Последний курс

      Голова распухает от недосыпа, глаза жжёт от яркого экрана, в который Арсений пялится уже три или пять — сложно сказать — часов подряд. Ему очень хотелось спать — веки сами закрывались, и даже обычное моргание доставляло дискомфорт, потому что открыть глаза обратно было тем ещё испытанием. Но мужчина штудировал уже хрен-знает-какой по счёту сайт с онкологическими клиниками в России и за рубежом, до этого прочитав ещё с десяток медицинских статей о хроническом лимфолейкозе.       Попов всё это делал по-прежнему находясь в каком-то полубессознательном состоянии с момента, как его внутри разбило всего три слова, прозвучавших из уст Антона. Первая реакция — это всё неправда. Так не бывает, чтобы одному человеку в его двадцать лет может на голову снежным комом падать столько испытаний.       Арсения в тот момент парализовало, как казалось, на бесконечно долгий промежуток времени. Мужчина не мог ни пошевелится, ни даже вдохнуть — все органы безжалостно сжались, а сердце ещё сверху перетянули железной цепью — чтобы наверняка. Это чувство сравнимо с тем, что тебя сначала окунают в ледяную прорубь, заставляя тело вмиг покрываться мурашками, вода затекает в уши, нос, а ты даже не пытаешься карабкаться — всё ещё не можешь совершать никаких телодвижений, поэтому позволяешь себе тонуть, медленно теряя остатки воздуха в лёгких.       Услышать, что у твоего любимого человека рак — равносильно тому, что тебе в грудь втыкают сотни острых, заточенных ножей одновременно, медленно проворачивая, и ты не можешь вытянуть их — не потому, что знаешь, что станет хуже из-за открывшегося кровотечения, а потому, что не можешь даже прикоснуться к рукояти — для тебя они словно призрак — видны, ощутимы там, внутри, но дотронуться невозможно.       Арс смотрел в зелёные, невероятно уставшие глаза Антона, в которых впервые за всё время увидел отблеск прозрачных слёз — и теперь мужчину обдавало жаром. Его Антон не заслужил, не должен проходить через такое — у него внутри целый мир, который он не до конца открыл ещё даже для самого себя, а должен был, Арсений знал, показать его всем. У Антона впереди — вся жизнь, с его ошибками, провалами, взлётами и успехами. Антон — его яркое, взбалмошное, иногда ворчащее, но всё такое же необыкновенное и тёплое солнце — должно жить. Должно светить. Продолжать улыбаться, шутить и смеяться на всю округу. Поэтому видеть слёзы парня, историку было невмоготу тяжело и внутри острыми когтями скреблось ебаное чувство несправедливости, неправильности всего происходящего.       Попову хотелось защитить Антона от всего мира — прикрыть собой, закрыть в объятиях, спрятав в них от невзгод, что тянули к парню свои мерзкие лапы. У Арсения к Шастуну — ещё в Петербурге понял — уже больше, чем просто влюблённость. Там, как сказал бы любой поклонник науки, различные химические реакции организма, заставляющие испытывать глубокую привязанность и симпатию. Но Арс бы сказал, что у него к Антону нежность, трепет, уже полное принятие того, что парень к историку под кожу залез, сливаясь с ним полностью на абсолютно всех доступных уровнях близости; Арсений может представить жизнь без Антона, но не хочет, потому что Шастун уже прирос к сердцу, к душе, к мозгу, заполняя собой всё.       Первые слова, сказанные в подобной ситуации — обычно самые искреннее. Потому что ты ещё не успеваешь анализировать и обрабатывать все мысли, что крутятся в голове, поэтому выдаешь самое важное — примерно также, как когда находишься под действием алкоголя. Только тогда Арсения опьянило совсем не напитком, и отнюдь не таким приятным чувством, как после выпивки. Он Шастуна не бросит точно — мужчина удивляется, как тому в голову вообще могло такое прийти? Да, Попову больно, пиздец как больно видеть Антона таким, но и правда — у него не было шанса не влюбиться в Шастуна. Не было варианта не полюбить всем сердцем. Антон историку показал, что, оказывается, такие чувства, что описываются в большинстве романов на протяжении многих веков, показываются режиссерами в кинокартинах — существуют. Что человек может жить в твоей голове и сердце, а ты просто можешь любить его — отчаянно и вполне осознанно.       