Глава 24.
1 ноября 2021 г., 00:02
Конец марта в Петербурге выдаётся необычайно тёплым. Прошло уже больше трёх недель с начала лечения Антона, и каждый день в течение этого времени Арсений приходит к нему ровно в девять утра, каждый раз принося с собой глазированный сырок и апельсин. Всегда по одному — чтобы не пропадали, как попросил Шастун.
Первая неделя была самой сложной морально — Попова всё ещё кидало в состояние безысходности, особенно, по приходу домой вечером, когда улыбку, что весь день Арсений держал ради Антона, приходилось снимать. Убеждать парня в том, что всё будет хорошо, когда у самого где-то внутри посеяны сомнения — трудно. Почти всё время в голове у Попова та самая злополучная таблица с прогнозом. Третья стадия. Плохой. Арс просыпался посреди ночи, тяжело дыша из-за того, что ему в очередной раз приснилось, как он приходит в больницу, открывает триста пятую палату, а кровать Антона — пустует. Мужчина в панике подбегает к медсестре, которая загробным голосом говорит всего два слова, после которых мир перестаёт существовать вообще. «Мне жаль». А затем — гортанный крик и вот историк стоит над раковиной, умываясь ледяной водой.
Арсений теперь жил в страхе. Вздрагивал от телефонных звонков — боялся увидеть определитель больницы или доктора Антона. Каждое утро первым делом заходил в диалог с парнем, чтобы посмотреть, когда тот последний раз был в сети и также из раза в раз надеялся, что сегодняшний день ещё будет их.
Попов догадывался, на что шёл, и что легко не будет никому, но, когда он впервые пришёл к Антону после его первой химии… Он увидел парня откинутым назад на почти что сидячей кровати, и Шаст сливался с цветом стен палаты — губы такие же, почти в тон кожи, а ещё потрескавшиеся и сухие. Вены на лице и руках, синевато-фиолетового оттенка, были самым ярким пятном во всей внешности Шастуна. А ведь раньше это были глаза. Парень тогда не успел криво улыбнуться, как через секунду его лицо исказилось гримасой боли, и Попов в два шага подлетел к кровати, спрашивая, что случилось. Шаст не мог и слова произнести, но мужчина каким-то образом понял — его тошнит. Арсений осторожно поднял Антона и провёл до туалета, где уже через несколько секунд слышались не слишком приятные звуки очередного приступа рвоты.
В тот момент внутри у Арса впервые что-то надкололось с громким хрустом. Парень сгибался над унитазом несколько минут — больше и рвать было нечем, в желудке только желчь осталась. Антон умылся и также, с помощью Арсения, дошёл до кровати обратно.
Первое, что он тогда сказал:
— Я не хочу, чтобы ты меня таким видел. Это противно.
Но Попову не было противно — ему было мучительно больно. Его изнутри буквально рвало на куски из-за невозможности помочь, забрать часть боли у Антона, разделяя её хотя бы на двоих. В этот момент какая-то часть Арсения раскололась, и больше никогда не будет прежней — это и было невозможным изначально — смотреть на страдания любимого человека, не в состоянии сделать ничего, кроме, как просто держать за руку и гладить по волосам.
Вторая трещина появилась, когда Попов, в очередной раз, запустив пальцы в русые кудряшки — обнаружил их часть на своих руках. Это было неделю назад, когда Антон восстанавливался после второй химии — показатели крови упали критически низко, поэтому парню необходимо было переливание, на котором он и лежал, когда Арс пришёл к нему и читал стихи Блока — Шастун как-то сказал, что ему очень нравится, когда мужчина читает что-то своим, цитата, бархатным и красивым голосом. К тому времени от прежнего Антона не осталось почти ничего — по крайней мере внешне. Он похудел до обтянутых кожей костей, от чего постоянно кутался в свои огромные толстовки, пытаясь казаться больше — но Арсений видел жутко выпирающие ключицы и впалые щёки на лице, от чего безжалостно щемило сердце. Шастун для Арса по-прежнему был красивым, просто теперь — другим.
Попов смотрел на выпавшие волосы, оставшиеся на его руке — и тогда впервые едва ли сдержал ком слёз, режущий шипами горло, в котором он застрял. Но Антон всё ещё улыбался — теперь измучено больше, нежели радостно, но улыбка всё ещё была его. И это помогало Арсению держаться. Он обещал быть сильным за двоих — значит, будет, даже если потом, дома, роняет на подушку крупные слёзы.
