Последний курс

      — Шастун, прекрати быть таким упрямым бараном хотя бы раз в жизни! — Арсений уже переходил на повышенные тона, потому что это же невозможно.       — Арсений, я повторяю ещё раз: не нужно платить за моё лечение. Это слишком дорого, — сложив руки на груди настаивал на своём Антон.       Прошло несколько дней с последнего приёма у Галич, и Шастун с мамой почти сразу же решили попробовать езжать в Петербург. Отзывы о клинике были хорошие, и Ида Васильевна лично звонила своей коллеге — Ляйсан Альбертовне, которая с радостью согласилась принять Антона в больнице. Но камень преткновения зарылся в сумме лечения, которая ещё не была вслух озвучена, но Ляйсан Альбертовна намекнула, что стоить это будет немаленьких денег. И, конечно, Антон всё рассказал Арсению, а теперь пожинал плоды — мужчина уже второй час пытался убедить Шастуна, что поможет с оплатой, если нужно — покроет все расходы полностью. Но Антон же — упёртый олень, который не хочет ничьих подачек, даже не задумываясь о разнице между подачками и простой помощью, о которой не стыдно попросить.       Арсений устало потирает переносицу. Действительно, убедить в чём-то Шаста — становилось каким-то синонимом к слову «невозможно».       — Хорошо, тогда где ты собираешься брать деньги?       — Я… Я не знаю. Где-то найду, но от тебя не возьму. Я и так согласился жить у тебя, — Шаст на деле же задумывается о том, а где ему и правда взять такую сумму. Почку продать, может? Или у больных онкологией их не принимают?       — Господи, Антон, оставить свои вещи у меня — это не пожить. А вот Мария Александровна, в отличии от тебя, молодец. Сразу согласилась ночевать у меня, а не в гостинице.       — Да-да, вы теперь с мамой будете в одной коалиции работать против меня, я понял, — Антон закатывает глаза, хотя, на деле, конечно, рад, что его парень нашёл общий язык с мамой. То ли Арсений такой очаровательный, то ли у них с Марией Александровной сразу возникла какая-то ментальная связь, что весь ужин они проболтали да смеялись. У Шастуна даже пару раз возникло чувство ревности — на него почти не обращали внимания, как так! Но теперь эти двое почти всё время общались, иногда забывая принимать в расчёт мнение самого Антона, что его порой выводило.       — Прекращай, Антон, — Арсений снова вздыхает, но уже как-то смиренно, и осторожно накрывает руку Антона своей. — Раз ты такой принципиальный, давай сделаем так: я заплачу за лечение, а ты мне когда-то отдашь, м? Так подходит?       Шастун сразу хочет добавить «если когда-то отдам», но считает, что Арс не оценит, поэтому прикусывает язык, пока шестерёнки в голове продолжают крутиться. Сейчас мозговая деятельность становилась медленнее из-за большого ослабления организма — Антон мало ел по причине отсутствия аппетита, а отсюда не было никаких сил и энергии. Пораскинув немного, парень считает, что поступить так, наверное, будет рациональнее всего, потому что деньги брать где-то придётся в любом случае, и лучше он отдаст их потом Арсению, чем будет получать какие-то пожертвования от незнакомых людей.       — Ладно, хорошо. Но я отдам обязательно, и ты их примешь!       — Куда мне деваться, приму, — Арс улыбается и целует Шаста в висок. — Ты с универом уже решил вопрос?       