Последний курс

      В момент, когда стены вокруг обрушаются, оставляя вокруг тебя только скопление густой, непроглядной темноты — время прекращает существовать. Ты будто попадаешь в какой-то вакуум из пространства, где можно ощутить на собственной коже прикосновение пустоты. Но самое страшное, что она не только вокруг, она ещё и в тебе самом.       Для Антона воспоминания о том, как Ида Васильевна поит его стаканом воды, видя, как парень побледнел ещё на несколько тонов, будто не совсем реальны. Шастун не орал, не падал в обмороки, даже мог отвечать на вопросы Галич и производить в голове какие-то мыслительные процессы — просто реальность становилась искусственной. Доктор объясняла, что Шасту нужно ещё сдать какой-то анализ на иммунофенотипирование, чтобы точнее установить подвид рака, а затем назначать схему лечения. Антон что-то спрашивал о том, какие у него шансы, на что Ида Васильевна резко осадила его и сказала, чтобы больше подобных вопросов парень не задавал — плевать на медицинскую статистику — для Антона нет никаких вариантов, кроме полной излечимости. Галич настаивала на том, чтобы через пару дней — как раз после выходных — Шастун приезжал сюда с мамой, чтобы узнать результаты анализа, который Антон сдал сразу после беседы с врачом, и обсудить все варианты лечения.       Но Шастун только думал о том, как эту информацию воспримут родные. Как сказать своей матери о том, что ты смертельно болен? Антон не знал. А как рассказать ребятам? Арсению, в конце-концов?       В тот вечер Антон отключил все уведомления и входящие звонки, и уснул на кровати до самого утра.

***

      Казалось бы, что Шастун должен ощущать внутри целую кашу из эмоций — преимущественно негативных, но вот он сидит на кухне, попивая кофе с молоком и ему пока что не хочется орать, кидать вещи по сторонам и вопить во всю о том, как жизнь несправедлива. В голове ни единой мысли — чистый холст. Антон думает, что он внутри — пуст, хотя на деле — разбитый. Просто ни единая из эмоций, что продолжают скапливаться где-то глубоко в нём, не может достигнуть мозга, а поэтому и не ощущаются вовсе.       У Шастуна в голове — барьер, фильтр, который не пропускает ничего. Антон неделю назад, и Антон сейчас — два разных человека. Из яркого парня, с живой мимикой и самым заразительным смехом на свете, Шаст стал какой-то куклой, подобной самому себе из прошлого. На лице — маска, он не улыбается, не хмурится, не шевелит ни единым мускулом. Он на автомате отвечает всем в смс, что с ним всё в порядке — просто устал, пряча телефон обратно — новые всплывающие уведомления его не интересуют.       Антон не понимает ещё, что на деле же он просто боится ощутить то самое горькое отчаяние. Ему кажется, что пока не думаешь о диагнозе — его как будто бы и нет. И всё по-старому. И всё хорошо. Парень всеми возможными путями старается отвергнуть скоп негативных эмоций, которые в процессе, конечно же, повлекут за собой также много вопросов, с которыми придётся разобраться.       До Шаста не доходит осознание, что ему, на самом деле, страшно. Это придёт гораздо позже, а сейчас голову посещает первая, за всё утро, мысль. Нужно рассказать близким, пока он думает, что находится в стадии спокойствия, но на деле — это просто отрицание.       Первыми узнают Оксана, Макар и Дима, которых парень зовёт к себе домой всех вместе — сказать сразу троим людям, отчего-то, кажется, что легче, но это ровно до момента, пока Шаст не видит встревоженных лиц, уставившихся на него.       Антон наворачивает круги по комнате, пока друзья сидят на диване, ожидая хоть какого-то слова от Шастуна.       — Шаст, ты рожай уже, потому что ожидание — нервирует, — первым, к удивлению, не выдерживает гнетущей тишины Макар.       — У меня рак, — парень останавливается посередине комнаты, поправляя чёлку рукой. Его лицо не выдает ничего, голос — спокойный, даже какой-то чужой, отстранённый. Антон проходится взглядом по лицам друзей, невооружённым взглядом замечая их неподдельный ахуй. У всех приоткрываются рты, и никто не может издать ни звука — застыли слово статуи, пытаясь понять — не ослышалось ли им. Шастун замечает блики слёз в глазах Оксаны —и вот через секунду они катятся по её щекам непроизвольно, а девушка даже не пытается их вытереть.       Наверное, доходит до Антона спустя долгие минуты, нужно было сказать деликатнее, как-то подготовить почву… Но с другой стороны: как тут, блять, можно подготовить почву? «Вы только не волнуйтесь — у меня рак!» или «У меня рак, жить буду»? Звучит одинаково хреново, честно говоря.       