В тот вечер Арсений просидел рядом с Антоном ещё несколько часов, просто молча, в обнимку и думал только о нём — парне, который уже как минут десять мирно сопел под его боком, решительно настроенный во что бы то ни стало быть рядом до конца. Мужчина ушёл тихо, сам закрыв дверь, предварительно уложив спящего Антона на диване, укрывая сверху пледом.       Следующим утром Арс проснулся после всего нескольких часов сна — больше было невозможно, в голове творилась ересь, и она же выдавалась Попову в максимально неприятных и негативных картинках снов, о которых мужчина не хотел даже на долю секунд вспоминать. Разъедающее чувство тревоги, конечно, тоже никуда не ушло и по ощущениям даже прибавилась, и Арсений не мог думать о чём-то другом, выполнять какие-то рутинные действия — ничего не помогало, поэтому он принялся рыскать в интернете. Возможно, это было неправильным, однако по-другому Попову было никак. Он лучше будет знать всё — изучит каждую статью, выучит тысячи медицинских терминов, чтобы понимать, о чём идёт речь, просмотрит десятки клиник, потому что осведомлён — значит, хоть чем-то вооружён.       У Арсения перед глазами то и дело возникают какие-то отдельно вырванные предложения о тяжести лечения при наличии различных других хронических болезней, приемов некоторых препаратов и, конечно, везде есть пунктик о том, что положительный настрой — не просто вещь, сказанная врачами для успокоения нервов, а действительно важная составляющая при лечении. Мужчины хватает ровно до момента, когда он натыкается на строку «прогноз», внимательно изучая небольшую классификационную таблицу со стадиями заболевания, где видит, что вероятность излечения первых двух стадий расценивается, как хорошая и промежуточная, а вот третья — плохая. Ещё не было известно стадию заболевания Антона, но только сейчас до Попова доходит одна простая вещь — Шастун может умереть. И самое ужасное в этом то, что это всё — одна большая лотерея. Никто не даст гарантии выхода в ремиссию даже при условии лечения в лучших Израильских клиниках. Организм слишком сложная система и всё становится ещё тяжелее, когда дело доходит до борьбы с клетками, что этот же организм и вырабатывает.       Арс выходит на балкон в домашней одежде, забирая с подоконника давно не тронутую пачку сигарет. Февральский мороз тут же бьет по лицу и открытым участкам кожи, пробивая почти до костей, но историку плевать — невозможно заморозить то, что уже и так почти сутки находится под коркой льда. Пальцы обмораживаются почти вмиг, но мужчина всё равно поджигает сигарету и делает затяжку. Он курил редко — только в моменты, когда в голове начиналась жуткая какофония голосов, которую было не остановить и приходилось прибегать к никотину, чтобы отвлекать себя процессом его проникновения в лёгкие. Сейчас внутри Арсения начиналась самая настоящая война, сражение, на поле боя которого был один.       Одна сторона, которая совершенно точно уверена в любви к Антону, и готова была пережить с ним всё плечом к плечу, с рукой в руке, бессонные ночи, нервные срывы, истерики и больничные будни. Она сражалась за право оставаться сильным за двоих, ведь любви Арсения точно хватит им двоим с головою; нести ответственность и осознавать все риски целиком и полностью — а их было много. Вторая, в противовес первой, состояла из комков переживаний, опасений из-за возможного печального исхода и страха потери — как в возможном будущем, так и болезненном прошлом. Эта сторона не знала, сможет ли Арсений пережить очередную потерю человека, что стал ему всем: другом, второй половинкой, кислородом, солнцем, домом. Потерять Марка — было больно, страшно и казалось, что жизнь закончилась. Если Арс потеряет Антона, думает мужчина, казаться перестанет, потому что нельзя оторвать часть тебя, просто выкинуть, лишиться навсегда — и продолжать жить, как ни в чем не бывало. Это невозможно.       В битве, ведущейся внутри Арсения, было уже слишком много кровопролития. Мужчина сделал последнюю затяжку, когда ощутил на щеке внезапную прохладную каплю, скатывающуюся вниз. Арс мысленно, будто будучи полностью уверенным в том, что его услышат, просит Антона не умирать. «Пожалуйста, иначе мне придётся тоже».

