Последний курс

      — Серёг, я что-то не уверен, что мне очень хочется туда идти, — Арсений канючит, идя прямиком за Матвиенко, который уже подходит к входу в клуб. Оттуда во всю доносилась громкая музыка, заставляя остатки желания зайти внутрь покидать тело Попова.       — Даже не заикайся, — Серёжа резко разворачивается, угрожающе выставляя указательный палец вперёд. — Ты обещал, Арс. Всего один весёлый вечер в клубе. Заходи, — Армян отошёл в сторону, пропуская Арсения вперёд, провожая того тяжёлым взглядом. Несмотря на то, что он был гораздо ниже самого Попова — мужчина ощущал себя сейчас своей супер-уменьшенной копией, которая готова была сделать что-угодно, лишь бы не чувствовать пронзающий взгляд Матвиенко.       «Фламинго» кишит молодежью, что уже во всю занимается тем, что доводит себя до нужной кондиции, чтобы выйти на танцпол и не стесняться. Арсений слегка усмехается про себя — когда-то он был таким же, правда, пить ему много не требовалось — танцевать мужчина любил всегда и делал это очень хорошо, непременно обращая на себя взгляды каждого в клубе.       Матвиенко останавливается у бара, заказывая сразу несколько шотов для разминки и два коктейля под названием «Strawberry Paradise», прочитав, видимо, что его состав как раз годится. Арсений в то же время оглядывается по сторонам, всё пытаясь игнорировать какую-то непонятную тяжесть внутри. Не то, что бы он верил в шестое чувство — всё-таки, логика была на первом месте, — но объяснить, почему у него с самого утра это саднящее ощущение в груди Попов не мог.       — Харе грузиться, Арс. Мы в клубе, чё может произойти? Не становись параноиком, я тебя умоляю, — Серёжа забирает первые два шота и протягивает один другу. — Этот называется «Боярский». Сказали — огонь. Пей до дна.       Арс смотрит на градиент от красного к почти прозрачному в маленькой рюмочке, затем переводя взгляд исподлобья на Серёгу и вмиг выпивает содержимое, ощущая, как во рту от приятной сладости за секунду доходит до невероятного жжения уже где-то в горле. Это заставляет мужчину закашляться, сгибаясь пополам. И судя по звукам рядом — Матвиенко сделал тоже самое.       — Действительно огонь, Серёж, — сквозь спазмы кашля говорит Арс, протягивая ему большой палец, выставленный вверх. — Просто во, а не шот. Ты хотя бы состав читал? Чё там, красный перец?       Матвиенко всё ещё с перекошенным лицом от действительно горячего шота, обращает взгляд на меню.       — Табаско.       — Хуяско, — дразнит немного зло Попов. — Следующий заказываю я, — Арсений отодвигает друга от бара, внимательно вникая в меню и изучая состав каждого напитка. — Вот. «Млечный путь», будьте добры.       Этот напиток оказывается гораздо приятнее предыдущего, мягко обволакивая подожжённое горло после Боярского. Арсений сам не замечает, как даже после двух шотов он слегка пьянеет, а коктейль, выпитый пятью минутами позже, лишь добавляет градуса его голове и заставляет, наконец, немного расслабиться.       Клуб неумолимо быстро наполняется людьми, создавая вокруг ещё больше шума, а на танцполе — плотную давку. Однако, Арсению это не мешает втиснуться туда, чтобы от души потанцевать. Сейчас строчки знаменитого дуэта «Артик и Асти» (в варианте Арсения они всегда были «Арктик и Асти») про «только здесь я оттанцую всю свою боль» — хорошо подходили Попову. Ему, правда, не сколько боль нужно было оттанцевать, сколько ворох пережитых недавно эмоциональных потрясений и мыслей, что всё носились в голове ураганом. Он всё это отпускал в плавных движениях рук, что сами находили верную траекторию движения; в подпрыгиваниях на самих носочках; в прогибах спины — то в стороны, то назад. Каждое движение, сделанное Арсом выглядело органично в своей совокупности просто потому, что это делал он. Наверняка, танцуй так какой-нибудь другой мужик — было бы странно и нелепо. Но Попов же был по истине исключением из правил.       — Прикинь, врезался только что в какого-то длинного чувака на баре, извинился даже, а он так завис, глядя на меня, что мне уже пришлось судорожно начать вспоминать не знаком ли я с ним и, может, бабки должен, — Матвиенко вернулся с очередным коктейлем для себя и бутылкой воды для Арса, по его же просьбе.       Неиронично даже, что Попов сразу вспомнил единственного «длинного чувака», которого знал и хмыкнул, подумав о том, как было бы забавно, окажись Антон здесь.       — По описанию — вылитый Шастун, — тут же делиться своим, скорее шуточным, предположением с Армяном и улыбается, продолжая немного подёргиваться в такт музыке.       — Бля, а у твоего Шастуна случайно не кудрявая чёлка такая?       Арсений останавливается, чувствуя, как в пару секунд становится трезвее. В горле пересыхает ещё больше, и не понятно от чего: жажды после активных движений, возможного нахождения здесь Антона или того, что Матвиенко какого-то хрена назвал Шастуна «его».       — Ага, — как-то неуверенно отвечает историк, присаживаясь на край диванчика, чтобы выпить залпом половину бутылки воды. — Кудрявая.       — И чё покис? — Серёжа кладёт руку на плечо друга. — Ну Шастун, и Шастун, чё бубнить-то. Пускай отдыхает парень, мы тоже не работать пришли, — Матвиенко улыбается. — Я жду тебя на танцполе прямиком возле той девушки, — мужчина разворачивается и грациозно уходит, включая режим «Серёжка обольститель».       