Ещё одна проблема. Естественно, можно было бы взять академический отпуск — и поделом, но Антон не собирался после лечения рака страдать ещё полгода в университете — ну уж нет. Но он пропустит почти всю программу, даже если предположить, что у него будет время готовится к госам, например, где-то лёжа на химии. Единственным вариантом было обратиться к Лазареву, который в прошлом году также спас Шастуна от академки по причине Паркинсона.       Сергей Вячеславович, всё-таки, был человеком с большим сердцем и огромным пониманием, потому что не только пошёл Антону на встречу, пообещав уладить всё с преподавателями, договориться с Шеминовым и ректором, но и предложил любую помощь, что может понадобиться Шасту, вместе с тем рассыпаясь в пожеланиях выздоровления и тысячи и одному мотивационному слову в духе: «Шастун, давай, надери этой болезни зад с таким же рвением, как пропускаешь пары!» — от чего Антон, конечно, искренне засмеялся, благодаря мужчину за всё.       — Да, Лазарев обещал помочь, я ему верю. Будем держать с ним связь, конечно, вдруг что не так. Ты за ним приглядывай тоже одним глазком, — иронизирует Антон, пододвигаясь ближе к Попову.       — Из Питера тяжело будет за ним приглядывать.       Антон отрывается от груди Арсения, на которой примостился и поворачивает на него голову с недоумённым взглядом.       — Чего? У тебя ещё полгода аспирантуры тут.       — Я взял академический отпуск, — как ни в чём не бывало отвечает Арс, пожимая немного плечами.       — Ты, нахрен, сделал что?! Блять, Арс! Зачем?       — Успокойся, — всё таким же спокойным, ровным тоном отвечает мужчина и от чего-то Антона это действительно заставляет охладить свой пыл.       — Зачем? — он повторяет свой вопрос.       — Чтобы быть рядом, как и говорил. Я аспирантуру могу закончить и через год — мне не принципиально.       — Но ты же говорил, что закончить быстрее — означает также сразу приступить к написанию диссертации.       Арсений согласно кивает.       — Говорил. Но приоритеты смещаются, я смогу сделать это немного позже — и ничего не случится.       Шастун снова начинает грузиться — Арсений и так идёт на многое ради него, но жертва тем, чем он грезил последние года… Это заставляет парня испытывать диаметрально противоположные чувства — благодарность, пригреваемую теплом от такого шага Арса в его сторону, и стыд, приправленный неловкостью за то, что из-за него мужчине приходится отказаться от своих целей.       — Эй, ты чего? — Арс, словно угадывая, о чём задумался Антон, кладёт руку ему на щёку, мягко поглаживая бледную кожу большим пальцем. — Антон, если ты сейчас нос повесил из-за того, что думаешь, что я промениваю свои планы на тебя, то ты, в общем-то, прав, но я это делаю не ради тебя, а ради нас. Мне тоже это важно — находиться рядом, видеть тебя, знать, что происходит — иначе я же тут в Воронеже с ума сойду, и меня поселят в психо-неврологический диспансер, — мужчина старается донести до Шастуна свою позицию максимально открыто, чтобы он не начал загоняться ещё и по поводу этого, потому что Антон мог, Арсений знал. К тому же, он действительно поступался аспирантурой осознанно, взвесив все «за» и «против», принимая взрослое, обдуманное решение. Шастун был в приоритете безоговорочно.       Парень тыкается головой в грудь Попова, тихо приговаривая:       — Спасибо, Арс, для меня это, на самом деле, важно.       Арсений улыбается, зная, как тяжело даются подобные слова такому упрямому Антону, который буквально переступает через себя, чтобы выразить благодарность за то, что является, на деле, само собой разумеющимся делом.