***

      Арсений знает, что завтра утром у Антона приём у врача, на который он поедет с Марией Александровной и затем должен сразу позвонить. Но ожидание — чуть ли не самая нервирующая вещь на свете. Оно заставляет нервы натягиваться до предела, становится струной, которая от одного только прикосновения лопнет, больно ударив, а то и оставит следы. И Попов, конечно, не мог найти себе места — ни снаружи, ни внутри, поэтому ещё сутра, выкурив сигарету, позвонил Матвиенко, попросив того приехать. Серёжа без лишних расспросов, услышав голос друга, говорит, что вылетит ближайшим рейсом и будет у Арсения максимум к вечеру. Так и происходит — звонок в дверь раздаётся около семи часов, и историк спешит открыть её, хватаясь за ручку, как за спасательный круг.       — Привет, — Арс видит знакомое, родное лицо и будто впервые за прошедшие дни выдыхает. Армян заходит, уже понимая, что дела плохи.       — Привет, — Попов не выдерживает и обнимает Матвиенко, крепко сжимая того, будто Серёжа и правда был сейчас его островом безопасности, где всё было хорошо. Друг хлопает его по спине.       После объятий, молча заходят в комнату, усаживаясь на диван.       — Выглядишь дерьмово, — говорит Серёга, чем вызывает лёгкую улыбку на лице Арсения. Он знает это и так, но, если подметил даже Армян — видимо, действительно дерьмово. — Выкладывай.       Арсений настраивается пару минут, не зная, с какой стороны подойти, как правильно начать — пока не понимает: подобное нельзя преподнести верно или наоборот, потому что в любом случае, что ни скажи, это будет оставаться хреновой новостью. Поэтому мужчина сопли не разводит — старается, по крайней мере, — рассказывает по фактам, как и что: про поездку в Питер, про Антона, диагноз — без подробностей особых.       Матвиенко, как идеальный слушатель, сидит молча, не подгоняя, внимая каждое слово, а затем долго выдыхает, уже, видимо, сам пытаясь подобрать правильные слова.       — Ну это ахуеть, Арсюх… Но ты же любишь его? — уточняет больше, чем спрашивает Серёжа, потому что видел, как Попов говорил о парне минутами ранее, и насколько поник, переходя к самой будоражащей части своего повестования.       — Люблю, — подтверждает, даже не задумываясь. — Но мне страшно — пиздец, Серёг. Что если… Если он… — историк даже не может произнести это слово вслух — в горле ком мешает. — Не выдержу я, в общем.       — Не в моём праве вообще раздавать советы и сунуться со своим мнением в такой ситуации, наверное, но я позволю себе такую наглость. Арс, ты можешь позаниматься самобичеванием и эгоизмом — правда, это ок, особенно в сложившихся условиях. Но потом я дам тебе чапалаха и скажу прийти в себя. Да, это всё — ебаный пиздец, исход может быть любым, и я понимаю, что через призму прошлого и смерти Марка для тебя это в разы тяжелее, но ты сам только что сказал, что Шастуна своего любишь — и видел бы ты, честно говоря, себя со стороны, когда лепечешь о нём. И Антону, я уверен, твоя поддержка нужна пиздецки сильно, даже если сам он тебе об этом никогда не скажет. Выбор всегда будет за тобой, но, если вчера ты решил для себя, и сказал Шастуну, что не бросишь его — значит, нужно собрать яйца в кулак.       Попов задумывается над словами Матвиенко, ненадолго уходя в себя. Серёжа был прав. В целом, если откинуть все свои эмоции, которых сейчас была целая стая, — Арсений хочет быть рядом больше, чем боится, хотя и страх значительно давит на грудную клетку, ядом отравляет мысли, заставляя сомневаться. Армян в который раз становится голосом рассудка и рациональности, в тот момент, когда они покидают самого Арса. Мужчина знает, что до полной стадии принятия — ему далеко, и его обязательно накроет ещё не раз, но он себе на обратной стороне век выжег, что Антон стоит этого всего. Миллион раз стоит.