Арсению же не хочется двигаться с места ни на миллиметр. Он весь вечер так старательно избегал любых мыслей о зеленоглазом студенте, который и без того поселился в голове на постоянной основе, и только стал ощущать нахождение в клубе, как возможность отдохнуть от этого… Вот, пожалуйста, Шастун, к вашим услугам. Попов уже прикидывает в голове, сколько ещё нужно выпить, чтобы вернуться в исключительно танцевальное состояние с чистой головой, но пока, кажется, ему нужно умыться. Освежить лицо, голову, просто взять себя в руки. В конце концов, ему двадцать восемь, а не пятнадцать. Он может контролировать себя и свои мысли.       Попов встаёт с дивана, тут же проходясь взглядом по большому помещению, чтобы сообразить, где находится уборная — наворачивать лишние круги в такой толпе, чтобы чувствовать чужие липкие тела, не хотелось совершенно. Почти мгновенно взгляд падает на что-то выделяющееся среди всех. На кого-то, выделяющегося среди всех. На зелёные, теперь уже удивлённые, глаза.       В фильмах так часто мелькают сцены, где люди, не ожидавшие друг друга встретить в клубах, пересекаются взглядами, находясь на разных концах зала. И затем режиссёры любят показывать, как всё пространство вокруг, включая людей и звуки, сжимается, остается где-то за невидимой, непроницаемой стеной, внутри которой всё сходится только до него. До человека, стоящего физически далеко, но ощущаемого рядом. До этого момента Арсению казалось, что в жизни так не бывает.       Он ошибся.       Потому что сейчас он видел только Антона, стоявшего прямо под розовым софитом, что так красиво падал на его лицо, создавая мягкую тень. Даже на таком расстоянии он может рассмотреть раскрасневшееся, видимо, от танцев лицо, прилипшую, слегка мокрую чёлку ко лбу, приоткрытые, припухшие, будто зацелованные губы. От последнего сердце в груди предательски сжалось, заставляя тяжело сглотнуть. Арсений мог поклясться, что стоял бы так долго. Возможно, даже вечность. Но Шастун резко срывается куда-то, пробираясь сквозь толпу.       Попов не сразу успевает отреагировать, а затем его за руку кто-то одёргивает. Мужчина резко разворачивается, от чего девушка, стоявшая слишком близко, едва не падает. Арс на рефлексе хватает её за талию, спасая от встречи с полом, тем самым оказываясь в нескольких сантиметрах от её лица. Он сразу отмечает слегка островатые, но в целом довольно милые черты лица.       — Простите, не хотел, — приходится говорить прямо на ухо незнакомке, иначе есть риск быть неуслышанным.       — Ничего, вам прощаю. Меня Алёна зовут, — девушка осторожно освобождается из-под крепкой хватки Арсения, и протягивает ему руку, улыбаясь.       — Арсений, — он улыбается в ответ, но не слишком искренне. Знакомства в клубе никогда особо не привлекали его, даже учитывая, что первое из них закончилось отношениями с парнем. Хотя Алёна действительно чем-то притягивала к себе — может быть, дело было в том, что она выглядела очень скромно, как для подобного заведения. Но Арсений ощущал острую необходимость найти сейчас Антона.       — Очень приятно. Может, потанцуем?       На пару секунд Арс подвисает. Ему бы хотелось пойти и продолжить отдавать всего себя танцам вместе с Алёной. Но ему нужно было к Антону. Он чувствовал это каждой клеткой тела, каждой напряжённой мышцей, а больше всего той, что за грудиной.       — Прости, мне нужно найти друга. Я вернусь через несколько минут! — Попов снова обворожительно сверкает зубами новоиспечённой знакомой и чуть ли не бежит, пробираясь через толпу, в которой всё ищет глазами Шастуна. Наконец, он замечает длинную фигуру неподалёку от туалета и тут же крепко обхватывает его руку, боясь, что потеряет из виду. Антон стоял перепуганный, глаза бегали по сторонам, будто даже не видя Арса. Заикающаяся речь, частые, короткие вдохи точно дали понять мужчине, что с Шастом что-то не то. Парень не слышал его слов и Попов, наплевав абсолютно на всё, просто обхватывает его лицо руками, вынуждая обратить взгляд к себе. К удивлению самого Арсения, Антон успокаивается немного. Перестаёт быть таким дёрганными и даже может связно строить предложения. Зато у самого Арса внутри начинается ураган, который достигает своего апогея в момент, когда до слуха долетает до отвращения знакомая фамилия.       Дальше — пелена и события вспышками. Арсений добирается до туалета за считанные секунды, распахивая дверь. Выграновский сидит около стенки, обессиленно склонив голову вниз и даже не пытается подняться. Попову не жалко его ни на толику. Он подлетает в пару шагов, тут же присаживаясь напротив Эда, хватая одной рукой за ворот футболки и приближается к его лицу опасно близко.       — Ты, сука, что о себе возомнил? Какого хуя ты продолжаешь лезть в мою жизнь, Выграновский? — Арс говорит сквозь зубы, глядя прямо в глаза парню. А тот и не отводит взгляд — спокойно слушает претензии, не сопротивляется, не пытается ухватить соперника в ответ. У Эда на лице — ничего. Ноль эмоций. Штиль. И Арсения это выводит ещё больше, заставляя ярость волнами накатывать, поднимаясь почти до критических отметок.       — Что, малыш Антоша нажаловался уже? Оперативно, — Выграновский с явным трудом хмыкает, поднимая один уголок губ. — Ты чё так переживаешь за этого ангелка? Я его пальцем даже не тронул. Только на вкус попробовал, — раздаётся низкий, хрипловатый смех, что отбивается от стен туалета, пробивая насквозь Арсения. Кровь внутри кипит, руки чешутся и первый удар приходится аккурат в стену, в миллиметре от лица Эда. Тот дёргается, но сидит на месте.       — Я сказал, отъебись от него. И от меня тоже. Наши дела с тобой закончены, вали отсюда.       — А то что? Что ты сделаешь, Арс? Ударишь меня? Убьешь? Что? — Эд пытается привстать, но Попов резко осаждает его, придавливая коленом ногу. Безразличие на лице Выграновского вмиг сменяется вызовом — ярым, нетерпеливым. — Я всё ещё могу разрушить репутацию вашей семьи в один клик.       