Последний курс

      В Воронеже пахнет сырым асфальтом после прошедшего дождя, слегка подгоревшими булочками и совсем немного тоской. Арсений думает именно об этом, когда возвращается домой из больницы уже по сумеркам. Он идёт медленно, нарочно выбрав самый длинный путь до дома — хотя до него и по прямой идти не менее часа. Сейчас точно не хочется сидеть в душной квартире — там от роя собственных мыслей можно будет сойти с ума. Лучше здесь — на улицах, где пространства побольше; когда можно свернуть в любой переулок, вдохнуть поглубже свежий воздух или остановиться у лавочки, присесть и наблюдать за людьми, снующими по улочкам.       Арс смотрел на листья, срывающиеся с веток из-за резких порывов ветра. Они падали к его ногам, иногда приземлялись на шапку или плечо. Мужчина заглядывал в лужи, что встречались по дороге, и останавливался на доли секунд, чтобы увидеть там отражение деревьев рядом и своё собственное. Попов старался каждый вдох делать глубже предыдущего, чтобы тот проникал в каждую клеточку, разливался по венам, насыщая кровь кислородом, чтобы с каждым вдохом дышалось легче. Арсению хотелось, нет, он нуждался в том, чтобы почувствовать хотя бы немного лёгкости. В голове, за грудиной, в конечностях. Потому что пока что там — цемент, залитый во все возможные щели и пустые пространства.       В голове бесконечно прокручиваются совсем свежие воспоминания из больницы. Пробивающий насквозь, где-то в районе центра груди — ближе слева, — взгляд зелёных глаз. Арс сам для себя не может подобрать правильных слов, чтобы описать такое чувство. Будто где-то там щекочет внутри, вызывая волны переживания, но не того, от которого хочется убежать, спрятаться и оградиться, а приятного: как слегка поводили пёрышком по чувствительной коже. В сознании высекся момент, когда Антон, сидящий в профиль, склонив голову вниз, не спеша рассказывал свою историю. Ровный нос, пухлые губы, длинноватые светлые ресницы как раз подсвечивались закатным солнцем, пробивающимся сквозь окно. Арсений никогда не был художником, но, если бы умел рисовать — не поленился взять холст с красками, чтобы увековечить тот момент.       Арсений впервые рассказал кому-то о Марке. Это был даже не рассказ, это было всё равно, что засунуть руку внутрь себя, раскрыть душу, где находилась болевая точка, а затем бережно взять за запястье Антона — и приложить её к тому месту, позволяя прикоснуться, почувствовать. Это было всё равно, что сорвать все маски, оголяя себя полностью, оставаясь физически одетым. Было страшно. Антон, думал Арс, мог не понять, осудить, это могло, в конце концов, оттолкнуть. Для Арсения — показывать свою слабость перед кем-то — высшая степень доверия. Будто добровольно вкладываешь человеку нож в руку, закрывая кулак, чтобы тот держал крепко, а потом — русская рулетка: воткнёт под рёбра, проворачивая или перевернёт острием на себя, отдавая тебе рукоять назад.       И Антон отдал. Не просто отдал: сам развернул руку мужчины, передавая обратно холодное оружие. Арсений заметил это в простом, лёгком кивке головой. Это не было рефлекторно, не было для того, чтобы показать, что он слышит, это для того, чтобы сказать — услышал. Понял. Принимает. Попову хотелось прикоснуться — к руке, всё привычно увешанной кольцами и браслетами, сжать её, но не крепко — наоборот, мягко, осторожно. Сказать этим «спасибо». Но не стал. Сдержался. Понял, что, возможно, ещё не имеет права делать такие жесты.       В тот момент — полегчало. Сдвинули валун, перекрывающий нормальный доступ воздуха и возможность свободно двигать мышцами. Сбросить груз, который носил на себе чуть более года — это приятно. Непривычно, но приятно.       