Впервые за последние сутки у Антона что-то сжимается болезненно в районе груди, когда он смотрит на Оксану, уже во всю хлюпающую носом. Парень подходит к ней, присаживаясь на корточки и кладёт руки на колени.       — Окси, прекращай. Всё будет нормально, — он говорит это на автомате, не осознавая сам смысл фразы для самого себя, но донести это до Оксаны пытается по-настоящему, без притворства. Девушка только кивает головой часто, и подтирает слёзы.       — Чё покисли ваще? Вы не думайте даже жалеть меня или хоронить раньше времени, поняли? Я раку задницу надеру, и потом вам, если будете сопли распускать, — Антон улыбается, с натяжкой — сил всё ещё нет, но пытается сделать это максимально искренне, чтобы поддержать ребят.       Первым с дивана встаёт Позов, просто молча обнимая друга — не так, как они обычно делали это при встречах, а крепко, со всей силы, давая понять Шасту, что он его хрен бросит.       — Я тебя убью, если ты помрёшь, — кратко констатирует факт Дима, чем вызывает лёгкий смешок у Антона. Поз был в своём репертуаре.       Макар следующим подходит к Шастуну, обнимая того всего на пару секунд, но также сильно прижимает к себе и пару раз стучит по спине.       — Левый берег прошли с тобой, и эту хуйню тоже сможем, Шаст.       — Конечно, — откликается Антон.       Оксана встаёт последней, обнимая Шаста по-своему — аккуратно обхватывая того за спину, прижимаясь щекой к груди, и прикрывает глаза. Эти объятия были ласковыми, успокаивающими — непонятно, правда, для кого в первую очередь.       — Шастун, нам с тобой ещё свой бизнес открывать.       — Да? — удивляется парень. — А когда мы это обсудили?       — Только что, — Окс хлюпает носом и отстраняется от друга, садясь обратно на диван.       — Кстати, пацаны… — почему-то Шастун решает, что вряд ли новость о том, что он встречается с Арсением переплюнет весть о его болезни, поэтому решает — сейчас или никогда. — Я с Арсом встречаюсь.       — С кем? — сразу же переспрашивает Макар, пока Дима, как в фильмах, закрывает себе рот рукой от удивления.       — С Арсением Сергеевичем, если тебе так будет понятнее.       — Еба-а-а-ать… — тянет Позов. — Так ты, ну, гей? — Дима спрашивает это так, будто слово «гей» запрещено на законодательном уровне. Хотя… В каком-то смысле…       — Нет, девушки мне тоже нравятся. Я би, если мы говорим о ярлыках, — Антон буквально цитирует Арсения, который однажды сказал ему то же самое.       — А я говорил, — Макар улыбается, поигрывая бровями. — Ещё тогда, на курилке. И был прав! — он вытягивает руку, показывая пальцем вперёд, чем вызывает у Антона улыбку.       — Так вы норм? Не будете кидать камнями и говорить, что я пидор, все дела?       — Могу кинуть в тебя подушкой и сказать, что ты долбоёб, если реально считал, что мы можем так отреагировать, — говорит Позов.       — Поддерживаю.       — Спасибо, парни. Только это, естественно, никто не должен знать.       — Да мы могила! — восклицает Илья и тут же прикусывает язык. — Ой…       — Чё ой? Чернуху шутить разрешаю, если что, — говорит Антон.       Друзья сидят недолго — у Антона явно не так много физического ресурса, а ребятам нужно было идти по своим делам. Они вскользь намекнули Шастуну, что тот может обратиться к ним в любое время дня и ночи, если будет нужна какая-то помощь или просто для поговорить. Они рядом, что бы там ни было.       Общение с друзьями как-то расслабило Шастуна, что он даже забыл на какое-то время о том, что грызущее чувство, напоминающее о его новом статусе, никуда не делось. Более того — теперь из пустоты изнутри, Антон перешёл в состояние вскипания. Барьеры, видимо, рухнули ещё тогда, когда он впервые вслух сказал, что у него рак. Забор разлетелся на мелкие кусочки, спуская задвижки скрываемых переживаний. Как и ожидалось — полилась река вопросов, но сейчас главные из них особенно болезненно пульсировали в голове.       «Почему сейчас?»       «Почему снова я?»       «Да где эта ваша ссанная справедливость?»       И подобные им. Антон злился, прямо-таки заходился в состояние фурии, искренне не понимая, почему подобное дерьмо достаётся именно ему. Заболеть неизлечимой болезнью стариков в девятнадцать? Кто? Шастун, конечно. Рак в двадцать? Тоже Антон, забирай, пожалуйста. У него вены чесались от того, что там вскипала кровь; она же пульсировала где-то в висках, создавая лёгкий эффект шума в ушах. Челюсти плотно сжимались, и Антон взглядом рыскал по комнате, пытаясь зацепиться за что-то, что немного охладит его пыл.       