Срывает крышу напрочь. Арсений, всё ещё держа Эда за ворот, рывком бросает его на пол, ударяя прямиком в нос. Кажется, в этот момент был слышен не только хруст носа Выграновского, но и хруст внутри Арса. Что-то надломилось, выпуская наружу всё, что он так долго терпел и проглатывал. За всю ситуацию с Марком, за шантаж с родителями, за Антона, в конце концов. Этот сучёныш будто имел за цель добраться до всего, что хоть немного было дорого Попову — и уничтожить, оставив после себя только пепелище. И ему надоело это терпеть. Надоело видеть, как его жизнь катиться по склону с большой горы в пропасть. Арсения до тошноты заебало жрать и расхлебывать всё то говно, которое приносит в его жизни Выграновский.       Мужчина не чувствовал боли в разбитой руке, из которой сочилась кровь — он видел наглую морду Эда перед собой и планировал разукрасить её по полной. Из носа парня хлестала красная жидкость, стремительно пачкая одежду, в том числе и самого Попова. Сделав второй удар, Арс наклонился к Эду ближе, выплюнув ему в лицо:       — Я срать хотел на то, что ты там можешь сделать и на то, что ты думаешь. Если ты считал, что я буду терпеть твои сраные выходки вечность — ты ошибался. Учти, мне терять больше нечего, — последние слова были блефом. Арсений знал, что уже есть. Он на секунду теряет бдительность, ослабляя хватку за одежду Эда, за что через секунду получает удар в губу, тут же ощущая, как та лопнула.       Выграновский, кажется, уже поднабрался сил, чтобы перевернуть позицию с точностью наоборот, оказывается теперь сверху Арсения, крепко сжимая бёдрами его ноги.       — Да ты влюблённый пидорок, Арсюш, — Эд заносит кулак, что прилетает Попову прямо в скулу, нехило рассекая её. В голове Арса звенит, он ощущает, как реальность собирается сбежать от него, оставив в полной темноте. — А говоришь нечего терять. Можешь себе пиздеть, сколько угодно, но со стороны всегда виднее, — парень наклоняется к Арсению также близко, как это делал сам Попов минутой ранее. — Только ты своему Антошке нахуй не нужен, он уже нашёл с кем поразвлечься, — Арсений чувствует неприятное горячее дыхание на своих губах, от которого по телу пробегает рой мурашек, заставляя сдерживать накатившую тошноту. Мужчина открывает глаза, проделывая одно просто движение, о котором вспомнил благодаря Шастуну. Колено резко врезается между ног Эда, что позволяет скинуть его с себя, тут же возвращаясь на позицию сверху.       — Бедный Эдик, второй раз за вечер и по яйцам, — Арс пытается игнорировать головокружение, наклоняет голову на бок и несколько раз саркастично цокает языком, наблюдая, как гримаса боли искажает лицо Выграновского.       Наверное, где-то в этот момент в уборную влетает Антон, что Попов замечает не сразу. Последнее, чего ему хотелось бы сейчас — это видеть Шастуна, глядящего на это действо. Хотя на что Арсений рассчитывал, говоря парню ждать его за дверьми? Что он правда останется? Очень наивно.       Вертолёты перед глазами и тошнота всё ещё были на первом месте волнующих Попова проблем. Только потом шёл ахуевший Шастун и саднящие раны. Валяющийся Эд со сломанным и разбитым носом в этот топ не входил вообще. Арсений всё также плохо помнит, как Антон выводит его на улицу, спрашивает что-то, заказывает такси и едет с ним. Осознание приходит только сидя на кровати в своей спальне, когда мужчина слышит копошение на кухне, понимая, что это Шаст ищет аптечку.       Это точно был не лучший момент, чтобы проводить идентификацию собственных чувств и эмоций, так что Арсений сдался после первой попытки, решая, что со всем разберется завтра. Обещает самому себе разгрести накопленные вопросы и обязательно написать Серёже, что он жив. Потому что сейчас это будет правдой только наполовину. Арс ещё не понимает, что саднит не только раны после драки, но и сердце, что немного счесали последние слова Выграновсокого. Нет, мужчина точно не стал бы верить такому, как Эд, но мозг навязчиво напоминал об Антоне с его, таки, зацелованными губами. Он зашипел ровно в момент, когда Шастун прикоснулся к губе ваткой — не сказать, что только от неприятных ощущений обработки раны. Антон делал это аккуратно, так, как ещё никто не прикасался к Арсению. Да что уж, ему и раны никто никогда не обрабатывал — всегда сам, перед зеркалом, если было нужно. Даже Серёге не позволял такого делать, хотя тот и ругался благими матами и обещал убить Попова к чертям, если не разрешит помочь.       А Шастуну разрешил. Может, Арсений бы подумал, что это было последствие хорошего удара о кафель в туалете и простая невозможность сопротивляться, но тогда он бы соврал сам себе в очередной раз. А заниматься притворством перед самими собой его заебало. Он, хоть и туманно, но понимал, что просто хотел, чтобы Антон ему помог. Чтобы стирал кровь с руки ваткой и бережно перематывал руку бинтом, тихо ворча себе под нос о том, что Попов дурак, явно думая, что тот его не слышит. Хотел, чтобы Антон остался — в другой комнате, но просто, чтоб знать, что он не один в этой всегда пустой квартире.       Утром Арсения встретит только остывшая постель в зале, холодный, но невероятно вкусный кофе, а также записка с содержанием:

«Доброе утро! Спасибо за ночлег, я рано уехал домой, чтобы успеть до прихода мамы. На столе в кухне кофе (больше ничего не нашёл), таблетки от головы и бинт. Перевяжи руку. А. Ш.»

      Мужчина тяжело вздохнёт, улыбнётся этому криво написанному сообщению на обратной стороне этикетки от перекиси, забыв о ране на губе, и поплетётся обратно спать, пока за окном будет падать снег, а в душе начнёт расцветать вишня.