А затем история Антона — и Арса снова обдаёт ледяной водой. Парень рассказывал спокойно, без излишней, обычно присущей ему, эмоциональности. Но в этом штиле в голосе было гораздо больше чувств, чем если бы Шастун высказывался на повышенных тонах, размахивая руками во все стороны. С каждым новым предложением шестерёнки в голове Арса начинали крутиться с новой силой, пытаясь осознать, сложить всё воедино, а сердце всё чаще делало пропуски в ударах, создавая ощущение удара прямиком под дых. Кислород окончательно выбило очередным стуком на моменте с озвучиванием диагноза, а ноги стали ватными, и Попов радуется тому, что в данный момент сидел. Одновременно появляются вполне логичные вопросы: как? Почему? Разве так бывает?       Оказывается, бывает. Антон продолжал рассказывать, и Арсений, пускай и с небольшим шумом в ушах продолжал слушать. Как губка, впитывал в себя каждое слово, пытаясь представить всё описываемое Антоном, как фильм — так информация воспринималась максимально легче, без ярого отторжения мозгом. Потому что принять такое — действительно трудно. На секунду, мужчина ловит внутри себя мысль о том, что ему жаль Антона — столкнуться с подобным в девятнадцать, наверняка, подкашивает со всех фронтов. Арсений не понимает, почему такой поистине удивительный, весёлый, яркий человек, как Антон должен сталкиваться с таким обременяющим жизнь заболеванием.       «Никто такого не заслуживает, — думает Арс. — Но он — меньше всего».       Однако, это неприятное чувство Попов быстро отметает восвояси, в очередной раз посмотрев на Шастуна, который в тот момент перешёл почти что к заключительной части рассказа. Нет, этому парню жалость точно была не нужна. Арсению трудно понять в полной мере, через что прошёл Антон и через что продолжает проходить, но он может целиком осознать, насколько тот сильный. Жизнь — это всегда выбор. Что надеть утром, выпить кофе или чай, на чём добраться на работу, как отреагировать на то, что на тебя с чьего-то окна упал кусок хлеба. Можно сказать смачное «Блять!», потереть голову и бубнить себе под нос о некультурном обществе, а можно пошутить себе же в голове о том, что тебе прямиком в башку еда халявная прилетела — и вот уже и не обидно, и настроение не испортилось. Антон бы, Арс уверен, точно выбрал бы второе. Как и сделал это в случае с диагнозом.       Это принять — тяжело, Попов понимал и видел, что Шастуну всё ещё неприятно говорить об этом, как и то, что едва ли парень со всеми делится подобным опытом своей жизни. От этого, на контрасте чувств — между холодом, вызванным мурашками от истории и приятным согревающим осознанием доверия со стороны Антона — Арсению хотелось разорваться пополам. Где-то там, ещё не совсем вызрело, но уже стало появляться чувство стыда — за последние недели, тупое игнорирование Шастуна, неоправданные мысли, связывающие того с наркотиками.       «Какой же ты мудак».       Арс ещё не знал, как, но точно был уверен, что обязательно попытается хотя бы немного сгладить углы своей вины перед Антоном — для него это важно до колючих иголочек в кончиках пальцев. Мужчина ощущал, что там, в палате, что-то изменилось. Невидимое стекло, стоявшее всё это время между ним и Антоном, дало трещину — большую, во всю ширь, такую, что следующий удар по нему рисковал стать последним. И когда оно разобьётся, может быть, Арсений, наконец, сможет поддаться своему внутреннему порыву прикоснуться.

***

Антон Ш.

Арсений Сергеевич, здрасьте. Вы просили написать, что мне принести… Мне неудобно просить, но, пожалуйста, принесите мне чего-то сладенького? Я не могу уже без него.

      Арсений неосознанно улыбается всплывающему тексту на экране, параллельно, как раз, собираясь в больницу. Вчера прийти к Антону не вышло из-за навалившихся дел в университете, за что Попов в переписке, конечно, извинился и клятвенно обещал заглянуть сегодня. Арсений Сергеевич Привет, горе луковое. Во-первых, мы, кажется, договорились, что можно на «ты», и не так официально. Во-вторых, принесу, Шастун. Буду, кстати, через минут сорок.       Ответ приходит почти сразу.

Антон Ш.

Ещё не привык, извини. Спасибо большое! Ждю.