Арсений последний месяц живёт секундами. Каждая из них, проведённая рядом с Антоном, становилась ценнее в пять, десять раз. А всё потому, что могла быть последней. Мужчина прислушивался к сердцебиению Шастуна, когда тот засыпал — с опасением, большим страхом, что не отпускал ни на миг своих цепких, липких лап. Лишь бы билось. Лишь бы всё ещё билось. Удивительно, на самом деле, как может измениться жизнь всего в одно мгновение. Как начинаешь ценить то — что и до этого, казалось бы, берёг — с удвоенной силой, просто от осознания возможной утраты. Арсений часто рассказывал Антону о том, куда они с ним поедут, какие страны посетят и что попробуют, когда он поправится. Слово «если» в их диалогах было под запретом.
Сегодня у Антона последний день перед началом нового курса химии — если в норме анализы, конечно. И Попов решил, что перед тем, как зайти к парню — хочет поговорить с его лечащим врачом, чтобы из первых уст узнать, как вообще продвигается лечение, есть ли динамика.
— Ляйсан Альбертовна, извините, можно? — осторожно заглядывает в кабинет Попов, видя врача, рассматривающую какие-то бумаги.
— Да, заходите, — женщина откладывает работу в сторону.
— Я по поводу Антона Шастуна, хотел узнать, как продвигается лечение.
— А, да-да, я вас вспомнила, — Утяшева тактично не задаёт вопрос о том, кем приходится Арс Антону, но и так всё понимает. Не каждый будет целыми днями сидеть около онкобольного парня, читая ему стихи, трепетно поглаживая руку. — Как я могу к вам обращаться?
— Арсений.
— Хорошо, Арсений, присаживайтесь, пожалуйста, — доктор указывает на стул, и Попов, немного нервно сглотнув, садится. Обычно, когда говорят присесть — хороших новостей не сообщают.
— У Антона третья стадия заболевания, что осложняется ещё и его хроническим заболеванием, о котором, думаю, вы в курсе? — мужчина кивает. — Так вот, мы предполагали, что после первой же химии показатели крови могут упасть, и Антон в принципе довольно тяжело перенёс этот курс — ввиду Паркинсона у нас накладываются некоторые ограничения в виде применения определённых препаратов для снятия побочных эффектов, поэтому ему нужно немного больше сил, чем другим пациентам. По результатам его последних анализов — повысился уровень тромбоцитов и лейкоцитов, что уже хорошо, но лимфоциты, что являются нашей основной проблемой, снизились всего на несколько единиц — и это не слишком хороший показатель. Но в любом случае, чтобы сделать прогнозы, нам нужно закончить ещё хотя бы один курс, который мы начнём завтра, пока это позволяют анализы.
Арсению становится тошно где-то на моменте со словами «не слишком хороший показатель», а дальше голос Утяшевой проникает сквозь вакуум.
— Что будет, если второй курс не изменит ситуацию? — спрашивает Арс почти безэмоциональным голосом.
— Рано об этом говорить, но, может быть, понадобится пересадка костного мозга. Правда, это дело небыстрое — найти донора, ещё и подходящего по всем параметрам, очень непросто и, чаще всего, занимает немало времени. А его у нас и так практически нет. Но пересадка костного мозга, если тот приживётся, даёт большой процент выхода в долгую ремиссию.
— Если я стану донором?
— Мы можем проверить насколько процентов вы совместимы с Антоном, и тогда сможем занести в базу доноров, чтобы в случае чего сразу иметь вас ввиду.
Арс соглашается без раздумий. Что-угодно — анализы, пункции, хоть литры крови из него выкачайте, если это поможет Шастуну. В этот момент до сознания, наконец, доходит, что он может отдать ради Антона буквально всё, лишь бы тот продолжал быть. Арсений не может позволить себе потерять его — и он будет делать всё, что от него возможно, чтобы продолжать слышать греющий душу смех, видеть любимое лицо и ощущать тепло под боком.
Ляйсан Альбертовна рассказывает Попову о том, куда и когда нужно будет прийти, чтобы сдать анализы, через сколько будет готов результат и напоследок, почти в спину мужчине, говорит:
— Антону с вами очень повезло.