***

      Это была уже третья сигарета за час. Антон за день пригубил уже всю пачку, даже глазом не моргнув. Видела бы его сейчас мама — таких затрещин дала, что Шастун в жизни бы на сигареты смотреть не смог. Благо её сейчас дома не было, поэтому парень мог позволить себе стоять на балконе, продолжая выпускать сизый дым из лёгких.       Табак помогал Антону думать, оставаясь при этом более спокойным. А ему это сейчас было необходимо. С тех пор, как он ушёл от Арсения утром прошло уже больше восьми часов, но мысли будто зависли в том моменте возле подъезда. Что чувствовал Шастун? Одновременно всё, что может чувствовать человек. В первую очередь, ему было страшно. А кому бы не было — жить двадцать лет с чёткой уверенностью в том, что тебе нравятся только девушки, а затем оказывается, что нихуя подобного. Потом оказывается, что тебе могут нравятся двадцативосьмилетние аспиранты, с глазами глубокого голубого цвета, с ямочками на щеках и россыпью родинок на лице.       Первая мысль Антона — нет, вряд ли. Он пытается убедить себя в том, что это вообще всё просто гормоны, которые внезапно начали бить в двадцать лет, или, может, обычное желание почувствовать себя нужным кому-то. Но чем больше Шаст анализировал свои собственные действия по отношению к Арсению — сознательные и не очень, — тем больше понимал, что врёт самому себе. У него было с кем чувствовать себя нужным и без Попова, у него был отличный шанс начать встречаться с Ирой — это всё были просто пустые отмазки для самого себя. Потому что так было проще — закрыть глаза, игнорировать просыпающиеся чувства внутри себя, но всё равно каждый день встречаться взглядом с океаном, в котором Антон уже начал тонуть. Вода подбиралась критически близко к носу, намереваясь полностью утопить там Шастуна — и чем больше он барахтался, тем быстрее шёл ко дну. Но все знают, что даже глубокие воды Северно-ледовитого могут спокойно удержать человека на плаву, если он прекратит сопротивляться.       Для Антона это было всё равно, что сначала захлебнуться, только потом выплывая наружу, позволить себе, наконец, расслабиться. Принять.       Парень влюблялся лишь однажды, классе в одиннадцатом. Её звали Нина — и Шастун искренне считал, что она была самой замечательной девушкой во Вселенной. Он только ради неё научился стихи писать, даже выучил несколько фраз на французском, зная, как Нине нравится этот язык. Тогда Антон понял, что он, на самом деле — безнадёжный романтик. Готов петь песни под окнами, устраивать необычные свидания, приезжать сюрпризом, чтобы просто увидеть искреннюю улыбку на лице девушки. Шаст помнит, как офигел от того, что, оказывается, влюблённые люди действительно едва ли не парят над землёй. У Антона тогда и сердце вылетало напрочь, при одном только взгляде на Нину, и что-то внутри щекотало, вызывая волны приятного волнения, и ладошки продолжали потеть перед каждой встречей с девушкой. У него мир сводился почти что к одному единственному человеку, потому что только она могла вызывать внутри Антона так много всего.       С тех пор прошло так много времени, что Шастун уже почти и забыл, какого это. Забыл о том, что у человека вообще есть такая опция, как испытывать к кому-то чувства. Теперь ему было дико, непривычно. Страх медленно переходил в ощущение непонимания, что делать теперь. Беспомощность вытесняла почти всё остальное, намешанное в этой каше из эмоций. Арсений был аспирантом, взрослым, состоявшимся мужчиной, а Антон — студентом, заканчивающим вуз и всё ещё не знающим, кем он хочет стать. Шастун вряд ли мог бы просто прийти и сказать: «Арс, ты мне нравишься. Делай с этой информацией, чё хочешь». Тут едва ли получается начать принимать свою внезапно осознавшую ориентацию, но как принять невзаимность для Антона было ещё большей загадкой.       Шаст тушит сигарету, выкидывая бычок с балкона и решает, что больше так не может. В одиночку справиться со всем этим для него непосильная задача. Звонить Диме или Макару, признаться, было страшновато. Антон никогда не задумывался, как его лучшие друзья относятся к представителям «нетрадиционной» ориентации, а теперь боялся узнать. Вообще было страшно даже допускать мысль о том, как могут отреагировать близкие люди, ведь рано или поздно они всё равно узнают — Шастун, как все знают, никогда не врёт. Поэтому выбор падает на Оксану. В моменте кажется, что она в любом случае отнесётся к новости более лояльно, чем это могут сделать парни, да и кому ещё знать, какого это — влюбиться в мужчину.