      — Ждю… Откуда это в нём, — бурчит себе под нос Попов, взглядом окидывая квартиру, вспоминая не забыл ли чего. Конечно, мужчина уже заходил в магазин и, так получилось, что угадал заранее желание своего студента. Арс зашёл бы по дороге в ещё какой-нибудь супермаркет, если Антон захотел бы хоть что: морковь погрызть или грецких орехов, но у Попова в памяти хорошо отпечаталась нескрываемая любовь Шастуна ко всему сладкому, а ещё бананам.       Арсений останавливает машину недалеко от больницы, напротив какой-то небольшой кофейни, желая взять себе сладкий капучино, чтобы взбодриться и немного скрыть последствия четырёхчасового сна. Больше поспать не вышло — накопилось прилично работы за предыдущие пару дней. Поэтому с тяжестью в висках, и ещё только по большой удаче не склеившимися веками, Арс побрёл спать к трём ночи, точно зная, что вставать — не позднее семи, если хочет успеть в магазин, к Антону и на работу.       Мужчина заходит в уже знакомую дверь, где его встречает всё тот же специфический больничный запах, от которого у Арсения до сих пор неприятные мурашки начинали по телу бегать. Он замечает за стойкой регистратуры Надю и отмечает про себя, что в следующий раз нужно девушке хотя бы шоколадку в знак благодарности купить — если бы не она дежурила в тот день, что-то подсказывало Попову, неизвестно удалось ли ему попасть к Антону. Но сейчас мужчина уверенно сразу сворачивает в нужный коридор к сто второй палате.       — Можно? — Арсений заглядывает в палату, сразу замечая Антона, залипавшего в телефон на кровати. Шаст сегодня выглядел явно лучше и здоровее. Услышав вопрос, парень сразу откладывает мобильный в сторону и радостно улыбается, принимая полностью сидячее положение.       — Конечно, заходит… Заходи.       Мужчина не сдерживает ответной улыбки — он не мог этого не делать, глядя на то, как улыбается Шастун. Говорят, что нет понятия «невозможно», есть «маловероятно», но Арсений уверен, что в данном случае как раз — невозможно не заражаться когда видишь такую улыбку. Попов заходит, ставя пакет на тумбочку около кровати, начиная доставать оттуда всё, что притащил студенту.       — Это тебе бананы — кофе не купил, так что запивать их будет нечем, но, думаю, тебе и так будет вкусно. Яблочный сок взял — подумал, он самый нейтральный и должно понравиться. И как обещал: конфеты, — Арс достаёт пакет с шоколадными изделиями. — В подарок идут глазурованные сырки.       — Охренеть! — Попов садится на стул, пряча пакет в сумку, а у Антона глаза светятся так, будто он ему не парочку фруктов и сладостей принёс, а билет в один конец до Петербурга. — Как вы… Ты. Как ты угадал с конкретными конфетами и соком, — Шаст тянется к пакету, доставая сразу три конфеты, одну мгновенно закидывая себе в рот. — Обошаю! Шпашибо большое.       Арсений склоняет голову набок немного, наблюдая за данной картиной. В голове появляются мысли о том, насколько сильно обычные мелочи могут повлиять на настроение и самочувствие. И относилось это, на самом деле, не только к Антону в этой ситуации.       — Жуй на здоровье. Как самочувствие? Врачи что-то говорят?       — Да самочувствие хорошо, правда. Немного подташнивает, но Нурлан Алибекович сказал, что это нормально после удара головы, — Шастун протягивает конфету Арсению, чуть-ли, не впихивая её насильно в руку историка, намекая на то, что варианта отказаться — нет.       — Почему тебя вообще не выписывают? Я думал, что после обмороков долго не держат.       — Сказали, нужно какие-то обследования пройти. Вот вчера кровь взяли, сегодня с утра пораньше тоже, ещё должны куда-то отправить в обед, — Антон пожимает плечами. — Мне несложно тут полежать, хотя, признаться, боюсь умереть от скуки и одиночества.       — Ой, Шастун, не драматизируй, — слегка насмешливо фыркает Арс, слыша в голосе студента явные актёрские нотки. — От такого в больнице ещё не умирали. А учитывая, что у тебя посетителей тут, небось, полная палата будет... Позов приходил?       — Не-а. Он сегодня после пар обещал прийти, — Шаст резко поднимает голову на Арсений, глядя на того с каким-то перепугом. — А ты почему не на работе? Время же как раз…       — Да вот, решил прогулять, чтобы любимого студента проведать, — Попов отвечает серьёзно, слегка откидываясь на спинку стула, но взгляда от Антона не отрывает — ждёт реакции. У того же брови наверх медленно поползли, а рот слегка приоткрылся. Арсений не мог долго держать серьёзное лицо, и в следующую секунду расхохотался. — Боже, Шастун, видел бы ты себя. Мне только к третьей паре сегодня, поэтому специально утром приехал.       