***

      Мария Александровна нервно мяла салфетку в руках, чем, честно говоря, нервировала и Антона. Они сидели под кабинетом Иды Васильевны, дожидаясь, пока женщина позовёт их на приём, чтобы озвучить результаты иммунофенотипирования и обсудить дальнейшие их действия.       Маме парень рассказал о болезни вчера вечером. Было также нелегко, как сказать друзьям и Арсу, только видеть слёзы мамы, которая не просто плакала, а прямо-таки заходилась в истерике, от чего и плечи вздрагивали, и кухня наполнялась периодическими всхлипами — было невмоготу. Эта картина раскрашивала на кусочки сердце Антона, заставляя то обливаться кровью. Сложнее всего — видеть реакцию. Она добивает едва ли не сильнее самого факта диагноза. Потому что если смерть не случается с тобой — а с людьми вокруг, то болезнь со всеми вместе.       — Мам, пожалуйста, успокойся, — Шастун принёс женщине стакан воды с успокоительным и крепко обнял её за плечи сзади, всё ещё чувствуя, как она вздрагивает, что закатывало все органы Антона асфальтоукладочной машиной.       — Пожалуйста, мам, — он сам уже едва ли сдерживал очередные слёзы за этот день.       — Когда, — сквозь всхлип, — нам к врачу?       — Завтра, — шепчет Антон.       Мария Александровна успокаивается минут через пять, пока сын всё ещё обнимает её, лежа щекой на макушке.       — Я должна была заметить раньше, понять, а с этой работой и так почти тебя не вижу, — бормочет мама и Шаст присаживается рядом, у её колен, кладя свои ладони на её слегка дрожащие руки.       — Нет, нет, нет, мам. Ты не виновата, слышишь? Никто не виноват. Так случается. Тебе врач подтвердит, что это могло произойти с каждым, и никто бы не смог распознать болезнь заранее. Не смей себя винить, ладно?       — Но…       — Никаких «но», мам. Всё будет хорошо. Разве было что-то, с чем я не справлялся?       Отрицательное мотание головой.       — Ну вот, значит, и это пройдёт. Ты только не плачь больше, договорились?       — Я постараюсь, Антош.       Парень улыбается, снова заключая маму в теплые объятия.       Сейчас же, пока минуты до приёма Галич тянулись нескончаемо долго, Шастун думал о том, что, может быть, ещё есть шанс, что всё не так печально. Может, этот анализ, что он сдавал в пятницу окажется отрицательным или каким он там должен быть в идеале. Может, панику, что он навёл среди близких была пустой — но в таком случае ему даже не будет стыдно. Лишь она действительно оказалась напрасной. Это чувство ложной надежды, что было, по сути, торгом, где-то очень-очень глубоко внутри ещё тлело.       — Заходите! — раздаётся крик из кабинета, и Антон с мамой спешат зайти.       — Здравствуйте, — здоровается Мария Александровна.       — Добрый день, — отвечает Ида Васильевна и ищет ответы Антона. — Шастун же, верно?       — Да, — откликается Антон.       — Итак… — Галич проходится глазами по листку с анализом и аккуратно складывает его, помещая в карточку. — Как я могу к Вам обращаться?       — Мария Александровна.       — Мария Александровна, думаю, Антон уже сказал вам о диагнозе, что я озвучила ранее? — молчаливый кивок. — Мы проводили тест, чтобы, скорее, убедиться в наличии данной патологии, и получили положительный результат. В целом, по полученным данным, мы можем говорить о хроническом лимфоцитарном или просто лимфолейкозе третьей стадии. Я объясню. Этот диагноз весьма распространён у людей более старшей возрастной группы, но болезни молодеют, так что… В целом, хронический лимфолейкоз представляет из себя накопление в костном мозге избыточного количества злокачественных зрелых лимфоцитов — клеток крови. Его симптомы очень часто отсутствуют или маскируются под другие, более лёгкие болезни, поэтому сложно даже заподозрить. Это произошло не вчера — Антон был болен задолго до того, как болезнь себя проявила. Это могло произойти на фоне стресса, инфекционной болезни и ослабленного иммунитета — нельзя сказать точно, — Галич делает небольшую паузу. — Я буду говорить с вами откровенно и максимально честно. У Антона уже не просто изменение количества лимфоцитов в крови — у него