***

      — А-ху-еть, — выделяет слоги Оксана, сидя за столом на кухне Антона. Чай в кружке давно остыл — девушка не прикоснулась к ней ни разу за то время, что Шастун рассказывал ей обо всём, что накопилось внутри и так норовило вырваться наружу. Сказать, что стало легче — не сказать ничего. Только сейчас Шаст понял, какую тяжёлую ношу он в себе скопил, и она тянула вниз, ближе туда, к пропасти над обрывом. Без неё теперь чувствовались силы подтянуться, выгрести, подняться.       Антон молча отпил чай, ожидая ещё какой-то реакции подруги, помимо такого лаконичного выражения.       — То есть, я, конечно, могла предположить, но… — Шаст резко заходится в приступе кашля, от чего остатки чая выходит носом, создавая на столе великолепный узор из брызг. — Ты чего? — Окс вскакивает с места и принимается бить друга по спине, чтобы тот не захлебнулся.       — Ты могла что?! — Антон вскидывает брови так высоко, как только может. — То есть, я тут пытался подобрать нужные слова, чтобы не шокировать тебя, а ты, оказывается, могла предположить! Фролова, что ты за человек вообще…       — Ну прости, Антош! Ты просто не видел себя со стороны, когда рядом с Арсением, — девушка садится на место, упираясь подбородком в руку. — Вы, когда в кафе ко мне приходили, мне казалось, что тебя подменяли будто. В хорошем смысле, конечно. Я думала, что просто накручиваю себя — наверное, все так выглядят, когда увлечены беседой с хорошим собеседником. Но, Шастун, клянусь, от тебя едва ли не свечение исходило, когда ты заливался с шуток Арсения, а он взгляда оторвать не мог — не уверена, что вообще видела когда-то такой взгляд. Полный какого-то трепета, теплоты. Так, знаешь, смотрят только на что-то дорогое, что-то невероятно ценное твоей душе, — Оксана улыбается своим же словам, наверняка прокручивая в голове воспоминания, о которых говорит.       — Боже, — Антон чувствует, как лицо заливается краской, и он прячет его в ладонях. Парню было неловко слышать о том, что, кажется, он всегда слишком палился своим отношением к Попову, даже когда ещё сам не до конца его понимал и принимал.       — То есть, по мне настолько можно прочитать, — Шаст издаёт какой-то приглушённый звук, похожий на легкое завывание, а затем его прошибает холодный пот, и Антон убирает руки от лица, упирая в Оксану свой охреневший взгляд. — Каким взглядом он на меня смотрел?!       Девушка расплывается в ещё большей улыбке, наблюдая за румянцем на щеках друга.       — Ой, Антош, ты так мило смущаешься, оказывается, — Окси хихикает.       — Фролова! Хватит издеваться над влюблённым человеком! В моём случае — это почти то же самое, что издеваться над инвалидом.       — Всё, всё, я сама серьёзность, — Оксана действительно делает «покерфэйс» и выпрямляет спину. — Я не берусь утверждать, потому что не в праве вообще говорить за других людей — будь они даже мне самыми близкими, поэтому всего лишь рассказываю то, как я видела это через призму собственного восприятия, и…       — Напомню, что мы не на форуме по защите диссертаций, можно не так заумно, Окс, — вставляет свои пять копеек Шастун, параллельно нервно подёргивая ногой под столом.       — Короче, Шастун, я думаю, что никакой невзаимности тут нет. Просто у твоего Арсения лучше получается скрывать свои чувства, но даже если откинуть то, что видела я — пройтись по парочке пунктов, рассказанных тобой, и там даже дурак поймёт.       Антон молча выгибает одну бровь, безмолвно спрашивая: «Ну? Каких пунктов?». Оксана садиться в позу «лотоса», подгибая ноги на стуле и выставляет вперёд руку, приготовившись загибать пальцы, а Шаст уже навострил свои большие ушки, приготовившись слушать.       — Шастун, человек тебя на руках до медпункта нёс, принёс тебе порошок от похмелья, в больницу сорвался первее всех. Это я молчу про то, что он тебе рассказал о таких важных вещах, случившихся в его жизни, своей ориентации и, в конце концов, предложил у себя на ночь остаться. Если тебе этого мало, то я вообще не понимаю, что тогда тебе нужно. Повторюсь, что не буду ничего утверждать, но это то, что вижу и считаю я, — Оксана пододвигается ближе к Антону, и накрывает его руку своей ладонью сверху, немного сжимая её. — Я вижу, как ты переживаешь, знаю, что тебе страшно и ты не понимаешь, что делать. Будет притворством с моей стороны сказать, что всё наладится само. Нет, само ничего не будет, Антош. В таких случаях всегда нужно говорить. Взрослые люди так и делают — собирают все остатки смелости, садятся друг на против друга и разговаривают. Твой Арсений — человек, кажется, явно непростой, но не думаю, что он пошлёт тебя только за попытку поговорить. Я не говорю, что это нужно прям сейчас — сорваться к нему и срочно обсудить, что ты осознал себя бисексуалом и, так, про между прочим, признаться в симпатии. Дай себе время, Антон. Привыкнуть, понять, немного разобраться в себе — не кидайся на амбразуру — всему своё время. Знай, что я всегда тебя поддержу — в любом твоём выборе, в каждом действии. Помни, что ты не один, ладно? — девушка в успокаивающем жесте поглаживает большим пальцем руки ладонь Антона, и пытается заглянуть ему в глаза, которые всё ещё опущены в пол.       В секунду Шастун сгребает подругу в объятия, крепко прижимая к себе и тут же ощущает тонкие руки, обвивающие его за спину, слегка похлопывая по ней.       — Я тебя обожаю, Оксан. Спасибо, что ты есть, — он произносит эти слова негромко, но со всей искренностью, со всей любовью, что есть у Антона к этой маленькой девочке-звёздочке. Сложно было подумать почти три месяца назад, что его желание завести разговор с работницей в кафе превратиться в такую трепетную дружбу, что с каждым разговором, встречей становится всё крепче.       Они болтают ещё несколько часов о всякой ерунде, совершенно не возвращаясь к теме Антона с Арсением. Шастун понимает, что это то, что так было ему нужно — рассказать о том, что до этого лишь покоилось в его чертогах разума (да, у него они тоже есть, только он их использует исключительно, как камеру хранения), услышать, что с ним всё нормально. Он не прокажённый, он не должен подавлять свои чувства, не должен чувствовать вину за то, что он не может контролировать. Что ему не обязательно справляться со всем в одиночку.       Антон знает, что обязательно расскажет об этом ещё и маме, и Позову с Макаром. И однажды даже Арсению. Но сейчас, Оксана была права, ему нужно время.