Арс улыбается себе под нос, думая, что ему повезло с Шастуном ничуть не меньше.
Мужчина уверенно двигается по уже выученному наизусть маршруту к палате парня, уже заранее, как ритуалом, настраивая себя на то, что всё будет хорошо. И этот день всё ещё их.
Дверь открывается с небольшим скрипом, и первое, что замечает историк — Антон сидит в капюшоне, натянутым максимально низко, чтобы закрывал почти глаза. Но этот маневр не скрывает от Попова отсутствие кудрявой чёлки. Ещё одна трещина, очередная рана, нанесённая изнутри без ножа. Ноги слегка становятся ватными, и держать улыбку практически невыносимо. Шастун Арсению напоминал воплощение раннего лета — своими зелёными яркими глазами, которые сравнимы с листвой, что в начале июня всё ещё сочная, не выгоревшая; своей улыбкой — ласкающие лучи солнца, способные отогреть не только снаружи; своими невероятно мягкими кудряшками, в которых так было приятно прятать пальцы — щекочущую высокую траву в полях, на которых так классно завалиться, просто глядя вверх на облака. А теперь глаза — померкли, становясь по оттенкам почти что серыми, улыбка — всё такая же широкая и искренняя, но до невозможности уставшая, а кудрей больше нет.
— Привет, — говорит Арс, присаживаясь на этот раз сразу на кровать к Антону.
Парень отрывается от книги, что читал, на знакомый голос, и растягивает исхудавшее лицо в улыбке, тут же тянется руками к Попову, чтобы получить свои заслуженные объятия.
— Привет, Арс. Я скучал, — он говорит тихо, в плечо мужчины.
— Я тоже, — также честно признаётся Арсений. Плевать, что они не виделись всего лишь чуть более двенадцати часов — им друг друга всегда будет мало.
— А я тут, это, имидж сменил, — Шаст отстраняется ненамного, стягивая рукой капюшон, под которым лысина. — Волосы начали выпадать клочками, Женя помог постричься ночью. В голову дует, конечно, но зато у меня череп какой ровный, а! — Антон всё ещё пытается шутить, даже над тем, что ещё ночью заставляло его сдерживать комки слёз. Не потому, что он так сильно дорожил волосами и чёлочным приколом, а потому что понимал, что может больше себя никогда не увидеть с ним.
— Слушай, действительно ровный, — поддерживает Арсений, проводя рукой по голове. — И гладенький, — он улыбается.
— Могу пародировать Волан-де-морта, — Шастун прокашливается и набирает больше воздуха в лёгкие. — Гарри Поттер! Мальчик, который выжил, пришёл умереть… Авада Кедавра! — у Антона так хорошо получается пародировать сиплый голос тёмного мага, что Арсу не остаётся ничего, кроме, как похлопать, широко улыбаясь.
— Браво, браво! Оскара, внесите Оскара!
Шаст «кланяется» головой, приложив руку к груди.
— Спасибо, я польщён. Кстати, ты почему молчишь, что у тебя завтра праздник?
— Что? Какой?
— День Рождения, дурашка!
Чёрт. Кажется, Попов серьёзно забыл о том, что ему завтра исполняется двадцать девять. Забыть напрочь о собственном дне рождение — что ещё стоит сказать о степени нервозности Арсения? На самом деле, мужчина не очень-то и любил этот день — ну родился, и родился, постарел на год, прикольно, и чё? К тому же, он привык, что кроме Серёжи и ещё пары коллег его никто и не поздравляет обычно, а отмечать этот день для Арса только пустая трата денег.
— Точно-о-о… Спасибо, что напомнил. Обязательно куплю в Пятерочке кекс и задую свечку в честь своего старения.
— Господи, Арс, не говори таких ужасов! У меня завтра химия с восьми до двух, а потом — приходи, тебя ждёт подарок, — Антон снова немного усмехается своими бледными губами, и откидывается на спинку кровати — даже положение сидя для него трудность.
— Эй, я приду к восьми всё равно. И подарок я уже получил — на все праздники вперёд.
— Упёртый какой, а, — Шаст улыбается.
— У меня есть отличный пример.
