтобы ему позвонили… Шаста накрывает волна стыда за ту сцену с Позом и Макаром. Он наорал на них абсолютно необдуманно, и теперь чувствует себя полным эгоистом. Сейчас доходит понимание, что они всего лишь волновались за него, а Антон, как обычно, слишком импульсивно отреагировал на это.       — Скажите, Антон, вы принимаете какие-то лекарства сейчас? — спрашивает Сабуров, не дожидаясь какого-либо ответа.       — Пью «Левоком»* по три таблетки в день.       Нурлан отрывается от записей и поднимает взгляд, полный искреннего удивления, на Шастуна.       — Левоком? — переспрашивает мужчина. Антон кивает. — У вас болезнь Паркинсона? — снова молчаливый кивок от Шаста. — Как давно?       — С прошлого декабря.       Сабуров даже не моргает, пытается, видимо, переварить только что услышанную информацию и сопоставить это с молодым парнем двадцати лет. Антон привык к таким реакциям, поэтому прекрасно понимает почему слышит в ответ только тишину, которую в следующий момент нарушает звонок телефона. Врач поднимает трубку и извиняясь, выходит из палаты буквально на несколько секунд.       — К вам пришли. Я разрешил ненадолго, после я снова к вам зайду, отдам вещи и обговорим другие вопросы, касающиеся вашего состояния.       Антон хотел спросить, кто пришёл, но Сабуров только улыбнулся ему напоследок и уже скрылся в коридоре, оставляя Шастуна наедине со своими мыслями. А их было много, хоть и из-за обморока становились заторможенными. Шаст решил, что у него ещё будет время подумать обо всём — например, целая неделя впереди. Только он, четыре стены и вся кипа накопленных чувств, переживаний и эмоций, которых за последние дни было слишком. Теперь они давили на серое вещество в голове, мешая тому нормально функционировать.       Сейчас Антон думал, что поговорит с Димкой — а парень был уверен, что пришёл именно Позов — номер то только он оставлял, — извиниться, прояснит всю ситуацию, а потом разберётся. Потом станет легче.       В дверь раздаётся тихий стук и Шаст упирается двумя руками в кровать, чтобы подтянуть себя и сесть. От смены положения тела, голова кружится, заставляя Антона ощущать себя в парке на аттракционе и тому приходится закрыть глаза, чтобы не затошнило от «вертолётов» перед глазами.       — Входите, — Шастун старается крикнуть, как можно громче, но слабость даёт о себе знать. Однако, дверь всё равно открывается и в палате оказывается… Точно не Дима. Определённо не он. Дима не брюнет высокого роста с чёрными густыми волосами, от которого пахнет кофе и хорошим парфюмом. Арсений Сергеевич медленно проходит к стулу, на котором ещё недавно сидел Сабуров, не поднимая головы. Антон чувствует, как сильно бьётся сердце. Оно ударяется о грудную клетку с такой силой, будто норовит вырваться оттуда, ломая рёбра, разрывая мышцы. Парень проводит фигуру преподавателя взглядом, а рот нелепо приоткрывается сам по себе.       Наконец, Арсений присаживается и поднимает взгляд на Антона. И всё. И весь воздух, который Шастун с такой бережностью и осторожностью хранил в легких, стараясь размеренно дышать — выбивает к чертям. Сердечную мышцу, что всё также мощно колотит, перетягивает тугой цепью. В глазах напротив — океан, на котором шторм начался. Там застыл страх с беспокойством вперемешку, что пробивал Шастуна насквозь — такого взгляда Арсения он не видел никогда. Голубые глаза метались со стороны в сторону, с встревоженностью оглядывая Антона с ног до головы.       — Арсений Сергеевич? — неуверенно, скорее, спросил, нежели обратился к историку Шаст. Мужчина слегка встрепенулся, сделал глубокий вздох и также медленно выпустил воздух обратно.       — Привет, Антон, — в голосе Попова хорошо ощущалась неловкость и некая застенчивость, что продолжало удивлять Шастуна. У него, в принципе, было много вопросов, и с каждой секундой, проведённой рядом с Арсением в палате, их становилось всё больше. — Как ты себя чувствуешь?       — Живой, значит, всё неплохо, — отмахивается парень. Идентифицировать то, что он сейчас чувствовал было практически невозможным — там смешались события последних недель, включая вчерашний день, что, бесспорно, дало свои «плоды». Он всё ещё мог ощущать горечь от обиды на Арсения Сергеевича за то, что тот сделал о нём такие выводы, и Антон всё ещё не понимал, на чём он основывался. Кошки скреблись на душе от того, что Попов просто не поговорил с ним, ведь Шасту казалось, что они на достаточном уровне доверия, чтобы задавать волнующие друг друга вопросы. Эту свежую рану всё ещё, бесспорно, саднило. Антон не знал, был ли он готов услышать какие-то оправдания от Арсения и, самое главное, был ли готов поверить им.       Однако тот факт, что Попов приехал к нему, опережая даже Диму, что он сейчас сидит здесь и на его лице так отчётливо читается сожаление и обеспокоенность не могли не вызывать хоть и маленький, но комок тепла внутри Антона.       — Антон, я должен извиниться, — начинает тихо Арсений, не разрывая зрительного контакта с Шастом. Ему нравится эта привычка историка — всегда говорить всё в глаза. А ещё нравится слышать, как Попов называет его по имени. — Понимаю, что едва ли одними словами можно исправить ситуацию и понимаю, что поступил, как полный мудак — сорвался на тебя, сделал какие-то идиотские поспешные выводы. Терпеть не могу клишированные фразы, но сейчас, правда, я могу всё объяснить, если ты дашь мне такую возможность.       Антон вздыхает. Тяжело, устало. Он бы мог сказать, что не заинтересован в каких-либо объяснениях, что, естественно, было пиздежом чистой воды, но Шастун умел вести себя по-взрослому (хоть и не всегда) и знал, что каждый заслуживает шанс на то, чтобы его хотя бы выслушали. Чтобы история не основывалась лишь на его однобоком виденье.       — Хорошо. Я вас слушаю.       Антон замечает, как у Арсения Сергеевича на лице мелькает легкая, самими уголками губ, улыбка, а плечи слегка опускаются вниз, давая мышцам расслабиться.       — Ты уже знаешь, что у меня был брат. Марк был старше меня на три года, и в детстве мы были не разлей вода. Правда, отношения были похожи на те, что описывают в книгах, показывают фильмах — любая проблема, любое радостное или удручающее событие: мы всё разделяли вместе. Марк научил меня многому, показал, что жизнь — не делится на чёрное и белое, что нужно уметь отстаивать своё до конца, что если ты определился с выбором своего пути, то дальше просто нужно иметь смелость с него не сворачивать. Он был единственным, кто поддержал меня, когда я поступал на исторический. Родители, особенно отец, всегда видели меня на экономическом — там ведь перспективы, хороший заработок, возможность работы заграницей и в будущем — перепись семейного бизнеса на меня. А я со школы знал, что не моё это. Мне бы цифры изучать только в датах да событиях, ездить в архивы, писать диссертации, а потом ещё и получить возможность учить истории других — вот чего я на самом деле хотел. Всегда, — Арсений сделал небольшую паузу. — Я был потерян, я боялся и действительно готов был сдаться под напором отца, отнести документы в экономический — и концы в лету. Но Марк остановил, как сейчас помню, взял за руку, посмотрел так пристально в глаза и сказал: «Арс, ты должен делать то, что откликается вот здесь, — показывая на сердце, — а не то, что отец закладывает тебе сюда, — перемещает палец к голове». И я пошёл против семьи, буквально. Отец выгнал меня из дома, как только я поступил — поэтому несмотря на то, что учился в родном городе — жить пришлось в общаге. После поступления мы с Марком стали общаться реже — у него уже была работа, а я завяз по уши в истории. В общем, я пропущу часть, где мы постепенно стали отдаляться друг от друга, но полтора года назад мы впервые за долгое время встретились. И я не узнал собственного брата. Бледный, с растрепанными волосами, исхудавший, потухший. Вместо моего боевого, яркого и энергичного Марка передо мной стоял уже незнакомый человек. У него дрожали руки, как и всё тело, что било от озноба, он измученно мне улыбался, — историк тяжело сглотнул и закусил нижнюю губу. — Дураком я не был, сразу понял, что он подсел на что-то. Тогда мы поссорились — громко, сильно, до отлетающей штукатурки на стенах, и он случайно сказал мне имя своего диллера, — на этом моменте сглотнуть ком в горле пришлось Антону. Парень, кажется, начинал понимать, к чему ведёт история.       — Эдуард. Я не знал ни фамилии, ни как он выглядит, ни где его искать. Естественно, Марк не хотел слушать никакие разговоры о реабилитационном центре, а как мы знаем — спасение утопающего, дело рук самого утопающего. Последующие месяцы я всё пытался найти этого ублюдка, Эда. И мне удалось — я нашёл Выграновского и был чётко намерен поговорить с ним. Конечно, я понимал, что просто так слушать меня никто не станет, а уж тем более прекращать продавать Марку эту дрянь. Поэтому я предложил ему сделку: я буду выплачивать ему каждый месяц сумму, которая покроет цену товара, что берет Марк, а Выграновский в свою очередь скажет брату, что товар закончился. Такая схема устраивала нас обоих: ему деньги, а мне возможность спасти брата, — Попов грустно хмыкает, потирая кольцо на безымянном пальце левой руки. — Только не учёл я, Антон, что брат то у меня не дурак, а Выграновский — сука последняя. Марк предложил Эду сумму в два раза больше, а тот, конечно, не смог отказаться. Получается, удобно устроился: получал деньги от меня и такую же сумму, умноженную на два, от моего брата. Как ты понимаешь — нихрена у меня не вышло. Десятого октября ночью мне позвонил Марк, речь была несвязной, я мало, что разобрал, просто понимал, что он в какой-то беспросветной жопе, поэтому сразу выехал по местоположению его сотового. Я нашёл его в квартире, — голос Арсения слегка надламывается, а взгляд упирается куда-то сквозь Антона, в пустоту. — Марк лежал на кровати, не дышал. Только его обомлевшее не дышащее тело с закрытыми глазами, а рядом рассыпанный белый порошок, — Попов не выдерживает и прячет лицо в ладонях, громко вздыхая.       В палате повисает гробовая тишина и Антон не решается её разрушить. Не имеет права, потому что чувствует, что Арсений ещё не закончил.       — Скорая, больница, и вот, я хороню своего брата, а Выграновский выставляет мне счёт за долги Марка, обещая, что, если не заплачу — родители и газеты узнают, от чего на самом деле умер брат. Звучит, возможно, бредово, но для них официальная версия — остановка сердца. Про наркотики никто не знал, кроме меня и врачей, которым тоже пришлось заплатить для другого диагноза в выписке. У отца бизнес крупный есть и, если бы такая информация просочилась в газеты — вся репутация полетела бы к чертям. Я выплатил ему последние остатки в день годовщины смерти Марка. И… — Антон знает, что Арсений хочет сказать дальше и видит, как тяжело уже даётся мужчине каждое слово.       — И вы узнали, что я знаком с Эдом и подумали, что я тоже у него беру товар, — Шаст заканчивает предложение Попова и тот медленно кивает в знак согласия.       — Но не только. Раз мы говорим на чистоту, то, признаться, я подумал об этом ещё когда пришёл к тебе домой. У тебя руки дрожали, зрачки огромные были, озноб… А потом ты ещё на паре у меня отключился. Мне правда стало страшно, я испугался, подумал, что это какое-то проклятье, что ли… По факту же я просто параноидальный придурок, Антон. За что мне правда, искренне жаль.       Шастун видит, что действительно жаль. Видит, как тяжело Арсению далось это откровение. Антон не знает, как бы сам отреагировал и поступил на месте Попова, потому что может представить, как для него это выглядело со стороны.       — Спасибо. Что рассказали мне, — негромко отвечает Антон.       — Можно я задам тебе вопрос?       — Да.       — Только пообещай не убивать Позова, ладно?       — Та-а-ак, — Шаст слегка ерзает на кровати, понимая, что ему не очень нравится русло, в которое ведет диалог. — Говорите.       — Дима сказал, что ты болен. Что с тобой? — Арсений слегка наклоняет голову набок, заинтересованно глядя на лицо Антона, на котором отображается вся паника этого мира. Ему не трудно рассказать, ему будет трудно принять реакцию Арсения, потому что парень знает наверняка, какой она будет.       Но откровение за откровение.       — Я расскажу, если вы пообещаете мне кое-что взамен.       — Что-угодно, — легко соглашается историк.       — Вы ни за что не станете меня жалеть.       Попов слегка ухмыляется, но лицо Антона остается совершенно серьёзным.       — Пообещайте.       — Хорошо, Антон, обещаю, — теперь Арсений очевидно напрягся, но подпер подбородок кулаком, готовый слушать.       — В прошлом году у меня начался тремор, — Шастун сразу наклонил голову, утыкаясь взглядом куда-то в одеяло. — Сначала он был мелким, почти незаметным, меня это не особо волновало, да и жить не мешало. Спустя время я стал замечать, что как-то паршиво себя чувствую. Не физически даже, а морально. Будто шутки перестали смешить, кофе уже не такой вкусный, а вставать по утрам особо не хотелось. Учитывая мою «тягу» к университету — на учёбе всё как-то обострялось. Я старался игнорировать это состояние, внешне совсем никак не показывать, когда был в компании с друзьями — становилось легче, наедине же глупые мысли в голову лезли: и что цели у меня в жизни нет, и что не умею ничего, к своим почти двадцати не добился ничего… Бред полнейший, в общем, и я понимал это где-то там, на подкорке подсознания, потому что это всё — не про меня. Сколько себя помню, да, бывало, что нападала апатия какая, но у всех периодами бывает — не страшно, если держать себя на плаву, но я всегда старался во всяком дерьме искать что-то хорошее, потому что, знаете, как говорят — в самые тёмные моменты свет виден лучше всего. А тогда — не получалось, совсем. Затем в один вечер я почувствовал, как левую руку трясет… Прям не по-детски сильно. Вытянул перед собой, а там не конечность, а какой-то блендер для взбивания — крупный, размашистый тремор, и я никак не мог его успокоить. Помню перепуганные глаза мамы, которая давала мне всевозможные успокоительные дома, но не помогло, — Антон мысленно стал возвращаться в то время, будто отдирая едва покрывшую рану корочку.

flashback

      20. 12. 2020       В тот день у меня был экзамен второй, по новой истории. Препод был непредсказуемым и, по сути, исход твоего экзамена зависел от его настроения. К тому моменту тремор не уходил уже как четвертый день — мышцы руки горели, их адски выкручивало от того, что рука находится в постоянном напряжении, отдыхая только во сне. Я пытался разминать её, менять положение, чтобы затекало не так сильно, но мало помогало — мышцы продолжали болеть так, что мне приходилось челюсти сжимать и сдерживать слёзы. Когда я пришёл в университет, то понимал, что едва ли моя трясущуюся конечность останется незамеченной, и, естественно, ловил на себе то заинтересованные, то непонимающие взгляды одногруппников. Первым ко мне подошёл Позов и отвёл немного в сторону.       — Шаст, это чё такое? — он кивнул на мою руку.       — Я в душе не ебу, Дим. Она так уже который день — ничего не помогает, только болит до пиздов сильно.       — Ты в больнице был?       — Нет, конечно. Какая больница, у нас сессия.       — Блять, был бы ты пониже, я бы не поленился дать тебе подзатыльник. Тох, ты дурак? Вот это — ненормальная история, пиздуй к врачу.       — Сдам экзамен и пойду.       — Не дай Бог я потом узнаю… — Поз пригрозил мне пальцем.       — Да пойду я, пойду! — я поднял одну руку в знак поражения — вторую доставать из кармана худи не хотелось.       