***

      Зима в Воронеже приходит осенью. К концу ноября на улицах уже лежал белоснежный, скрипучий под ногами, снег. Дети и школьники устраивали битвы снежками, строили ледовые и снежные дворцы, раскатывали ледяные дорожки, на одной из которых Шастун и навернулся этим утром, неудачно падая на копчик.       — Да сука! Таблички ебучие ставьте, что здесь зона повышенной травмоопасности, блять! — Антон негодовал на всю улицу, чем точно испугал детей, собирающихся прокатиться на льду. Вот за это зиму Шастун не любил. Скользко, холодно, лицо превращается в обветренное нечто, приходится кутаться в пятьсот одёжек, оставляя открытыми только глаза и кусочек носа для дыхания. Но главный минус конца осени и начала зимы для любого студента — подступающая сессия. Она всегда крадётся на носочках, чтобы в самый нежданный момент подобраться к самому уху и прошептать: «Я близко…». И вот тогда начинается веселье — горящие дедлайны, подготовка к зачётам, а в этом году ещё и защита курсовой работы.       За четыре года Антон мог бы научиться правильно распоряжаться своим временем, делать самые сложные предметы и задания по ним хотя бы за пару недель до сдачи, но Шастун был бы не собой, если бы всё равно не забивал на всё огромный хрен, чтобы потом бегать с горящей жопой, умоляя преподавателей продлить срок сдачи хотя бы на денёк. Единственное, с чем запары не было, как не удивительно, курсовая.       Он полностью закончил первую главу с минимальными правками от Арсения, и уже написал половину второй, разбираться с которой как раз шёл к научному руководителю. Сегодняшняя встреча была более нервной, хоть и предыдущие за прошедшие недели не давались Антону легко. Парень теперь постоянно думал о том, как не показывать всем своим видом симпатию к Попову, но получалось, мягко сказать, не очень. По Шастуну можно было читать лучше, чем картам таро — не хватало лишь бегущей строки во весь лоб: «Ты мне нравишься». Парень был благодарен Арсению за то, что тот упорно делал вид, что ничего не замечает, хотя пару раз и сказал свои любимые фразочки из разряда: «И чем же ты мне так понравился, Шастун», которые Антон теперь воспринимал не так однозначно, как раньше.       Сегодня Попов позвал Шаста к себе домой, чтобы провести консультацию там, потому что на работе того не было и ехать в вуз казалось нелогичным. И вот именно у подъезда историка Антон так грациозно навернулся. Кое-как встав, продолжая бурчать себе под нос, как старый дед, парень потёр ушибленную и, честно говоря, ноющую поясницу и набрал номер квартиры Арса.       Мужчина встретил студента в большой домашней кофте, растрёпанными волосами, что отросли за всё это время и знакомой Антону чашкой в руках.       — Привет, заходи, — Арс улыбается, пропуская Шастуна, похожего сейчас один в один, на пингвина, в квартиру. — Я смотрю, ты как на Северный полюс.       — На улице дубарь такой — ты бы тоже так оделся, — фыркает Антон, снимая с себя курточку, тёплую кофту и худи, оставаясь в одной футболке. Дома у Арсения было очень тепло.       — Ещё скажи, что подштанники надел, — Попов отпивает напиток из чашки и проходит в комнату.       — Конечно, надел, я же не хочу остаться без секса до конца жизни.       Арсений начинает заливаться смехом, оборачиваясь на Антона.       — Шастун, ты такой Шастун. Позиция правильная, конечно, — историк кивает парню на место около стола, прямо на диване и тот покорно садиться именно туда. — Чай, кофе?       — Кофе, пожалуйста.       Напиток вручается Антону ровно через пять минут и тот тянется к ложке на столе, чтобы ещё раз размешать сахар, кинутый туда Арсением.       — Очень вкусно, спасибо, — Шаст улыбается, отпивая немного кофе из чашки, откуда так и не достал столовый прибор.       — Ложку вытяни, а то не женишься, — про между прочим говорит Арс, уже открывая на ноутбуке курсовую Антона.       — Не женюсь, так замуж пойду, — пожимает плечами в ответ парень, делая ещё несколько глотков горячего напитка. Попов медленно высовывает голову из-за экрана, упираясь взглядом в абсолютно непринуждённо пьющего кофе Шастуна. Мужчина забывает моргать даже, не понимая, стоит ему прямо сейчас охренеть от заявления или посмеяться с шутки, но слишком долгое молчание начало бы вызывать вопросы, так что Арсений не теряется, выдавая:       — В нашей стране такое, увы, не разрешено, Шастун.       — Зато в Европе всё давно можно, — Антон откидывается на спинку дивана, продолжая говорить абсолютно спокойным тоном, без дрожи в голосе. Его не выдают нервные смешки или резкие движения, он даже не крутит кольцо на пальце, и Арсений понимает — не шутит.       — Всегда хотел жить в Европе, — отвечает вполголоса Попов, слыша в ответ только неоднозначное хмыканье от Шастуна.       — Мы же сегодня недолго? У меня завтра зачёт по истории России, было бы неплохо прочитать список вопросов.       — Нет, тут быстро, закончим сейчас вторую гла… Стоп. У тебя завтра зачёт?       — Ага.       — И ты не видел к нему вопросы?       — Ну, видел, может, но не помню.       — Боже, Шастун, ты меня когда-то убьешь. Сдавать как собираешься?       — Как и четыре года до этого. Импровизацией! — парень выставляет большой палец вверх и карикатурно улыбается, чем вызывает шлепок по лбу у Арса.       — Посмотрю на твой запал завтра утром, — Арсений хмыкает и разворачивает экран ноута к Антону, сам пересаживаясь к нему на диван. — Значит, смотри, тут написал хорошо, нам нужно теперь только правильно закончить и сформулировать вывод, — мужчина тянется через Антона к тексту на мониторе, показывая пальцем в нужную часть. Шастун видит шею Попова возле себя слишком близко. Дыхание невольно начинает учащаться, и парень смотрит отнюдь не на курсовую работу. — Общие выводы напишешь сам и скинешь мне, думаю, там проблем не будет — просто соберешь все итоги по каждому пункту и вставишь. Понял?       — Понял. Вставлю, — сдержано отвечает Шаст. Арсений же выпрямляется и поворачивает голову прямо к Антону, оказываясь на расстоянии в сантиметрах десяти от его лица. Мужчина на секунду вскидывает брови и немного прыскает смехом, прикусывая нижнюю губу.       «А вот это, блять, запрещено», — думает Шастун и, зачем-то неосознанно зеркалит это движение, замечая, как Арс в следующую секунду как-то слишком тяжело сглатывает и тут же встает с дивана.       — Работай, Шастун, я сейчас вернусь, — историк оставляет Антона наедине с недописанной курсовой и ноющим ощущением внизу живота.