***

      Уж точно уезжая отсюда пару недель назад, Антон не думал, что вернётся сюда скоро, да ещё и по такой причине. Хотя, что уж, хотел вернутся, хотел остаться на подольше — пожалуйста. Только остановится он не дома у Арса, а в онкологическом отделении больницы. Как говорится — бойся своих желаний.       Несмотря на причину своего приезда, Шастун всё ещё любит Петербург. Он всё ещё для него такой же открытый, яркий, настоящий. Может быть, поговорка про «дома и стены лечат» в его случае превратится в «в Петербурге и в ремиссию выходят». Антон приехал с мамой и Арсением, но Мария Александровна вернётся в Воронеж через пару дней, когда сына оформят в отделение и начнут лечение — у неё там работа, хорошая, увольняться никак, особенно учитывая потребность в финансах сейчас, пускай Арсений и помогает. Она взяла с Попова слово быть всё время на связи, просила звонить в любое время суток и держать в курсе абсолютно всех новостей — и это они только тогда в поезд сели.       Антон улыбался, глядя на высказывающую новые обязанности Арсения, маму, и мужчину, что уже на автомате, как собачка на бардачке в машине, кивал головой, периодически угукая. В голове Шастун пока находился на какой-то промежуточной стадии, ощущая себя в подвешенном состоянии, полное осознание происходящего не пришло, а учитывая, как быстро развиваются события — и не могло.       И вот все трое подходят к небезызвестной клинике им. Н. И. Пирогова. Фасад здания выглядит, как обычное питерское произведение архитектуры, то есть, по меркам Антона Шастуна — ахуеть, как красиво. Это тебе не воронежские больницы с обшарпанными стенами, как снаружи, так и внутри. Антона внезапно сковывает липким страхом изнутри. В голове пульсирует мысль о том, что как только он переступит порог клиники — неизвестно, когда выйдет обратно, и главное — выйдет ли вообще.       Шастун ни разу не задумывался на тему смерти всерьёз, и в принципе не думал, что придётся делать это так рано. Ведь одно дело — слышать, что это происходит где-то там, далеко и не с тобой, из-за чего воспринимается мозгом, как не совсем реально существующий факт. И совершенно другое, когда в один момент ты ощущаешь дыхание смерти тебе в затылок — почти буквально. До этого Антон думал, что ему нравится жизнь, даже со своими, порой, неприятными приколами. Сейчас понимает — он любит жить.       — Ты чего остановился? — шепотом спрашивает Арсений, и мужчине хватает только одного взгляда на парня, чтобы заметить в его глазах прочно засевший страх. Попов берёт Антона за руку, переплетая их пальцы в замок. — Я с тобой, пойдём.       И Шастун делает шаг. Шаг в полную неизвестность, которая прямо в эти секунды разделяет его жизнь на «до» и «после».       В нос резко ударяет неприятный, характерный для больниц запах, а глаза хочется прикрыть от такой вычурной белизны. Людей вокруг — тьма, и каждый куда-то спешит, чуть ли не бегом — включая врачей и медсестер. Мама подходит к регистратуре с документами, чтобы узнать, куда им идти, пока мужчины стоят чуть поодаль. В глазах Антона отражаются мелькающие люди, а сердце так бешено колотится, вместе с чувством плотно подбирающейся паники. Зрачки увеличиваются, глаза бегают по сторонам, пытаясь что-то найти, что-то спасительное, успокаивающее — иначе пару секунд, и плотину прорвёт. Шастун боится разрыдаться прямо здесь, на глазах у всех, как маленький ребёнок. Парень от этого совсем забывает, что его зона спокойствия, комфорта и гарантии всё это время стоит рядом, продолжая крепко сжимать его руку.       Арсений поворачивает голову, чтобы что-то спросить у Антона, но видит, как того на лице — замешательство и огромные, широко раскрытые глаза, в которых по-прежнему плещется страх.       — Так, Антон, тихо, на меня, на меня, — Арсений говорит властно, но при этом с теплотой и мягкостью. — Дыши, глубоко дыши. Всё нормально, ничего страшного не происходит. Ты мне веришь?       Шаст кивает головой, пытаясь набрать в лёгкие больше воздуха, чем позволяет сейчас организм.       — С тобой ничего плохого не случится. Я рядом, твоя мама тоже. Всё это — временная история, ты помнишь?       Снова утвердительный кивок.       — Значит, успокаивайся, солнце, — Арс говорит уверенно, без дрожи в голосе, только смотрит в глаза Антона, пытаясь передать долю своего настроя — хоть у самого внутри молнии стреляют на поражение. Мужчина не целует Шастуна только потому, что вокруг много людей — но Антон и так потихоньку начинает приходить в себя, и сжимает ладонь Арса крепче — не до боли, но на грани. Любовь Арсения, казалось Шасту, буквально подавала руки, чтобы залечить его раны.