Антон как-то облегченно выдыхает, а историк замечает слегка появившийся румянец на щеках парня. Он опускает взгляд вниз, как-то неуверенно усмехаясь самыми кончиками губ. Кудрявая чёлка спадает на глаза, и Шаст одним лёгким, изящным движением руки поправляет её, укладывая на бок. Арсению нравится видеть Антона таким — со здоровым цветом кожи, улыбающегося, слегка смущённого — учитывая, что мужчина знает, что порой Шастуну палец в рот не клади — откусит, такой Антон вызывает в нём особое тепло. И, конечно, Попов не может отказать себе в возможности добавить ещё немного розоватого оттенка его лицу.       — Ты мне, конечно, нравишься, Шастун, но пока что пожертвовать работой не могу, — Арсений специально слегка нагловато улыбается, видя, как его слова возымели правильный эффект.       Уголки губ Антона растягиваются шире, а затем он поднимает голову, обращая взгляд прямиком на преподавателя.       — Ну, если «пока что», тогда я готов с этим мириться, — в зелёных глазах напротив — смесь некого вызова с плохо скрываемым смущением. И Арсу это определённо нравится.       — Не обольщайся заранее, солнце, — мужчина продолжает поддерживать эту внезапно начавшуюся игру, и поддается внезапному порыву привстать со стула и, дотянувшись до лица Антона, легонько щёлкнуть его по носу. Парень от этого жеста поморщился слегка, но ничего не сказал, просто продолжая смотреть на историка.       Слишком часто за последнее время у них были длинные, переходящие все рамки приличия и этикета, перепалки взглядами. Не важно, кто её начинал, важно, что никто, почему-то, не мог найти в себе силы оторваться первым. Было в этом что-то особое, личное, слишком интимное, но не переходящее грань — будто ходили по лезвию ножа, и от этого, бесспорно, выделялся адреналин, заставляя сердечную мышцу быстрее качать кровь.       Но сейчас пришлось оторваться Арсению. Его телефон зазвонил, немного испугав обоих.       На экране светилось «Армян» и Попов чувствовал, что ответить нужно.       — Прости, я сейчас, — мужчина выходит из палаты, принимая вызов.       — Здарова. Ты куда пропал опять?       — Привет, Серёг. Да я в больнице.       — Чего?! Ты совсем ахуел, Арс? Что случилось?       — Тих-тих-тих, спокойно. Я пришёл к Шастуну, он лежит в больнице, не я. Ты что-то хотел?       — Во ты у меня подзатыльник получишь, когда встретимся. Я уже успел обосраться, — Матвиенко шумно выдохнул. — Надеюсь, твой Шастунец в порядке. Я звоню пригласить тебя послезавтра на вечеринку в клубе, отметить мой отъезд. Там будут несколько моих коллег и их друзья, так что тебя я тоже очень хочу видеть.       — Уже уезжаешь? Так быстро? — Арсений нарочно проигнорировал вопрос о вечеринке.       — Да, в Питере дела появились. Не ссы, ты же тоже скоро вернешься, и там встречаться почаще будем. Что насчёт тусы?       — Слушай… — было начал Арсений, но Серёжа тут же перебил.       — Если ты сейчас скажешь, что у тебя не получается или нет настроения — я обижусь. Да, Попов, серьёзно обижусь. Мы с тобой за последние месяцы два раза виделись, и ни разу из них нормально не потусили. Так что я жду тебя в субботу в восемь около клуба «Фламинго». Аривидерчи, мой друг, — Матвиенко тут же отключается, действительно не оставляя другу выбора. Что ж, придётся идти…       — Кто звонил? — сразу, совсем непринуждённо спрашивает Антон, только Арсений заходит обратно. — Ой. Извини, я по привычке. Всегда так у Димки спрашиваю, потому что у нас знакомые общие.       — Ничего, мне Серёжа Матвиенко звонил, друг мой. Позвал на вечеринку послезавтра в клуб.       — О-о-о, это же круто! Что за клуб?       — «Фламинго», кажется.       — Вот это огонь! Обязательно иди, тебе понравится. Лучше клуба в Воронеже не найти, — Антон явно оживился. Видимо, Арсений попал на какой-то выключатель, иначе объяснить, почему у того лицо загорелось — нельзя было.       — Прям огонь? — улыбается Попов, получая в ответ уверенный кивок. — Тогда пойду, раз ты советуешь. Но если я не буду выходить на связь, то знай — валяюсь в этом клубе на полу, убитый количеством алкоголя в организме и шума в ушах.       — Думаю, твой друг умереть не даст.       — Тут ты прав, Серёга меня с того света достанет, если нужно.       — А как вы познакомились? — внезапно спросил Антон, явно надеясь услышать интересную историю.       В голове Арсения начали всплывать воспоминания почти что десятилетней давности, позволяя разливаться приятному чувству ностальгии по телу. Это было так давно, но, видимо, мозг имеет свойство лучшие события запоминать особо ярко.       — Я говорил, что пришлось жить в общаге, там с Матвиенко и пересеклись. Он учился на другом факультете на курс старше меня, но жил в соседнем блоке. Чтобы ты понимал, он выглядит, как типичный кавказец — с чёрной густой бородой, невысокого роста, причёска у него — волосы, собранные в хвостик на макушке, а виски выбриты. Все его звали просто Армян. Поэтому вид у него, скажем, был не слишком дружелюбный, я старался вообще лишний раз с ним не пересекаться — проблемы мне были не нужны, а мне казалось, что он тот, кто может мне их обеспечить. А потом он ко мне сам подошёл, когда я уже на втором или третьем был — попросил помочь провести корпоратив. Мол, его соведущий заболел, а деньги платят хорошие — жаль отказываться. Мне тогда как раз подработка нужна была, так что я без раздумий особых согласился. Выступать перед людьми было волнительным, но занятия актёрским мастерством в школе сыграли свою роль. В общем, Серёге так понравился наш дуэт, что он предложил мне более-менее постоянную работу вместе с ним — и я согласился, — Арсений дёргает губами, опуская глаза вниз.       — Так ты ещё и ведущий? Всё новые и новые факты, — вставляет Антон, жуя очередную конфету.       — Можно сказать, что в прошлом — да. Этот опыт подзатянулся на несколько лет, пока я вуз не закончил. Потом я, конечно, захотел работать по специальности, хоть и, признаюсь, деятельность ведущего мне нравилась. В процессе нашей с Серёжей работы выяснилось, что внешность, особенно в его случае, обманчива на все миллион процентов. Более доброго человека я не встречал. С тех пор мы с ним плечо к плечу уже около восьми лет.       — Вот это действительно классно, — Шаст кивает головой, — редко кому в жизни везёт встретить такого друга.       — Согласен. В этом я счастливчик. Но у тебя же тоже есть такие люди?       — Ага. Димка и Макар. В школьные времена у нас с Макаром своя компашка была, но все разбежались, кто куда, одни мы не потеряли связь. А с Позовым мы в универе познакомились. Я надеюсь, что у нас будет также, как у тебя с Серёжей — долгая и крепкая дружба. Кстати, давно хотел спросить, — Антон слегка замялся.       — Да, что-угодно, — Арс махает рукой, мол, действительно готов ответить на любой вопрос честно и без притворств.       — Что это за кольцо? Ты женат? — в голосе Шастуна не слышится дрожи, но взгляда на преподавателя не поднимает.       Глаза Арсения невольно опускаются на печатку на безымянном пальце правой руки. Ему так часто задают этот вопрос, что он стал почти рядовым и будничным.       — Нет, я не женат, это просто печатка, которая мне очень дорога. Она напоминает об одном важном человеке в моей жизни, который в своё время помог мне принять самого себя, — Арсений не спеша возвращает взгляд к Антону, уже ожидая увидеть его непонимающий, но полный любопытства взгляд. Эту историю знает только Серёжа, но ему рассказывать не приходилось — он уже тогда был её свидетелем, так что Шастун сейчас рисковал стать первым, кому Арсений расскажет. Потому что, возможно, это и странно, он хотел рассказать.       «Только попроси, я сам не смогу начать» — повторяет про себя Попов, надеясь, что у Шаста есть телепатические способности.       — Расскажешь?.. — робко, но всё-таки спрашивает Антон.       — Это было на последнем курсе университета, — начинает Арс, в который раз за сегодня мысленно перенося себя в студенческие годы. — Мы с Серёгой отвели открытие какой-то молодой фирмы, и после нас пригласили к ним на, так называемое, after-party. Мы уставшие, но молодые и полные энтузиазма, поэтому приняли приглашение. Всё было, как обычно — громкая музыка, энергичные танцы, несколько шотов и коктейлей. Я помню, что почти весь вечер возле меня танцевал какой-то парень, находившийся явно под большим градусом, чем я. Мне пофиг как-то было — ну трётся рядом, и трётся — мне то что. Затем я пошёл в туалет, чтобы освежиться немного — жарко уже было до невозможности, вся рубашка мокрая, с волос капало. Только я наклонился над раковиной, чтобы подставить лицо под холодную струю воды, как кто-то резко и довольно грубо разворачивает меня за плечи, а потом — целует. Сразу, не давая мне даже опомниться или понять, что происходит в принципе. Я пьяный, всё вокруг и без того не слишком статичное, до мозга информация доходит медленнее в несколько раз, поэтому прошло несколько долгих секунд, пока я понял — туалет-то мужской. И руки у девушек, ну, вряд ли такие крепкие. Естественно, моя первая реакция — оттолкнуть. Пришлось, правда, все остатки сил собрать, чтобы это сделать, но зато тогда я понял, что передо мной стоит тот самый парень, крутившийся рядом весь вечер, — Арсений делает паузу, чтобы оценить реакцию Шастуна. Тот молча и очень внимательно слушает, изредка моргая. — Конечно, я охренел тогда не по-детски — в мужском туалете засосал незнакомый парень. И я ожидал, что от негодования у меня кровь начнёт закипать, кулаки чесаться, но нет. Я просто был в шоке и стоял, глупо моргая широко раскрытыми глазами, как истукан. А парень напротив самоуверенно улыбался, обнажая свою шикарную белозубую улыбку. В карих глазах бушевал огонь. Он явно ожидал именно такой реакции от меня, — Попов снова останавливается, на этот раз подольше, давая Антону переварить полученную информацию. У парня рот приоткрылся слегка, что Арсений вполне мог понять. Услышать такое откровение, наверное, и правда неожиданно, но у мужчины внутри был абсолютно уверен, что делает всё правильно. Он ощущал необходимость рассказать. Для чего? Пока не может найти чёткого ответа на этот вопрос, хоть, возможно, уже может догадаться.       — Значит, ты гей? — как-то тихо, осторожно, будто боясь быть пойманным с поличным за этот вопрос, говорит Антон. Это вызывает у Арсения легкий смешок, который он не может сдержать.       — Нет, Шастун, я бисексуал, если мы говорим о ярлыках, — Попов закидывает ногу на ногу. — С этим парнем, Димой, у нас позже действительно завязались отношения, совсем недолгие, но достаточно яркие и важные для меня. Потому что я не уверен, что смог бы принять себя, если бы он не показал мне, что это нормально. Сам понимаешь, в нашей стране, да и в Омске в особенности, к этому другое отношение, другие «устои», в условиях которых ты растешь, воспитываешься. Это в Питере, например, с этим проще — люди не так скрываются, хоть до Европы нам ещё далеко, — Арсений полностью расслабляется, ощущая, как спадают все маски. Он перед Антоном сейчас открытая книга, бери — читай, листай, смотри содержание — ему не жалко. Арсу невольно вспоминается, как он решил, что держаться на расстоянии будет лучше, а теперь до него доходит — нет. Не лучше. Ему всё это время, на самом деле, хотелось подпустить Шастуна ближе — не мозгом, конечно, а тем, что в груди слева бьётся — но хотелось. Есть вещи, которые нельзя обосновать логикой, рациональностью, они просто ощущаются, как правильные. Так было и сейчас.       — С девушкой у меня тоже были отношения, конечно. Длинные и серьёзные, — как бы предугадывая по выражению лица Антона его следующий вопрос, отвечает наперёд Арсений. — Но эта история слишком долгая и совершенно неинтересная.       — Ого… — выдавливает из себя, наконец, Шастун. Арсений не видит на лице отвращения или брезгливости, пускай и изначально, почему-то, даже не думал, что подобная реакция может случиться, но её отсутствие определённо радует. Парень явно слегка сконфужен, но уже через секунду на лице расцветает знакомая широкая улыбка. — Смело с твоей стороны.       — Что смелого? Я же не сделал каминг-аут на весь мир. Даже родители не знают.       — Оу-у, что ж… — Шаст трёт затылок, как-то смущённо опуская голову. — Тогда мне приятна такая честь, — снова улыбка. Снова до приятного, немного волнующего, чувства внутри Арсения.       — Да, теперь ты почестный носитель и хранитель этого секрета, Шастун, — мужчина зеркалит движение и эмоцию Антона, а затем глядит на время. — Чёрт, засиделся. Пора на работу бежать, — он встает со стула, подхватывая, стоящую около кровати сумку. — Пиши, если вдруг снова подумаешь умереть от скуки или одиночества.       Антон уверенно кивает, взглядом провожая фигуру преподавателя к выходу.       — До свидания!       — Пока, выздоравливай, — Арсений закрывает за собой дверь и максимально ускоряется, чтобы успеть приехать хотя бы впритык к занятию. Когда-то разговоры с Шастуном затянут его настолько, что он вообще забудет о других делах.       По дороге к университету мысли невольно то и дело возвращаются к Антону. Арсений не мог сам про себя не отметить, что слишком много думает об этом мальчишке. Слишком много, хоть порой и самых противоречивых, но всё же эмоций, он у него вызывает.       Наверное, Арсу, давно нужно было подумать о том, почему он так сильно испугался за него, узнав, что тот в больнице, почему сердце так щемило, там, в аудитории, когда он в зелёных глазах заметил промелькнувшее разочарование, почему хотелось всю подноготную про себя выдать, подать на блюдечке с голубой каёмочкой, почему не почувствовал стыд за самого себя, показывая слабость.       Почему не боялся открыться, сказать между строк: «Вот я, со своими проблемами, которые шлейфом тянутся из прошлого, что я не могу отпустить. Настоящий, неприкрытый идеальной картинкой, которую пытаюсь выстроить для всех»? Наверное, потому, что Антон делал это для него в ответ.       Раньше Арсению казалось, что Антон стал вызывать у него доверие потому, что напоминал ему брата, по которому сам Попов, бесспорно, всё ещё скучал. Но на деле, сейчас понимает мужчина, Антон не столько был похож на Марка, сколько сам Арс хотел видеть в Антоне старшего брата, пытаясь оттянуть уже подбирающееся осознание действительности причин подобного отношения к Шастуну.       Антон — это огонь. Он яркий, живой, харизматичный. По началу казалось, что, вот, только поднеси к нему руку — и обожжешься. А теперь Арсению хотелось обжечься — не для болезненной, долго заживающей раны, хотелось поставить ожог, чтобы перенять хотя бы частичку его энергии; почувствовать слияние. Чтобы то тепло, возникающие внутри, когда он просто находится рядом с парнем — разгоралось сильнее, перемещаясь из грудины в остальные части тела. Арсений был уверен, что Антон — это тот, кто никогда не погаснет до конца, даже если начнёт потухать. Если Антон будет гореть, то только для того, чтобы освещать.       И это подкупало. Располагало. Притягивало, как магнитом.       Арсений не хотел сопротивляться.