***
— Антох, ты сегодня как? Будешь вишневый пирожок? Мне мама передала, он просто отпадный! — Чебатков сидел на своей кровати, будучи повёрнутым в сторону Шастуна, что был больше похож на зомби, нежели на живого человека. Парень поворачивает голову, прилагая для этого все усилия. — Не, Жень, спасибо, я боюсь блевану, если хотя бы представлю что-то из съедобного в голове. — Понимаю. Совсем дерьмово? — Терпимо, — враньё. На самом деле, было совсем нетерпимо. Было невыносимо больно во всём теле сразу — Антон даже не подозревал, что так много внутренних органов может болеть. Тошнота почти не проходила, сколько бы Шастун не сгибался над тазиком или туалетом — легче не становилось. Когда до начала лечения ему казалось, что сил нет — ему казалось, потому что по-настоящему, их нет вот сейчас, когда поднятие руки вмиг вызывает отдышку и тахикардию. Ему объяснили, что это последствия химии и практически нулевых показателей эритроцитов, гемоглобина и лейкоцитов. У Антона почти не осталось иммунитета и не было клеток, чтобы бороться с основным врагом, и, конечно, Шастун знал, что это значило. Что его шансы, до тех пор, пока в крови не восстановятся все нужные кровяные тельца, ровно пятьдесят на пятьдесят. Он может закрыть глаза, потому что сонливость побеждала в схватке с бодрстванием, и больше их не открыть — это чистой воды русская рулетка, в которой, пока что, преимущество было за Антоном. Это был всего первый курс химии, после которого Шаст висел на тонкой леске, удерживаемой ещё только какими-то запасами внутренних сил, неясно откуда взявшихся, на самом деле, но Антон был благодарен за это, и Арсению с Женей. Конечно, он созванивался и списывался с друзьями и мамой, когда было хотя бы немного сил шевелить языком — парень невероятно сильно скучал по всем, ощущая внутри неприятную тоску по прошедшим дням, когда всё было ещё хорошо. Чебатков, внезапно, стал очень близким другом для Антона в такие недолгие, казалось бы, сроки. Но время же — относительно, особенно, когда ты не можешь позволить себе строить планы на следующий день. А когда вас объединяет общая беда, то чувство, что вы друг друга знаете всю жизнь, приходит почти сразу. Так было и с Женей, который каждый день добавлял Антону красок в его монохромную жизнь, приправленную всеми побочными эффектами лечения. Они вдвоём, пока Шаста ещё окончательно не скосило, любили подниматься на технический этаж, с которого был выход на крышу, и сидеть там на подоконнике у большого окна — в палате было такое же, но на техническом этаже была какая-то своя атмосфера и нереальный вид на ночной Петербург. Парни засиживались там по несколько часов, рассказывая о своих жизнях до рака, делясь тем, какими они были там, за пределами больницы, когда жили обычной жизнью, как у всех. Чебатков однажды сказал Антону, что люди делают каждый день одно и то же: походы на работу, учёбу, планируют свою жизнь куда-то там, в перспективе, ставя себе цели, ради которых и пашут целыми днями, но в это время абсолютно забывают видеть жизнь вокруг. И, получается, то, что кому-то уже в горле сидит — теперь является тем, о чём парни, да и все онкобольные, могут пока только мечтать. Антон сразу понял, что и сам таким был — его тяготил университет, учёба, непонятные перспективы в будущем. Он так часто злился на себя, на людей вокруг, на обстоятельства, думал о том, как ему сделать свою жизнь в будущем такой, как хочет и злился за то, что не понимает. А теперь понял: он гнался за чем-то незримым, в то время, как в действительности ему нужно было попробовать обращать внимание на что-то хорошее вокруг: на вкус кофе по утрам, запоминать звонкий смех мамы и её счастливые глаза, ощущать солнце на лице, а не щуриться от него. Ему так долго было дерьмово морально, что теперь, когда плохо стало физически — в голове что-то щёлкнуло, заставляя всё становится по правильным местам. Женя взял с Антона обещание, что когда они отсюда выйдут, то обязательно сыграют вместе в футбол. А ещё, что Шастун попробует себя в юморе, потому что Чебатков клялся — чувство юмора у