***

      Они поднимаются на третий этаж лифтом — Антон и без того уже был лишён любых сил после дороги и едва ли мог ещё ровно держать спину. Их встречает большая надпись: «Онкологическое отделение», написанная красными буквами на белом фоне. Шаст думает о том — зачем делать такие вызывающие надписи? Будто люди, который здесь лежат могут забыть о причине своего нахождения.       Кабинет Ляйсан Альбертовны находился сразу слева от входа в отделение, и первым туда зашёл, конечно, Антон. Он сказал маме с Арсением остаться в коридоре. Справится сам.       — Извините, можно? Ляйсан Альбертовна, я Антон Шастун, вам Ида Васильевна по поводу меня звонила.       Женщина лет сорока сидит за столом, закинув ногу на ногу. Волосы были собраны в высокий тугой пучок, на лице — аккуратные очки. Внешность у доктора была очень приятной и вызывала у Шаста доверие.       — Да, здравствуйте, проходите! — она встает из-за стола и подставляет рядом с ним ещё один стул для Антона, сразу же забирая документы. Врач изучает каждый анализ и историю болезни не быстро, тщательно вычитывая и просматривая каждый показатель из общего анализа и иммунофенотипирования. Шастун уже ненавидит эти долгие молчания докторов — это также мучительно, как ждать, пока тебе на шею упадёт гильотина.       — Антон, можно на «ты»? — она получает кивок. — Скажи, какие симптомы тебя сейчас беспокоят?       — Отсутствие аппетита, и, соответственно, сил, что приводят к жуткой слабости. Температура есть, но не такая высокая. И ещё кости спины ломит, особенно по ночам — могу от этого проснуться весь в поту.       — Ага, значит, есть ночная потливость?       — Бывает.       — Поняла… Значит, Антон, что касается твоего лечения — мы назначаем тебе химиотерапию — для начала это будет четыре курса, с перерывами в четыре дня. Но при химии очень часто падают показатели крови, поэтому за этим мы будем пристально следить. Курс по времени рассчитан на пару месяцев - без учёта ситуаций, когда его нужно отложить до восстановления организма. Если мы получаем положительный ответ в первые пару курсов — вводим таргетную терапию. Это таблетки, которые помогают справляться с раковыми клетками, не убивая при этом здоровые — очень хорошо на них реагируют как раз люди в молодом возрасте. Дальше — будем смотреть исключительно по твоему состоянию. Ты должен понимать, что это всё, безусловно, серьёзно, но впадать в панику — не наш вариант, окей?       — Окей. Я вас понял, Ляйсан Альбертовна. Скажите, ко мне же можно приходить близким?       — Конечно, в любое рабочее время больницы, — женщина улыбается, выписывая на листке назначения по препаратам. — Я передам твои назначения химиотерапевту, он рассчитает тебе личную дозировку. К сожалению, в клинике есть не все препараты, поэтому вот эти — нужно будет докупить самостоятельно, — Утяшева протягивает Антону листочек. — Есть ещё вопросы?       — Нет, никаких. Спасибо большое.       — Тогда сейчас медсестра проведёт тебя в палату, располагайся — мы зайдём чуть позже с другими врачами, чтобы осмотреть тебя, — врач улыбается, и Антон пытается сделать это в ответ, а после выходит из кабинета, сразу же успокаивая маму.       — Всё нормально. Четыре курса химии и таргетная терапия. Вот это нужно будет купить, — Арсений сразу забирает листок у Антона, не давая тому времени и глазом моргнуть.       — Я куплю. Без возражений, пожалуйста.       — Извините, вы Шастун? — к парню подходит медсестра.       — Я.       — Я проведу вас в палату, пойдём.       — Арсюш, ты сходишь за лекарством, а я пока с Антоном пойду, хорошо?       — Конечно, Мария Александровна. А в какой палате парень лежать будет? — интересуется Попов уже у медсестры.       — Триста пятая. Прямо и налево.       — Спасибо, я убежал.       Антон смотрит в спину Арсению, пока тот не скрывается из виду.       Палата оказывается светлой, довольно большой и просторной, что приятно удивляет парня — нет этих ублюдских зелёных стен, как в государственных больницах, что на мозг тебе давят постоянно. Напротив, у стены стоят всего две кровати — тоже довольно немаленькие, и, как говорит Антон, навороченные. Окно справа — во всю стену, с которого открывается вид на Питер. Кровать Антона оказывается как раз около него.       — Располагайтесь. В палате туалет и ванна — дверь вот, — медсестра показывает на дверцу напротив второго места, что, кстати, точно было обжито кем-то. — Холодильник вы видите, — он стоит напротив кровати Шаста. — Кнопки на панели почти все работают, кроме вот этих. Большая красная — кнопка вызова медсестры, если вам плохо или нужна помощь. Если что, не стесняйтесь её нажимать. Есть какие-то вопросы?       — Как вас зовут?       — Наталья.       — Спасибо большое, Наталья, нам всё понятно, — Шастун улыбается женщине, и ему действительно приятна такая обычная вежливость со стороны персонала.       — Кстати. Ваш сосед… — но она не успевает договорить — дверь распахивается, и на пороге оказывается парень, на вид примерно ровесник Антона, держащий в руках кучу контейнеров с едой.       — Чебатков! Ты на лучевую уже опаздываешь, быстро! — начинает возмущаться Наталья, пока рыжий парень с такой же рыжей бородой — из-за чего тут же напомнил Шасту викинга, — спокойно несёт свои контейнеры к холодильнику, пряча их внутрь.       — Я бегу. О! У меня новый сосед? Привет, я Женя, — парень широко улыбается, радостно протягивая Антону руку. Шаст недоумённо глядит, но в ответ, конечно, пожимает.       — Антон.       — Будем знакомы, Антон! Я приду с терапии — познакомимся ближе, покеда! — Чебатков поднимает руку на прощание и снова выходит из палаты, оставляя Шастуна в состоянии полного когнитивного диссонанса. Женя вообще в курсе, где он лежит? Этот парень слишком солнечный и взбалмошный для такого места, по крайней мере так говорят стереотипы в голове Антона, который ещё и не догадывается, каким окажется этот Женя Чебатков.