Но ничего не помогало, мозг только подкидывал палки в костёр разжигающегося гнева, картинками напоминая, как Антону было плохо всю неделю, как он дрожал от страха после сдачи анализов, как эхом повторялось: «Это рак крови», произнесённое голосом Иды Васильевны. Шастун не хотел быть больным, он не понимал, где он сделал что-то не так, за что именно ему упало на голову всё это дерьмо? Может, он и не всегда любил жизнь, но уж точно всегда хотел жить. А сейчас очередная болезнь намеревается забрать у него это право — и он был в ярости.       Белая пелена спадает на глаза, когда парень с гортанным криком впечатывает руку в зеркало, что стояло в его комнате. Оно тут же расползается трещинами по кругу, а несколько осколков отлетают в стороны и впиваются в костяшки Антона, тут же заставляя руку пульсировать от боли, которой парень пока не чувствует. Он хватает подушку, и пытается разодрать её, и, видимо, под действием адреналина та всё-таки поддается — парень принимается остервенело кромсать её, выкидывая перья наружу. Шаст пинает стоящий в углу рюкзак, кидает на пол стакан, что тут же разлетается вдребезги с характерным звуком.       Только после этого Шастун останавливается, упирает взгляд в треснутое зеркало, которое, конечно, уродует черты его лица, разделяя их мелкой паутинкой. Антон стоит в центре комнаты среди развалин — пол, усыпанный перьями, осколки стекла и зеркала, сам Шаст — с взъерошенной чёлкой, красным, запыхавшимся лицом, тяжело вздымающейся грудной клеткой, где сердце, конечно же, устраивает настоящую самбу, и кровоточащая рука, в костяшках которой застряли несколько мелких зеркальных осколков. Антон зарывается здоровой рукой в свои же спутанные волосы, слегка оттягивая их и медленно оседает на пол, рассматривая последствия выражения своей точки кипения.       Но это было необходимо — и лучше выплеснуть весь гнев на бездушные вещи в комнате, чем на живых и дорогих тебе людей. Антон закидывает голову назад и прикрывает глаза, дожидаясь, пока пульс и частота дыхания придёт в норму. Стало немного легче — несмотря на огненную боль в кисти и ещё больший упадок сил, чем был до этого. Пережить эмоции, прочувствовать их в каждой клетке тела, даже если это в моменте доставляет нестерпимую боль, даже если тебя кидает каждую секунду в противоположные чувства — от обиды и разочарования, до ярости с непониманием. Антон не знает, как, не умеет правильно переживать неизбежное — он просто ведомый внутренним ощущением. Пускай всё происходит, как должно.       Когда разум немного разъясняется, Шаст слышит звонок телефона, что был закинут куда-то на кровать ещё пару часов назад. Очередной входящий от Арсения, и парень устало нажимает на зелёную кнопку приёма вызова.       — Твою, блять, мать, Шастун, ты ахуел совсем?! Я звоню со вчерашнего вечера! Да я даже начал искать номер Позова, чтобы узнать у него, где ты и что с тобой! — Попов явно не сдерживается в своих эмоциях, а Антону правда стыдно.       — Прости. Прости, пожалуйста, мне просто нужно было время…       — Тебе нужно было время? А на меня похуй — чё уж, подумаешь, пускай звонит сутками, смс строчит, чтобы в ответ получить только грёбанное «Всё норм, потом напишу»?       — Арс, прошу, — у Антона нет ни сил, ни желания ругаться, хотя и эмоции Попова он прекрасно понимает — сам бы поступил также, будь на его месте.       В трубке повисает звенящая тишина. Слышно только, как Арсений пару раз глубоко и тяжело вздыхает.       — Ты дома? — всё ещё сквозь зубы, но хотя бы не криком.       — Да. Нам нужно поговорить, приедешь?       — Ладно. Что-то надо взять?       — Только себя и мешок терпения.       — Хорошо, скоро буду.       Антон отключается и понимает, что ему бы нужно встать и убрать беспорядок, обработать руку и привести в порядок себя — хотя бы умыться да футболку сменить, на которую уже накапало немало крови. Он находит в себе силы только, чтобы смыть кровь с руки и пинцетом, дрожащими руками, достать оттуда маленькие осколки, затем промыть перекисью да замотать бинтом, чтобы не испачкать кровью что-нибудь ещё.       Арс приезжает быстро — как обычно. Стоит на пороге у Антона, и парень сразу замечает такие отчетливые мешки под голубыми глазами — видимо, от бессонной ночи.       — Привет, — вымученно здоровается Антон, но он правда рад видеть Арсения. Мужчина только немного дёргает одним уголком губы и заходит, закрывая за собой дверь.       — Привет.       — Заходи в зал, — Шастун забирает у мужчины пальто, вешает его в шкаф и плетется за Поповым в комнату, тут же падая рядом с ним. Арсений смотрит внимательно, видно — ещё злится и ждёт объяснений.       — Что с рукой? — Попов замечает бинт, но выражение лица неизменно.       — Арс, сначала мне нужно сказать тебе другую вещь. Более важную, — Антон чувствует в горле ком и опускает взгляд на свои руки — лучше пялиться на перемотанную кисть, чем смотреть в глаза напротив, понимая, что после того, что он расскажет — это может быть последний раз, когда он вообще их увидит. Да, Шастун вполне серьёзно рассматривает возможность того, что Арсений уйдёт, когда узнает. Потому что, объективно, это — пиздец. Когда болеешь ты — это одно, но быть парнем или близким человеком того, чья жизнь висит на волоске — совершенно другое. Антон не хотел быть обузой ни для кого — ни для мамы, ни для друзей, ни уж тем более для Арса. Он такого не заслужил — парня-инвалида, который будет потихоньку загинаться на больничной койке. Арсений, его прекрасный Арсений, что стал для него светом в самое тёмное время, что своей улыбкой мог вызвать не просто очередное понимание, насколько она красива, но и осветить весь мир. Арсений, который мог отдавать всего себя, без остатка, что Антон, бесспорно, ценил и принимал, стараясь всегда отвечать мужчине тем же. Но что ему отдавать теперь, если внутри, кажется, всё сожжено дотла? Если там вместо горящей спички — уже почти что пепелище, сгоревших надежд и мечт? Там, по ощущениям, всё подчистую выгорело.       Антон знает, что, если Арс уйдёт — будет больно. Возможно, даже сильнее, чем сейчас, а сейчас — невыносимо. Но он отпустит его и поймёт. Потому что так поступают действительно любящие люди.       — Что случилось? — Арсений, судя по голосу, уже и сам понимает, что что-то не так. Шаст всё ещё не смотрит на него, пытаясь собраться с мыслями, произнести второй раз за день тех самых три слова, что разделили его жизнь на части.       — У меня рак, — тихо, еле слышно произносит Антон, тут же ощущая, как пощипывают глаза от внезапно подошедших слёз. Поднимать голову всё ещё страшно, слышать в ответ тишину также больно.       Попов не издаёт ни звука. Не шевелится. Но его лицо превращается в маску — такую же, какая вчера была у Антона в кабинете Галич. Поверить в озвученное Антоном для Арса равно сумасшествию.       — Это точно? — первое, что приходит в голову. На бум.       — Да, — Антон прикусывает дрожащую нижнюю губу. В этот раз эти слова режут по нему сильнее, чем, когда он озвучивал это друзьям. — Я пойму, если ты уйдёшь, правда, но побудь здесь ещё хотя бы десять минут, — из зеленых глаз течёт первая слеза и Антон спешит её вытереть.       Арс тянется к лицу парня, пододвигаясь ближе, и осторожно хватает его за подбородок, поднимая голову, чтобы Шастун посмотрел на него.       — Солнце моё, ты чего? — он стирает большим пальцем вновь покатившуюся слезу с щеки Антона. — Ты думаешь, что я смогу уйти от тебя?       — Мне не нужна жалость, Арс. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня, как на умирающего мальчика или оставался со мной только потому, что тебе жаль меня бросить. Не нужно. Ты можешь найти себе здоровую вторую половинку, с который вы проживёте много лет вместе, — голос у Шастуна дрожит, хоть он изо всех сил старается подавить это. Если Арсений будет смотреть на него теперь только так, то он сам уйдёт. Иначе не выдержит. — Боже, Шастун, какой же ты дурак, всё-таки, — впервые за вечер Попов улыбается. — Я же прикипел к тебе ещё тогда, в сентябре. К моему студенту, кладущему огромный болт на изучение моей истории, к парню, который потом показал мне, что такое уметь жить, уметь светить и светить ярко — чтобы захотелось надеть солнцезащитные. Ты хочешь, чтобы я добровольно отказался от парня, который танцует на моей кухне под Андрея Губина и Земфиру? — Арсений приближается к лицу Антону, соединяясь с ним лбами, глядя тому прямиком в глаза. — Я же люблю тебя, дурачина. Сердце Шаста замирает, чтобы в следующий миг забиться с удвоенной скоростью, дыхание останавливается, а рот невольно приоткрывается. Он думал, что у него внутри — выгорело всё. Но этот голубоглазый мужчина напротив только что сделал невозможное и снова зажёг там теплый свет. — Я тебя тоже, — не задумываясь, совсем шёпотом, тихо, расплываясь в улыбке отвечает Антон. Арсений обнажает ровный ряд зубов и оставляет поцелуй на родинке, что на кончике носа Шастуна. — Я буду рядом. И мы со всем справимся. Вместе. Слышишь? — Слышу. Со всем справятся. Вместе.