***

      Почти сразу после ухода Арсения, Шастуна потащили на ЭКГ и УЗИ сердца. Ему эти процедуры никогда не нравились — лежишь в холодном кабинете на такой же холодной кушетке, а тебе ещё сверху какой-то гель — такой же, между прочим, противно-холодный, — намазывают, прикладывая датчик. Ужас же.       Правда, сегодня мысли были заняты вовсе не размышлениями о странных процедурах, а об Арсении. Ещё бы, разве могло быть по-другому — услышать от своего преподавателя рассказ о том, как он целовался и встречался с парнем, а затем сказал, что бисексуален. Антон, благо, ещё не растерял чувство такта и уважение, поэтому вместо такого желанного «Ахуеть!», высказал лаконичное, как можно менее эмоциональное «Ого…». Хотя на деле там не то, что ахуеть было, там «ахуеть-пиздец-кто-бы-мог-подумать-хотя-вообще-и-мог-бы-но-зачем-мне-думать-об-ориентации-своего-препода-всё-блять-в-пизду-эти-мысли-шастун-завали-лицо». Но не думать совсем об этом не получалось! Как и вообще думать о том, что Попов сегодня был немного другим. Не в плохом смысле, наверное, очень даже наоборот — какой-то более открытый, не пытающийся держать всё время ровную осанку и идеальное выражение лица, что он делал довольно часто даже на личных консультациях. Сегодня Арсений будто был самим собой, всё также рассказывающий истории из студенчества, смеющийся во весь голос с этими ямочками на щеках, но, наконец, более живым. Настоящим.       Антон понимает, что ему нравится такое общение с Арсением. Приятно обращаться к нему на «ты», хотя язык, по привычке, всё хочет сказать «вы». В компании Попова Шаст не чувствует течения времени — не хочется смотреть на часы даже из любопытства, потому что, наоборот, Антон согласился бы сидеть так очень долго, слушая низкий голос, подмечать периодические движения руки, которыми Арс поправляет чёлку, всё ещё залипать на глаза, небольшую щетину, вены на руках. Шастун в такие моменты забывает даже, что находится в больнице, не думает о болезни, об учёбе — словом, обо всех удручающих его вещах. Антон рядом с Арсением будто уже не висит над пропастью, а даже одной ногой стоит на поверхности.       Шастуну трудно хотя бы себе в голове признаться, что Попов для него давно не просто душный аспирант, заменяющий Добровольского, а абсолютно удивительный человек, у которого голова работает совершенно иначе, чем у других; он мыслит в другую сторону, обходя всеми возможными путями всё, чему можно приписать слово «банально». Арсений для Антона — неожиданный, всегда готовый застать Шастуна врасплох своим действием или мыслью, и парню это до приятных мурашек нравится. Арс часто говорит Антону, что тот «невероятный человек» и чаще, думает Шаст, наверное, в шутку, но сам постоянно подмечает про себя, что в самом серьёзном контексте это можно было бы сказать только про самого Попова.       Парень долго откладывал подобные размышления в долгий ящик, остерегаясь, что они лишь вызовут в нём больше вопросов, найти ответы, на которые будет труднее. Но к собственному удивлению стало только легче. Оказывается, иногда принятие — это куда приятнее, нежели попытки оттягивания и отрицания.       Часа в четыре в дверь палаты постучались. Антон едва не уснул — как-то резко накатила сонливость после шарохорханья по коридорам больницы, однако парень быстро взбодрился, вспоминая, кто сегодня должен прийти.       — Заходите!       В палату тут же ввалились друзья. Позов с Катей, Макар, Щербаков, Ира и позади девушки шёл кто-то ещё, кого Антон пока что не мог идентифицировать. У Димы в руках был большой пакет, под завязку чем-то набитый, а Макар держал небольшой горшочек с кактусом.       — Здарова болеющим, — Позов улыбнулся и подошёл к Антону, тут же скрепляя с ним руки и обнял, привычным жестом прихлопывая друга по спине. — Это тебе, — Дима поставил пакет на край кровати и принялся доставать его содержимое. — Обещанный поп-корн, — Поз ставит на живот Антону огромное ведро сладкой жаренной кукурузы. — И тут по мелочи: яблоки, апельсины, твои сырки любимые, крекеры, чтобы похрустеть, вода, потому что в больницах с ней плохо, и король вечера: хот-дог из буфета — он, правда, слегка помялся, но всё такой же вкусный.       Шастун только собирается сказать, насколько он ахуел приятно удивлен, но тут же подходит Макар, всовывая в руки Антону горшочек с кактусом.       — Мы назвали его Валерой — как Меладзе, но ты можешь придумать ему другое имя. Это тебе друг на время, пока мы не можем быть всё время рядом физически.       Антон смотрит на Валеру, на хот-дог, который те действительно притащили ему с самого универа, зная, как Шаст сильно его любит, и в горле появляется комок, а глаза начинает щипать. Парень поднимает взгляд на толпу друзей, каждый из которых стоит и улыбается, и эти улыбки, по ощущениям, настолько приятно обволакивают Антона, заставляя того чувствовать себя так, будто его укутали в одеяло, дали чашку горячего какао и обнимают пять тысяч часов. Он не сдерживается от порыва эмоций, и, аккуратно отставляя подарки в сторону, вскакивает с кровати, накидываясь с объятьями сначала на Макара, затем на Диму, а после и Лёху с девочками. Они все прихлопывают его по спине, проговаривая что-то в духе: «Шаст, ну ты чего?» или «Засранец ты, конечно, но мы всё равно тебя любим».       Это неописуемое чувство даже сравнить с чем-то тяжело. Антон просто чувствует себя не просто не одиноким, а нужным. Знает, что его дом — эти люди, и где бы Шаст не находился, если они будут рядом — всё будет в порядке.       Обняв Иру, Шастун уже тянется к последнему человеку, позабыв на секунду о том, что так и не понял, кто это был. Перед ним стояла Оксана, виновато глядя на того из-под полуопущенных ресниц.       — Привет, — слова девушке даются явно тяжело, голос проседает от явных нот стыда. Оксана не даёт Антону ответить, решает сразу выдать всё, что хотела. — Антош, прости меня. Я не знала, что Эд такой придурок и чем он занимается, так глупо злилась на тебя за то, что ты ему вмазал. Он потом мне сам всё рассказал. Конечно, я послала его куда подальше. И вообще, друзей же на парней не меняют. Прости ещё раз, мне очень-очень жаль.       Шастун не может смотреть на подругу, что уже, видно, вот-вот начнёт хлюпать носом и расплачется. Она ни в чём не виновата — к сожалению, в нашем мире девушкам часто нравятся плохие парни, притворяющиеся хорошими. Антон сгребает в охапку Оксану, крепко прижимая её к себе, а сам утыкается носом в её волосы, что пахнут фруктовым шампунем.       — Окс, тебе не за что извиняться. Прости ты, что сразу не объяснил тебе ситуацию.       — Я скучала, — тихонько бормочет девушка.       — Я тоже.       Они стоят так недолго, всё-таки, в палате есть и другие. Антон возвращается на кровать, залезая туда с ногами и приглашает сесть рядом пару людей — всё равно стульев в комнате было только три. Друзья рассаживаются, начиная с ходу травить байки про универ, говорят о своих планах после окончания вуза, а потом речь заходит о КВН. Катя, которая состояла в университетской команде принялась рассказывать, что у них скоро отборочный этап, а одного человека не хватает — парень ушёл из универа, так что место теперь пустует.       — Так пускай Шаст заменит. Он же уже помогал, кажется, в КВН кого-то заменять? — вставляет Дима своё слово, а у Антона сердце замирает. Конечно, он хотел бы снова попробовать себя в этом, выступить на сцене, поработать в команде с клёвыми ребятами.       — Да? — переспрашивает Катя, но уже у самого Антона. — Блин, я была бы очень рада и благодарна, если ты согласишься.       Шастун как-то растеряно крутит головой по сторонам, будто ища одобрения. Непонятно нарочно или нет, но каждый из друзей едва кивает, мол, вперёд, ты сможешь.       — Я с радостью, Кать, правда, — Антон улыбается девушке, сидящей около него, получая в ответ такую же ухмылку.       — Кстати, Антох, — Макар щелкает пальцами, будто что-то резко вспоминая. — А когда тебя выписывают?       — Я хрен знает, честно. Надеюсь, скоро, но пока ничего не говорят. А что?       — Да тут послезавтра туса намечается, мы с Лёхой идём, как студенты факультета менеджмента, и нам каждому разрешили взять по двое друзей. Вот Димку уговорил, точнее, даже Катю, нежели его. Погнали с нами?       — Бля, Макар, если меня выпишут, я побегу — только пятки сверкать будут. Мне от этих белых четырёх стен уже тошно.       — Добро, — Илья подмигивает другу.       Беседа идёт дальше своим чередом, палата, что ещё пару часов назад казалось Антону совершенно пустой и безжизненной, сейчас наполняется множеством разных голосов и смеха. Пока что, у Антона — всё хорошо, и парень ловит себя на одной простой мысли о том, что, кажется, научился проживать момент в моменте.