также увеличены две группы лимфоузлов, печень, селезёнка и развита анемия, именно поэтому речь идёт сразу о третьей стадии. Я не буду называть вам сухие цифры — в каждом случае всё сугубо индивидуально, и нельзя полагаться на общую статистику, особенно, когда мы хотим добиться полной ремиссии. А именно это мы и хотим сделать. Лечение не будет быстрым — потребуется много терпения и борьбы. Вы можете проходить курсы лечения в государственной или частной клинике — протокол лечения будет одним и тем же, но, не сочтите за наглость, я бы рекомендовала вам обратиться в клинику Пирогова в Санкт-Петербурге — там работают одни из лучших специалистов, в том числе онкогематологов. Если у вас, конечно, есть такая возможность. Сразу скажу, что, скорей всего, лечение будет состоять из химиотерапии и приёма таргетных препаратов.       Шастун подвисает снова, как и в прошлый раз, сидя в этом же кабинете. Только теперь он крепко сжимает руку мамы и слышит звонкий звук разбитого стекла. Это рухнула его надежда. Вдребезги.       Мама спрашивает у Иды Васильевны о том, как много денег понадобится, какие есть общие рекомендации и как быстро им нужно определится с местом дальнейшего лечения.       — Определится нужно как можно скорее, время в нашем случае самый большой враг. Если вы решите вопрос в течении двух дней, я смогу позвонить в Питер, если что, предупредить о вашем приезде. По поводу денег… На многое сейчас выделяется бюджет, но спрашивать нужно уже на месте, после назначения конкретных препаратов, поэтому сориентировать вас точно не смогу. А что касается рекомендаций… Антон, — Галич внезапно обращается к парню, — если тебе нужно будет с кем-то поговорить — у нас есть бесплатный психолог. Не держи всё в себе, постарайся не закрываться и переживи стадии принятия, чтобы ты мог настроить себя на позитивный исход. Это даже не рекомендация, а настоятельная просьба.       Парень кивает, принимая во внимание слова врача и они с мамой почти сразу же выходят из кабинета, забирая карточку со всеми документами.       — Мам, — зовёт Антон.       — Да, сынок?       — Я би.       — Что?       — Бисексуал, в смысле. Мне и мальчики, и девочки нравятся.       — О-у-у… — тянет Мария Александровна, слегка ошарашена такой новостью, озвученной прямо под кабинетом доктора. А Антон решил, что тянуть — некуда. Теперь у него на счету каждая секунда, которую не хочется терять впустую.       — И я встречаюсь с Арсением.       Мама зависает ещё сильнее, пытаясь понять, кто такой Арсений.       — Это твой преподаватель? — женщина закрывает рот рукой, чем веселит Шастуна. Это серьёзно единственное, что её смутило?       — Уже нет, мам. Он больше не ведёт у меня ничего.       — Слава богу, а то отхватили бы проблем, — мама махает рукой и принимается надевать пальто, оставляя Антона с растерянным видом. Парень правда не понимает, где вздохи, охи, ахи, о том, как же так, Антошенька, я думала ты девочку приведёшь…       — Мам?.. — осторожно окликает снова Шаст, боясь, что женщину подменили. — Это всё, что ты скажешь?       — А нужно что-то ещё? — Мария Александровна вскидывает брови вверх. — Или я должна была удивиться, сказать, что это какое-то непотребство и, громко топнув ногой, уйти от тебя и не разговаривать?       — Ну, как вариант…       Мама тихонько смеется, и подходит к сыну, кладя руку на его плечо.       — Антош, мне плевать, с кем ты встречаешься. Главное, чтобы ты был счастлив. Ты же счастлив?       — Да, — улыбаясь отвечает Шастун.       — Тогда я тоже. Когда позовёшь Арсения к нам на ужин?       — Я… Я спрошу у него, когда он сможет.       Мама кивает в знак согласия и заматывает шарфик, всё ещё будучи максимально спокойной. Антон же не верит даже, что это всё — не сон. Конечно, чувства от того, что ему только что вынесли чуть ли не вердикт никуда не делись, но сейчас их как-то очень хорошо поверх перекрыли те, что появились после признания маме. Если откинуть всё остальное, то Шаст сейчас ощущал полную свободу и безграничную любовь ко всем людям, что его окружают.       Хотя… Он ощущал это в любом случае.