***

      Стоя под дверью аудитории Шастун проклинает себя в тысячный раз, мысленно давая подзатыльников за то, что не готовился раньше. Полагаться на то, что «ну если это истории России, а я тут живу, значит, чисто логически точно смогу вывезти» было максимально идиотским решением. Коленки начинали дрожать вместе с руками, и приходилось периодически наворачивать круги по коридору, дабы немного себя успокоить. Помогало ли это? Конечно, нет.       В один из таких кругов, взгляд Антона зацепился за фигуру, стоящую около поворота из коридора, что привалилась к стене, сложив руки на груди.       — Что, переживаешь теперь? — Арс склонил голову набок, ухмыляясь.       — Ой, завали… Те, Арсений Сергеевич, — Шаст закатывает глаза и одними губами произносит какие-то даты, но со стороны больше похоже, что он читает мантру для удачной сдачи. Больше ему ничего не поможет.       — Шастун, это вам ещё экзамен по новейшей истории сдавать, я напомню. Уверяю, история России покажется легкотнёй.       — Что-то вы вообще не помогаете, если честно, — Антону уже становилось натурально дурно. Его и так от стресса всегда трясло, а на фоне новых особенностей организма становилось ещё хуже.       — А как же: «Я буду импровизировать!»? Уже не работает?       — Не работает. Может, ну нафиг? Сразу на пересдачу? — Шаст останавливается прямо возле Попова, глядя ему в лицо. — Да, точно. Я пойду тогда, — парень делает уверенный шаг в сторону Арсения, чтобы пройти по коридору, но тот резко останавливает его, перехватывая рукой поперёк живота.       — Стоя-я-ть, никуда ты не пойдёшь, — Арс держит крепко, но желание Антона уйти — сильнее, поэтому он делает ещё одну попытку, за что в следующую секунду оказывается прижатым к стене руками историка, по обе стороны от своего лица. Попов нависает над парнем, хотя уступает тому в росте несколько сантиметров.       — Шастун, ты сейчас успокоишься, соберешься и пойдёшь на зачёт. Расскажешь всё, что знаешь и выйдешь оттуда с заслуженной отметкой, — мужчина говорит негромко, спокойно и его голос ощущается Антону, как бархат, в который хочется завернуться. Удивительно, как действует такая простая фраза от нужного человека. Сердце всё ещё колотится, громко ударяясь об рёбра, но теперь точно не из-за волнения. — А потом я жду тебя в актовом зале на втором этаже, — дверь открывается, и Арсений отскакивает от Антона, словно ошпаренный, тут же уходя вдаль по коридору. Перед тем, как переступить порог аудитории, где принимается зачёт, Шастун оборачивается, видя, как Арс одними лишь губами издалека говорит: «Вперёд!».

***

      — Я сдал, — говорит вслух Антон, глядя на зачёт, стоящий в маленькой книжечке. Я, нахрен, сдал. СДАЛ. С Д А Л, — Шаст не может сдержать эмоций и подпрыгивает прямо в коридоре, а после срывается на бег, спускаясь на второй этаж. Чувства от первого сданного зачёта в сессию ещё и без пересдачи — всегда будут входить в топ самых ярких. Приятно сдавать, когда ты готовился и учил, но в пять раз круче делать это с помощью только божьих сил и, в случае Антона, ещё Арсения.       Парень залетает в актовый зал, видя, как Попов стоит около большой ёлки, расправляя ей ветки.       — Я сдал, Арсений Сергеевич! — орёт Шастун, чем тут же привлекает внимание историка. Он поворачивается и тут же на лице появляется широкая улыбка, явно несущая в себе посыл с фразой: «А я знал».       — Молодец, Шастун. Горжусь!       Антону сейчас так хочется обнять Арса. Ему, в принципе, давно хочется, но как-то не было подходящего, по версии самого парня, момента, а вот прямо сейчас… Шастун срывается с места, и чуть ли не вприпрыжку подходит к брюнету и заключает его в объятия. Парня тут же пробивает от ощущения физической близости к Попову — он буквально чувствует его тепло своей кожей, особенно открытыми участками шеи и рук, в нос ударяет уже давно знакомый запах одеколона и кофе, но сейчас всё равно пахнущий по-другому. Антон чувствует, как на его спине скрепляются руки Арсения, и прижимают немного ближе к себе, а его дыхание обдаёт шею Шаста, от чего по коже тут же начинают бежать мурашки.       Антон не соврёт себе, думая, что эти объятия особенные, отличающиеся от других. Объятия с мамой, например, чувствовались, как домашний яблочный пирог и чашка тёплого молока, с Димой и Макаром — как приятно-терпкий виски, с Оксаной — как встреча рассвета летом на крыше. А с Арсением они ощущались, как будто изнутри до тебя дотронулось солнце, и не обожгло, а согрело. Поделилось своим теплом, отдало часть себя, чтобы согревало ещё и после.       Арсений отстраняется первым, но делает это медленно, нехотя и тут же заглядывает в глаза Шаста, не прекращая улыбаться.       — Как мало нужно студенту для счастья — всего лишь сдать зачёт, — мужчина прячет руки в карманы брюк и поворачивается к ёлке. — Нужно украсить эту красоту. Подержишь мне стремянку? Не уверен, что смогу доверить такую ответственную работу кому-то другому.       — Ты позвал меня подержать стремянку? — Антон в удивлении поднимает брови, но сдержать улыбки не может.       — Ну, можешь ещё меня увлечь разговором, — непринуждённо бросает Арс, и поднимает с пола первую коробку украшений. — Давай, быстрее справимся — быстрее по домам пойдём.       С ёлкой справились почти без происшествий — причём неудивительно, что риск пострадать был у Шастуна, который просто стоял снизу. Арсений всего лишь не удержал звезду, что должна крепиться на самую верхушку — и она полетела прямо в голову Антону, которая точно бы напоминала о травме шишкой, если бы парень вовремя не сделал шаг влево.       — Какие мы молодцы, — с радостью констатирует факт Арс, слезая со стремянки, оглядывая их с Антоном работу. В основном, конечно, это была его работа, но Шастун, всё-таки, подсказывал снизу, куда какую игрушку лучше повесить.       — А теперь молодцам нужно домой, — Антон разворачивается, и подходит к двери, уверенно дёргая ту за ручку, но она не поддается. — Какого… — парень толкает ещё несколько раз, но ни в какую.       — Что там? — кричит Арсений, заталкивая коробки в каморку.       — Нас заперли, — Антон сползает по двери, устало роняя голову на колени.       — Снова техничка не проверила, есть ли кто в помещении. Я позвоню сейчас Лазареву, если он ещё в универе, пускай спасает.       Арс набирает номер, отходя поговорить куда-то за сцену, а Антон впервые замечает в этом зале стоящее в углу, под окном, пианино. Парень подходит к инструменту, осторожно проводя самыми кончиками пальцев по клавишам, что были покрыты лёгким слоем пыли. Они приятно холодят кожу, и Антон садится на стульчик, уже полностью кладя свои длинные пальцы на клавиши, но не нажимает. В голове всплывают ноты, что когда-то были заучены специально для одного человека, и вот неосознанно парень издаёт первую. Пальцы на автомате перебирают клавиши, и Шастун успеет удивиться самому себе — не забыть за столько лет такую нелёгкую композицию, как для человека, не имеющего музыкального образования.       Длинные пальцы всё быстрее стучат по пианино, наполняя актовый зал новыми звуками. Антон на секунду теряется и забывает, где находится, все мыслительные процессы приостанавливаются, сейчас есть только он и этот инструмент. Именно поэтому парень не замечает, как рядом подсаживается Арсений. Мужчина ждёт, пока Шастун доиграет последние ноты, а затем сам принимается играть небезызвестную композицию, что хоть и была технически проще, чем у Антона, но не менее красивой.       В какой-то момент Шаст понимает, что эти ноты тоже ему известны, поэтому подключается к процессу игры примерно в середине. Теперь они играли в четыре руки, ни разу не сбившись с ритма, не потеряв такта. Антон чувствовал Арсения через эту мелодию ровно также, как и Арсений его. Музыка, что лилась из-под пальцев мужчин, касалась одинаковых струн их душ, заставляя сплетаться воедино, ощущать себя одним целым.       Если бы в жизни можно было выбрать какой-то момент, чтобы пережить его снова — Антон безоговорочно выбрал этот.       На последние клавиши они тоже нажимают вместе, после чего зал погружается в звенящую тишину.       — У тебя музыкальное образование тоже есть? — решается начать первым Шастун.       — Увы, нет. Я всегда хотел играть на клавишных инструментах, я нахожу это очень красивым, но знаю лишь несколько композиций — Марк научил ещё в подростковом возрасте, — Арс проделывает тоже движение с клавишами, что и Антон перед началом игры, а затем закрывает крышку, опираясь на неё локтем, чтобы повернуться корпусом к студенту. — А ты откуда такой виртуоз?       — Были времена в школе, когда учил на слух, почти не зная нот. А потом запоминал по комбинациям клавиш, и всего, — сначала Антон хотел немного отодвинуться от Попова, чтобы не находиться настолько близко, но не смог. Желание быть ещё ближе побороть было тяжело.       — Из нас вышел неплохой дуэт, — хмыкает с лёгкой улыбкой Попов. — Пианино, как мне кажется, очень привередливый инструмент. Здесь важна точность, ритм, скорость — иначе сбился, промазал, не успел — и всё, можно считать провалился. Зато если ты сумеешь найти подход к нему — он подарит тебе взамен чувство насыщения изнутри, но в то же время полной лёгкости, спокойствия. Будет откликаться где-то тут, — Арс осторожно тыкает пальцем в грудь Антона, около сердца, — вызывать приятные колючие мурашки. Разве не прекрасно? — мужчина поднимает взгляд голубых глаз на студента, и у Шастуна перекрывает дыхание. Доступа к кислороду — нет, внутренности лишаются подпитки, от чего их начинает скручивать, а сердце так и подавно — затягивает узлом. В который раз Антон обращает внимание на эти чертовы губы и сейчас, как никогда, хочет прикоснуться к ним. Попов аккуратно кладёт пальцы на подбородок Шаста, вынуждая поднять голову выше, оторвать взгляд от губ и перевести его на глаза. Впервые Антон видит в них такой штиль. Они всё такие же, яркие, светящиеся, с огоньком внутри, но сейчас в их волнах плескается трепет и нежность, в которых самому Антону хочется искупаться. Это возвращает парня в вечер разговора с Оксаной, заставляя вспомнить её слова. Теперь, кажется, Антон готов ей поверить на все сто.       — Tu es beau*, — выпаливает Шастун почти что в губы историку, зачем-то перейдя на французский. Хотя, думает парень через секунду, хорошо, что не сказал на русском — неловкой ситуации после этого было бы сложно избежать. Арсений улыбается, вновь демонстрируя свои ямочки на щеках, а затем бережно убирает слишком сильно упавшую на глаза чёлку студента, немного запустив пальцы в его мягкие кудри.       — Антон, мне… — Арс делает опасное движение вперёд и у парня обрывается всё. Немеют кончики пальцев на руках и ногах, в ушах громко шумит кровь, а границы реальности происходящего стираются. Он отчаянно хочет сократить эти несчастные пару сантиметров до нуля, и, правда, готов на это пойти прямо сейчас — в актовом зале университета, но слышится скрип в замочной скважине и проворачивание ключа.       «Сергей Вячеславович, вы сейчас, кажется, вообще не вовремя».