Из-за экзамена я, видимо, разнервничался ещё больше, от чего и руку трусило сильнее — хоть и мне тогда казалось, что больше-то некуда. Наконец, я зашёл в аудиторию, вытянул билет, попытался что-то ответить, но мысли путались, язык отказывался вообще внятно строить предложения, так что в голове я уже видел, как пиздую во вторую ведомость на пересдачу. Однако, препод с горем пополам поставил мне тройку и отпустил. Не знаю, сделал ли он это из жалости, когда увидел, как зачётка, буквально, вылетает из моих рук, но тогда вообще плевать было.       После я сразу же отправился в больницу. Честно говоря, я был уверен, что максимум, что мне могут сделать — назначить хорошие успокоительные, потому что, несмотря на то, что те, что давала мне мама не сработали, я всё ещё думал, что проблема именно в стрессе и нервах. Но все мои надежды полетели в пизду по ракушки, когда врач, только взглянув на мою руку, тут же позвонила заведующему неврологическим отделением и отправила меня туда к нему на консультацию, выписав какую-то бумажку.       В отделении оказалось, что это была не просто бумажка, а направление на срочную госпитализацию. У меня глаза чуть на лоб не полезли — я думал, какая, нахрен, госпитализация, сессия же ещё, мне нельзя никуда ложиться. Смешно, что в тот момент я не думал о том, почему меня отправили сюда так срочно, а о том, что у меня, сука, сессия не закрыта! В моей ситуации это было особо иронично.       Спустя время ко мне вышел заведующий отделением — Игорь Андреевич. Я сразу же объяснил ему ситуацию, сказал, так и так — не могу лечь. А он опустил взгляд на мою руку, как-то раздосадовано покачал головой и сказал:       — Вы же понимаете, что нужно понять из-за чего вот это? Не хочу вас пугать, но просто так рука так дрожать не начинает. Вас насильно в отделении никто держать не будет — нужно будет на экзамен — пойдёте на свой экзамен. Но обследования сделать крайне необходимо. Поэтому сейчас вы идёте оформляться в стационар, затем заходите ко мне, мы с вами поговорим, сходите на ЭФГ, ЭКГ и поедете домой. Завтра к семи утра приезжаете сдавать кровь, дожидаетесь меня. Договор?       Я молча кивнул и пошёл делать всё, что сказал доктор. Мужик он был неплохой, сразу внушал доверие. Затем началась вся эта больничная суета: документы, росписи, деньги на фонд отделения, деньги за процедуры — спасибо, что хотя бы палату не пришлось оплачивать в государственной-то больнице. После разговора с Игорем Андреевичем стало понятно, что нихуя непонятно. Сказал, что нужно сделать МРТ дабы исключить опухолевые образования — на этом моменте внутри что-то крепко сжалось. Не хотелось и думать, что в моём мозге и правда может находиться какое-то новообразование — тогда тремор становился не главной проблемой. Также он назначил мне транквилизаторы — чтобы я выпил в течение дня две таблетки, а завтра рассказал был ли эффект.       Игорь Андреевич тогда не сказал ничего по поводу того, какой диагноз у меня может быть. Только внимательно осматривал, неоднозначно хмыкал, что-то записывал. А я даже не волновался особо сильно — парили мысли об МРТ, конечно, но я прикинул так — голова у меня не болела, никаких нарушений ходьбы, речи, проблем с памятью — и как-то успокоил сам себя. Не знаю, как у меня получалось не паниковать во время всего этого — может быть, мозг сделал мне одолжение и просто заблокировал какую-то свою часть, отвечающую за это. Я не накручивал себя, не читал ничего в интернете — просто спокойно ждал результатов обследования и назначения лечения, потому что, объективно, меня волновала только дёргающаяся рука и затекшие, больные мышцы.       На следующий день, сдав кровь утром, я дожидался врача в палате. Игорь Андреевич спросил помогли ли мне те таблетки, что он дал и мой ответ был отрицательным. Никакого эффекта они не возымели. Он хмыкнул, сказал подождать мне здесь. Тогда меня уже начало напрягать непонимание на его лице. Ладно, когда ты сам не знаешь, что с тобой, но, когда и врач в замешательстве — тревога таки невольно начинает потихоньку тебя накрывать. Врача не было около часа, а затем у меня начала дрожать и вторая рука — не так сильно, как левая, однако тоже весьма ощутимо. Испугался ли я? Обосрался. Вышел из палаты, спросил медсестру, где Игорь Андреевич. Она, наверное, заметила мои перепуганные глаза и тут же позвонила ему.       