***

      В список вселенских несправедливостей точно будет входить чувство потока времени, которое в случае с хорошими днями или отдыхом — не ощущается совсем, пролетает со скоростью света, а вот в больнице — оно растягивается до величины, в которой секунда равняется бесконечности.       В первые дни Антона накрыло, сильно. Парень ушёл в себя настолько, что почти не заметил, как с ним прощалась мама, хотя женщина почти двадцать минут просто обнимала сына, шепча ему на ухо, каким сильным он должен быть, в первую очередь — для себя. Шастуну, по-честному, насрать было. Ему не хотелось ничего. Ни быть сильным, ни быть слабым, он хотел быть ничем.       Каждый считал своей обязанностью напоминать парню о смысле позитивного настроя и борьбы, и никто, никто не мог понять, какая дыра начинает разлагаться внутри у Антона, стараясь с каждым днём затянуть туда всё больше деструктивных мыслей и отвратительных картинок самых печальных исходов своей жизни. Он думал о том, что сейчас в Питере — всё ещё городе мечте, но хотел бы оказаться там, в Воронеже, когда его проблемой был только университет и нестерпимая неприязнь распространялась исключительно на него. Если раньше он ощущал страх, то сейчас пропал и он.       Единственное, что держало его снова над уже такой родной пропастью — Арсений. Мужчина приходил каждый день, как только Антон писал ему, что проснулся. Попов сидел возле кровати, держал за руку, рассказывал о том, как они пойдут гулять по парку весной — как раз потеплеет, можно будет взять экскурсию на корабле, съездить ещё раз в Петергоф. Антон отвечал редко, чаще только кивал или угукал — просто слушать речь Арса ему уже было достаточно. Парень знал, что историк и без слов понимает, насколько тому дерьмово — и даже не физически, поэтому был благодарен за отсутствие глупых вопросов да неработающих слов мотивации. Арсений просто, как и обещал, был рядом, и Антону было более, чем достаточно.       Но Шастун всё не понимал: как можно сохранять какой-то позитивный настрой и всерьёз верить в то, что ты победишь рак, если вокруг, вся эта атмосфера, только угнетает? Как можно видеть лысых, измученных людей, что уже приросли к капельницам и всё ещё считать, что, конечно, у тебя-то точно всё получится? Как, слыша иногда по ночам крики из соседних палат, а затем громкие выкрики дежурного врача: «Разряд!», после который звучит только писк, можно не потерять надежду?       А вот Женька Чебатков не терял. Антону сперва казалось, что они общего языка точно не найдут — слишком разные, но, видимо, жизнь любит прикалываться, потому что вот прошло почти три недели — и Женя стал для Антона новым другом. Чебатков оказался не просто не таким, как все здесь, он оказался напрочь без тормозов, что в итоге и подкупило Шастуна окончательно.       Именно Женя заставил Антона прийти немного в себя, и не просто словами о том, что всё будет хорошо и бла-бла-бла, нет — потому что сам парень прекрасно знал, что это не сработает ни за что. Потому что пережил стадию депрессии ещё полгода назад, и, как сказал Антону, не хотел, чтобы Шастун упал туда, откуда уже не сможет выбраться.       Чебатков отвёл Антона в детское отделение. Туда, где не сразу было понятно, кто перед тобой — мальчик или девочка, потому что все без волос. Эти маленькие кнопки ходили по отделению с такими же огромными капельницами, как и у взрослых, но с одним большим отличием — они улыбались. Играли в такие же обычные настолки, прятки, даже устраивали соревнования на инвалидных колясках среди тех, кто уже не мог ходить. У них кожа была тонюсенькой, сквозь которую были видно все венки и синяки; у кого-то не было ноги; кто-то ходил с перевязанной головой; они были такими же уставшими и изнеможённые капельницами, химией и просто болезнью. Но Антона поразило до глубины его души, что они всё равно живут. Радуются конфетам, игрушкам, что приносят родители, искренне смеются и верят. Верят, что это обязательно закончатся и они выйдут отсюда, вдыхая свежий воздух.       Вера. Не надежда, а вера. Вот, что должно управлять тобой, если всё катится под откос.       