парня «просто заебись!». Рядом с Женей Шаст чувствовал, что его понимают и с этим рыжим пареньком всё казалось чуточку легче, за что Антон, не уставая, говорил «спасибо». Но Арсению, который приходил к нему каждый день, не забывая приносить с собой какие-то гостинцы — и неважно, был у Антона аппетит или нет, — Шастун был благодарен больше всего. Ему правда не думалось никогда, что кто-то сможет вот так сидеть с ним у койки целыми днями, гладить по руке, целовать в щёки, кончик носа — где родинка, макушку, губы, читать стихи известных поэтов и различные рассказы лишь потому, что Антон всего раз упомянул, как ему нравится голос Арса и что тот его успокаивает; не думал, что даже после того, как увидят его блюющим, корчащимся от боли и ломоты — не бросят, более того — будут продолжать смотреть так, будто он всё ещё самое прекрасное, что есть в этом мире; всё ещё будут заставлять плескаться в волнах нежности, расплёскивающимся в голубых водах глаз; и, всё-таки, будут крепко держать за руку, делясь частью своей любви, что непременно добавляла сил для борьбы. Антон не мог и представить, что может заслуживать и получать всё то, что даёт ему Арсений. Но вот он рядом — каждый день приходит, продолжает не просто быть частью жизни Шастуна, а прямо вливается в неё, проживая с парнем взлёты и падения в одночасье. Арс старается не показывать Шасту, как ему самому бывает тяжело — Антон и сам понимает, какого это — видеть его таким, ведь сам себя в зеркале уже не узнает. Но у Попова видит всё: и мешки под глазами, и лопнувшие капилляры, и страх, иногда невольно мелькающий на лице, и, конечно, беспокойство, которое никогда не уходит. Но Арсений продолжает улыбаться, крепко обнимать Шастуна и не устаёт повторять, что они справятся. И если возможность провести всю жизнь рядом с этим человеком — это награда за победу над раком, то Антон готов первым в мире прыгнуть выше своей головы. После переливания крови — стало получше. Не сказать, что сил побольше прибавилось, но достаточно для того, чтобы говорить больше, чем слова «да» и «нет» на вопросы врача о самочувствии. В тот же день Антон узнал, что у Арсения, оказывается, день рождения через несколько дней. — Бля, Жень, думаешь — это нормальный подарок? — Шаст всё ещё немного сомневался, не зная, понравится ли историку такое вообще. — Ша-а-аст, харе тянуть резину, заказывай. Я уверен, он оценит, — Чебатков уже полчаса убеждал Антона, что выбранный им подарок Арсению — крутой. Чебатков почти сразу догадался, что Попов — не просто друг, приходящий навестить Шастуна, но гомофобии в нём было меньше нуля, так что тот только улыбнулся загадочно, говоря, что рад, что у Антона есть рядом такой человек. — Ладно, всё! — парень нажимает на кнопку «оформить заказ» — и деваться некуда. — Вот и молодец! — хватил Женя друга, откусывая зелёное яблоко с характерным хрустом. — Бля, меня сейчас вывернет от этого звука, — и Антон даже не шутит. — Соррян, я поем в коридоре, — Чебатков понимающе откладывает фрукт в сторону. — А ты чё делаешь? Шастун достал откуда-то из тумбочки листок с ручкой, принимаясь что-то на нём выводить своим аккуратным почерком. — Записку пишу. — Надеюсь, не предсмертную? А то мне придётся выкинуть её в окно. Антон улыбается. — Точно не предсмертную.***
В ночь на двадцатое марта раздаётся звонок на телефон Арсения, от которого мужчина мгновенно просыпается, нажимая на зелёную кнопку. — Арсений Сергеевич? — Да, это я. — Вас беспокоят с больницы Пирогова. Вы указаны, как ближайший человек, которому стоит позвонить в случае, если что-то случится с Шастуном Антоном Андреевичем. Он в реанимации. Телефон выскальзывает сам, а внутри всё обрывается, громко падая, раздавливая всё на своём пути. Арсений ощущает сильнейший приступ дереализации — вокруг всё кажется ненастоящим, картонным и все эти декорации вокруг в миг рушатся, опадая на пол, поднимают за собой облако густой пыли. Мужчина не помнит, как добирается до больницы, влетает через пост. Он не замечает, что одет в пижамные штаны и домашнюю футболку — глубоко похуй на это. Не