Он пришёл не один — вместе с ним было ещё два врача. Они просили меня пройтись по палате, долго смотрели на мои руки в состоянии покоя и просили делать какие-то элементарные вещи в духе: застегнуть молнию, надеть или снять носки. Забавно, что в действии мои руки практически не дрожали. Врачи что-то обсуждали в коридоре минут двадцать после моего осмотра, а у меня уже тогда беспокойно начало колотиться сердце, я сидел на краю кровати, будто ожидая какого-то судьбоносного вердикта. Это сложно описать словами — ты начинаешь терять ощущение реальности, она утекает сквозь пальцы и уже сложно понять, где ты, кто ты и что с тобой происходит. Сидишь на иголках, ждешь, когда эта чертова белая дверь скрипнет, открываясь с той стороны.       — Антон, скажите, — Игорь Андреевич зашёл довольно тихо, чем немного меня испугал. — У вас в семье кто-то болел или болеет болезнью Паркинсона?       И вот тогда всё внутри упало. Провалилось окончательно, все ограничители, что сдерживали панику — слетели к чёрту. Под ногами будто отвалился кусок, заставляя чуть провалиться в неизвестность. Я тяжело сглотнул и сказал:       — Нет. Не знаю, по крайней мере.       Врач сел рядом со мной на кровать и внимательно посмотрел мне в глаза.       — Это очень похоже на Паркинсона. Ты же знаешь, что это такое?       Я кивнул. Слышал, конечно.       — Но болезнь Паркинсона — это не только про тремор, это ещё о трудностях при ходьбе, гипомимии, повышенном тонусе в мышцах, часто о тревожных расстройствах и апатии. По результатам ЭФГ у тебя всё в норме, но нужно дождаться ещё результат МРТ, чтобы делать какие-то относительно окончательные выводы. Когда у тебя запись?       — На завтра.       — Тогда делаешь МРТ и приезжаешь в понедельник сюда. Ты живешь с родителями?       — Да, с мамой.       — Приезжай и с мамой тогда. Сейчас можешь домой идти, — Игорь Андреевич слегка постучал по плечу и покинул палату.       В тот день я приехал домой, зная, что завтра у меня последний экзамен. Но готовиться не мог. Дома я впервые загуглил, что такое болезнь Паркинсона. Глаза бегали по строчкам, общая информация о том, что это заболевание центральной нервной системы, в основе которого лежит нехватка дофамина, из-за чего разрушаются нейронные клетки, отвечающие за двигательные процессы. В первом же абзаце было сказано о том, что ею болеют в основном люди от шестидесяти лет и тогда я немного выдохнул. Рано. Следующее предложение было о том, что существует ранняя форма заболевания — от двадцати пяти до сорока лет и ювенильная форма — когда болезнь начинается до двадцати пяти лет. Затем описание симптомов. Я помню наизусть каждый. Тремор покоя, который проходит при намеренных движениях и во сне, замедленность движений, депрессивные мысли, ухудшение почерка.       Тогда меня накрывает пониманием, что это всё очень сильно похоже на мою историю. В голове начинают двигаться пазлы, собираясь в полную картину, обрывая внутренние органы. Я лежал на кровати и заплакал. Как ребёнок. Не знаю от чего: от накопленных эмоций или осознания того, что у меня действительно может быть болезнь Паркинсона в девятнадцать лет. Это был единственный раз, когда я позволил себе жалость к самому себе. Потом я, конечно, собрал яйца в кулак, и решил дождаться хотя бы официального диагноза.       Маме в тот вечер я ещё ничего не рассказал — пришлось сделать это после результатов МРТ, которые были идеальными. Мама ойкала, тяжело вздыхала, и смотрела на меня, как на обречённого какого-то. Думала, наверное, как сын её в инвалида превратится, не сможет сам себя обслужить и всё. Я мог понять её чувства, но не мог принять такой жалости.       — Здравствуйте, — Игорь Андреевич вышел к нам с мамой через десять минут после того, как я занёс ему результаты обследования. — Как я могу к вам обращаться?       — Мария Александровна, — дрожащим голосом ответила мама.       — Во-первых, Мария Александровна, я вижу, как вы нервничаете. Пожалуйста, вдохните и выдохните, всё в порядке. Я скажу сейчас для вас двоих: по обследованиям у Антона всё хорошо, но такая болезнь, как Паркинсона, ставится, как правило, на клинических данных, то есть, по внешним показателям. Мы проверяли его транквилизаторами на возможность эссенциального тремора**, но эффекта не было. Такой ярко выраженный крупноразмашистый тремор действительно напоминает болезнь Паркинсона. Также повышен тонус в мышцах рук. Пока что мы ставим такой диагноз — ювенильная форма болезни Паркинсона, но это не значит, что на жизни Антона вместе с тем ставится какой-то крест. Я назначаю вам леводопу — она даёт хорошую реакцию при Паркинсона, и если тремор прекратится, значит, диагноз автоматически подтверждается. Я расписал схему приёма таблеток, как правильно повышать дозу.       — Почему в таком возрасте? — спрашивает мама.       — Сложно ответить. Такие ранние формы болезни ещё не до конца изучены. Возможно, это какая-то поломка в генах ДНК, мы не можем провести такие исследования здесь. Но вот, что я хочу вам сказать: это уже случилось, а значит, причина не так важна в данном случае. Мы будем поддерживать состояние таблетками, всё будет нормально. Антон будет жить обычной жизнью, как и все. Пожалуйста, не заносите ему хвосты, не делайте какую-то работу по дому за него — он должен жить также, как жил до этого. Антон, а ты помни, что это — не конец света, всё будет хорошо. Настрой в таких вещах — главное, — Игорь Андреевич улыбнулся, отдавая мне выписку.

flashback

      Антон слегка встрепенулся, чувствуя, как к горлу подбирается неприятный ком, от нахлынувших воспоминаний.       — Ну, и я стал пить таблетки, они помогли через полторы недели. С тех пор я принимаю их постоянно. Под определёнными факторами тремор может усиливаться: например, если перенервничаю или во время простуды. Когда вы пришли ко мне домой у меня дрожали руки из-за того, что я выпил на вечеринке, хотя было нельзя. Зрачки, как выяснилось, увеличились из-за того же, как побочное действие на лекарства с реакцией на алкоголь. Знобило меня просто потому, что подхватил простуду, — Шастун выдыхает, слегка расслабляясь. Он ещё никому не рассказывал эту историю, чтобы вот так — целиком, от начала до конца, только в общих чертах описывал ситуацию Диме с Макаром, которые в своё время отреагировали также, как и мама: глядели на него с соболезнованием, приправленным щепоткой жалости. Антон расставил все точки сразу — никаких печальных вздохов, иначе он выбьет им глаз. Шастун не был инвалидом, не нуждался в чье-то физической помощи и внешне действительно ничего не изменилось. Изменения произошли только внутри — как бы там ни было, болезнь Паркинсона считается неизлечимой, и Антон понимал, что рано или поздно — возьмёт своё. Не сейчас, так через десять, двадцать, сорок лет — никто не знает, когда и как она будет себя вести в его конкретном, исключительном случае. Сложно сказать, что Шаст прошёл через все стадии принятия в их классическом варианте: у него не было отрицания, не было торга и не то, чтобы уже пришло смирение. Скорее, парень, особенно первое время, находился где-то между гневом и депрессией, кидаясь из крайности в крайность. Мозгами знал, понимал, что ничего изменить нельзя, а значит, и тратить нервные клетки — глупо, но его иногда просыпавшаяся способность к драматизации и утрированию диктовала свои правила. Он переживал это всё наедине, не желая утруждать маму или друзей — просто запирался в комнате порой, мог бить подушку или тупо пялиться в потолок по несколько часов.       К счастью, подобные всплески поутихли где-то через четыре месяца, а болезнь напоминала о себе только обязательным приёмом лекарств и периодическими подёргиваниями руки, которые чаще всего никак не мешали Шастуну жить обычной, размеренной жизнью.       — Антон, я…       — Если вы скажите, что вам очень жаль, я вас ударю, Арсений Сергеевич, без обид, — резко обрывает студент и поднимает голову, переводя взгляд на историка.       — Да нет, Шастун, я хотел сказать, что поражён.       — Чего?..       — Я видел людей, которые были сломлены из-за вещей куда, объективно, менее печальных. И я не обесцениваю чьи-то проблемы, просто хочу сказать, что ты невероятно сильный человек, если смог пройти через такое — и всё равно суметь не потерять себя, не загнаться в кокон, обмазываясь жалостью к себе, а продолжать быть, — Арсений Сергеевич улыбается — впервые за сегодня не натянуто, искренне. Антон не может сдержать улыбки в ответ. Он не видит в глазах напротив того, что так боялся. Ни жалости, ни презрения. Шаст невольно залипает немного на ямочки на щеках Попова, отмечая про себя, что мужчина красивый. Особенно, когда улыбается. У него черты лица не совсем обычные: нос кнопкой, большие глаза с мешками под ними, негустые тёмные брови и всегда спадающая на лоб чёлка — но это всё настолько гармонично смотрится на Арсении, что не залипнуть — невозможно.       Антон неловко отводит взгляд, понимая, что, кажется, слишком откровенно пялится.       «Блять, Шастун, какого хрена ты вообще его рассматриваешь?»       — Спасибо, Арсений Сергеевич, но на самом деле, никакого героизма в этом нет — я просто выбрал продолжать жить, а не существовать.       — Шастун, можешь называть меня вне университета просто Арс. Я думаю, после сегодняшних откровений ты можешь себе позволить такую наглость.       Антон смеётся, заливая палату своим высоким смехом. Ему кажется, что что-то поменялось в их отношениях с Арсом. Шастун точно знает, что сейчас подпустил мужчину к себе близко, давая заранее ему свой оставшийся кредит доверия. И это правильно, да.

***

      Арсений ушёл почти сразу после разговора — его уже настойчиво просили покинуть палату, потому что они заговорились куда дольше, чем на двадцать минут и «больному нужен отдых!», но мужчина успел сказать, чтоб Шастун ему написал, какие фрукты принести завтра. Затем Нурлан Алибекович зашёл к Антону, передавая рюкзак со всеми вещами, в том числе и телефоном.       Парень сразу позвонил маме, объясняя ситуацию и попросил её привезти вещи, мыльно-рыльные принадлежности, а затем ещё полчаса убеждал, что всё в полном порядке — всего лишь обследование. Дима был следующим на очереди и, судя по его облегчённому вздоху, раздавшемуся в трубке, он был чертовски рад слышать друга.       — Димон, привет. Я очнулся, всё нормально, мне сказали недельку полежать тут… — Позов не даёт договорить.       — Блять, Антон, ты не представляешь, какую фабрику можно построить из отложенных мною кирпичей. Ещё раз такое сделаешь, говнюк, убью!       Шаст заливается смехом, понимая, как сильно ему не хватало его Поза. Как он только мог подумать, что сможет без него?       — Прости, я не хотел. И за ту сцену вчерашнюю тоже прости… Я придурок.       — Это я давно знаю, не удивил. Ладно тебе, гусь, я же всё понимаю. К тебе можно приехать?       Антон смотрит на время, прикидывая, что часы для посещений сегодня уже закончились. Они с Арсением засиделись.       — Чёрт, наверное, нет уже. Завтра посещения с десяти утра до семи вечера.       — Мы приедем, жди.       — Мы?       — Конечно, мы, Шаст! Я, Макар, Катя, Ира, Лёха. Всей делегацией к тебе завалимся и устроим тебе стендап концерт, чтобы ты со скуки не помер.       — Тогда захватите мне поп-корна, чтобы было чем в вас кидать, — Антон снова смеётся, и слышит, как Дима в трубке тоже не выдерживает серьёзности.       — Вот ты наглая морда… Лады, будет тебе поп-корн. Выздоравливай!       — Спасибо, — Позов отключается от звонка, а Антон вскоре отключается от реальности, погружаясь в сон — сегодня был тяжёлый день.