В тот вечер они с Женей разговорились по душам, вещая друг другу свои истории. У Чебаткова оказалась лимфома Ходжкина четвертой стадии — рак лимфатической системы, что поражает лимфоузлы, как правило, средостения — что за грудиной. Поэтому парню вырезали огромную опухоль размеров почти десять сантиметров, но кусочек там остался — его пытаются добить лучевой. Статистика излечения Ходжкина хорошая, несмотря на то, что стадия последняя.       Женя привык ко всему, что для Антона ещё кажется диким, но был готов рассказать и показать всё: за полгода здесь парень знал каждый уголочек, каждую лазеечку и каждого врача. Тот сразу сказал, что Шасту повезло — Ляйсан Альбертовна была прекрасным врачом, у неё многие и с последних стадий уходили в ремиссию. А ещё Чебатков, оказывается, увлекался футболом и за полгода нахождения в клинике написал парочку стендапов, которые Антон, конечно, уже оценил.       Сейчас, почти спустя неделю, у Антона шёл первый курс его химиотерапии — ему ставили долгую капельницу, во время которой он не мог никуда вставать, только полулежал на кровати, листая ленту в ВК. В дверь стучит Арсений, тут же заглядывая в палату.       — Привет, ты один? — мужчина заходит, прикрывая за собой.       У Антона расцветает улыбка на лице, что явно радует Арса.       — Да, один. Женя на лучевой.       Попов смотрит на красную жидкость, бегущую прямиком в вены его парня и тяжело сглатывает, но наклоняется к Антону, втягивая его в небольшой, но такой приятный для обоих поцелуй.       — Я смотрю, тебе лучше, судя по улыбке, которую я за последние дни мог видеть только в своих снах? — Арсений также улыбается, и кладёт руку на раскрытую ладонь Шастуна.       — Я всё ещё пиздецки напуган и хочу домой, но вот тут, — Антон хлопает свободной рукой по груди, — легче. Женя водил меня в детское отделение. Арс, они же там совсем малыши ещё… Некоторые только ходить научились, а уже борются. Серьёзно, сражаются с раком, не переставая мечтать о будущем. Продолжая верить в лучшее. Тогда, наверное, нужно и мне — двадцатилетнему дядине поверить во что-то такое хотя бы немного.       Попов одними губами произносит «Вау…», мысленно отмечая, что нужно пожать руку соседу Антона.       — Ты не должен думать, что то, что ты испытываешь — пускай и не всегда хорошее, и приятное — это нечто постыдное. Но то, что ты пришёл к такому выводу — очень радует, правда. Как общее самочувствие? Доктор заходила?       — Да сойдёт. Пока всё сносно, только спать хочется немного. Ляйсан Альбертовна заходила перед химией, сказала, что капать будет часов восемь — потом мне уколют сразу противорвотное, потому что от этой химии будет штормить сто процентов.       — Я с тобой побуду прям до вечера, ты не против?       — Арс, — Антон удобнее усаживается, накрывая незанятой рукой кисть Попова, — ты единственное, что вообще помогает мне тут не загнуться. Мне нравится проводить с тобой время, даже если в это время мне капают отраву.       — А мне нравишься ты, — Арсений чмокает Шаста в щёку и принимается развлекать его разговорами. Антон от диалога в этот раз не отстаёт — смеётся, наконец-то, смеётся, сам рассказывает про Женю, какой он прикольный чувак, и что пообещал показать ему выход на крышу здесь — ночью, говорит, нереальный вид. Арсений рад, что Антон здесь не один, даже когда его нет рядом — потому что парню точно нужен был такой, как Чебатков под боком: весельчак и озорник, показывающий на собственном примере, что рак — не может изменить тебя в сущности.

***

      Первая химия прошла плохо — Арсений ушёл, точнее, его попросили покинуть больницу, так как она закрывалась, ровно в момент, когда химия докапалась. А уже через пятнадцать минут Шастун первый раз вывернул свой желудок наружу. Через час — второй. И третий был уже ночью, когда парень отчаянно пытался уснуть. Внутренности сначала болели от сжимающих спазмов, а затем начали гореть изнутри. Антон вызвал медсестру, и через десять минут градусник показывал 39,5.       Тогда парень впервые почувствовал себя будто в агонии — кости выкручивало, раздалбливало, с него сходило семь потов и любое движение приносило невыносимую боль, отзывающуюся в каждой клеточке. Тогда Антон первый раз подумал, что вот — если смерть к нему пришла, то выглядит она именно так.       Но спустя несколько уколов противорвотных, что можно было колоть Шастуну, двух инъекций жаропонижающего с обезболивающим и одного снотворного — Антон провалился в сон, надеясь, веря, что откроет глаза утром.