понимает, в какой момент начинают литься слёзы по щекам, загораживая и без того плохо видимые ориентиры. Быть готовым к потере, даже если ты на протяжении долгого времени будешь себе напоминать о такой вероятности, — невозможно. — Мужчина, мужчина! Вы кто и куда рветесь? — его тормозит хрупкая девушка в белом халате уже в отделении. Попов не спешит отвечать, ему нужно увидеть Антона. Прикоснуться к нему. Положить голову на грудь и услышать стук сердца. — Мужчина! — медсестре приходится повысить тон, чтобы её услышали. — Шастун. Антон Шастун. Что с ним? — Арс тратит на эти слова все свои усилия. — Он в реанимации. Угроза уже миновала, но за ним будут наблюдать минимум до утра. У парня была тампонада сердца, пришлось откачать почти литр крови из предсердной сумки. Сейчас он спит, всё в порядке. Пожалуйста, езжайте домой, вам позвонят, когда к нему будет можно. — Я не могу. Не могу уехать, мне… Можно мне подождать здесь? Наверное, Арсений ещё не выглядел так жалко, потому что девушка смотрит на него, как на брошенного щенка на улице. Ещё бы: заплаканные глаза, растрёпанные волосы и пижама под пальто. — Можете прилечь в медсестринской, я разбужу вас, когда Антона привезут. Обещаю. Попов не в силах отказываться, только благодарно кивает и следует за медсестрой. К удивлению, едва голова касается дивана — мужчина проваливается в сон. Девушка разбудила Арсения около шести утра, разрешив ненадолго зайти в палату к ещё спящему Антону. Не будить, конечно, просто посмотреть, убедиться, что жив. Он лежал с кислородной маской на лице и проводками ЭКГ на груди, что записывали состояние сердца, выражаясь в пиках на мониторе. Бьётся. Сердце ещё бьется, и грудная клетка вздымается. Арсений присаживается тихо на стул, стараясь не разбудить и соседа Шастуна, упирается взглядом в лицо парня. Всё ещё бледное, худое, немного осунувшееся, и в сердце взметается очередной кинжал — попадет прямо в середину, заставляя мужчину вздрогнуть от пронзившей боли. Он мог его потерять сегодня. Мог лишиться своего солнца, навсегда оставаясь во мраке. Плакать не хотелось, хотелось орать от беспомощности. Кричать, надрывая глотку до хрипа, чтобы в округе разлетелись все птицы. Хотелось бить себя в грудь, чтобы заглушить хотя бы на секунду разрывающееся в агонии сердце. Внезапно кто-то осторожно трогает Попова за плечо, заставляя развернуться. Перед ним стоит Женя, протягивая небольшую коробочку. — Извини, что испугал. Антон очень просил передать тебе это, если приедешь, — Арсений недоумённо моргает, но забирает подарок из рук Чебаткова. — С ним всё хорошо будет. Он выкарабкается, сможет, — говорит парень, уже глядя на Шастуна, непонятно кого стараясь успокоить. — Спасибо, Жень, — отвечает Арс. Попов выходит из палаты через пару минут, присаживаясь на диван возле входа в отделение, открывая коробку. Там лежит небольшой черный мешочек, из которого выпадает кольцо — квадратная печатка с символом солнца посередине. Под ним — белый листок, который мужчина разворачивает очень быстро.«С Днём Рождения, Арс! Я долго думал, стоит ли дарить тебе именно кольцо, потому что, вообще-то, не хотел повторяться, но, увидев его, я сразу подумал о тебе, и, надеюсь, тебе понравится. (Женя убеждал меня очень долго, так что, если что, вопросы к нему!). Мне хотелось подарить что-то на память — в последнее время, я понял, как она важна. Прости, что не так оригинально, как хотелось бы — я правда хотел устроить для тебя большее, но в вынужденных обстоятельствах получается только так. Мне хочется пожелать тебе всего мира, потому что именно этого ты и заслуживаешь. Ты — свет моей души, Арс, который появился как нельзя вовремя. Я не знаю, как сложится наша судьба дальше, но я точно уверен, что даже если ты не сможешь быть со мной до конца своей жизни, то я буду с тобой до конца своей. Я хочу попросить тебя только об одном: пожалуйста, никогда не переставай светить. Что бы не случилось. Я люблю тебя. ХХ Антон Ш.»
Арсений прижал к себе лист, тихо говоря под нос: — Я тебя тоже, — и надевает кольцо на безымянный палец левой руки.
