Последний курс

      Прошёл почти месяц с дня, когда жизнь Антона висела на самом тонком волоске. Сам парень тогда практически ничего не понял — в один момент острая, пекущая боль за грудиной, а через секунду — невозможность вдохнуть. В легкие будто залили цемент, и сделать вдох не представлялось реальным. Шаст размахивал руками, чтобы нажать на грёбаную красную кнопку вызова медсестры. Когда потерял сознание он не помнит. Только неразборчивые крики из голосов медперсонала, а затем — тьма. Он очнулся только к ночи двадцатого числа — пытаясь ущипнуть самого себя, чтобы проверить — умер или ещё есть шанс.       Рядом был Женя, который так широко тогда улыбнулся, что Антон запомнил именно эту улыбку — такую радостную, которой никогда не видел от друга, несмотря на то, что проще было посчитать, сколько часов в сутки Чебатков не улыбался. Он всё рассказал: и про Арсения, и про подарок, который передал.       Шастун одними губами, под кислородной маской, сказал: «Спасибо», а затем его снова затянуло в сон для восполнения сил.       Сейчас на дворе расцветал апрель. У Антона начинался третий курс химии — второй закончился с неделю назад, и прошёл с одним отличием от первого — не потребовалось переливания крови, потому что показатели хоть и упали, но не так критично. Шаст был рад таким обстоятельствам, если бы вчера к нему не зашла Ляйсан Альбертовна. Женщина присела на кровать к Антону, внимательно глядя на него.       — Как самочувствие?       — Относительно неплохо. Даже не тошнит почти.       Доктор опустила голову вниз, и Антон заметил, как поджала губы. Женщина не выглядела так, будто пришла сообщить парню об улучшении его дел, а в онкологии — Шастун уже знал — есть только два вида новостей.       — Насколько всё плохо? — спрашивает первым Антон, лишая Утяшеву нужды озвучивать фразу о том, что действительно всё не так радужно, как хотелось бы.       — Ты реагируешь на химию, Антон. Лимфоциты действительно уменьшаются, но… Слишком медленно. Особенно учитывая то, как стремительно падают другие показатели — это не слишком хороший ответ организма. Мы, как и было изначально по плану, начнём давать тебе таргетные препараты, чтобы посмотреть реакцию на них. Если она будет отсутствовать… Остаётся только вариант с пересадкой костного мозга.       — Но искать донора долго, я знаю, — Шаст зеркалит жест с поджатием губ. — Сколько времени у меня есть?       — Донор есть, Антон. Если тебе понадобится пересадка — твоим донором станет Арсений. Он не говорил тебе, что сдавал тест? — Шастун отрицательно качает головой. — Он прошёл его ещё после твоего первого курса, на всякий случай. Вы совместимы на 89% — это очень хороший результат, редко, когда удаётся найти человека с подходящими клетками хотя бы на 60%. Но, по правде, времени у нас действительно не так много. Если рак пустит метастазы дальше… — Ляйсан Альбертовна не договаривает, вместо этого вздыхая. Антон всё понимает.       — Сколько у меня времени? — вновь повторяет Шаст.       — От трёх месяцев до полугода, — стараясь скрыть эмоции в голосе отвечает доктор.       Антон замирает. Три месяца. Даже полгода — ничтожно мало. Это абсолютно ничего, учитывая, что их он проведёт в стенах больницы. Услышать свои сроки — это странно. Шастуна это даже почти не пугает — он принял факт своей болезни почти как пару месяцев. Это всё ещё дерьмово, он всё ещё не хочет умирать, но он — не боится. Он знает, что если это должно случится, то никто не в силах на это повлиять. Антон не сдаётся, нет. Антон принимает.       Парень переживает даже ни сколько за себя, сколько за маму. Арса. Друзей. Какого будет им, если он умрёт? Разлагающее тело в земле вряд ли уже будет что-то беспокоить, но людей, что разделяли с тобой горе и радость, минуты злости и возмущения, твои падения, и состояние наибольшего вознесения — твоя смерть случится именно с ними.       Шаст решает для себя, что, если таргеты не сработают — он откажется от лечения, чтобы провести последние месяцы так, как хочет сам. С теми, с кем хочет. Там, где хочет. Потому что он, кажется, заслужил несколько счастливых дней хотя бы на закате своей жизни.       Антон думал, как правильно спросить у Арса, который пришёл сегодня, почему тот не сказал о донорстве. Решил, как обычно: напрямую.       — Арс, а ты почему не сказал, что сдавал анализ на совместимость твоих клеток с моими ради донорства костного мозга?       Мужчина отрывает глаза от книги по истории, что читал Антону по его же просьбе, пересекаясь с пристальным взглядом Шастуна.       — Ну… Я забыл? Мне пришлось сдавать его почти сразу после того, как ты в реанимацию попал, так что там, как в тумане, честно говоря. Я даже забыл результаты узнать… А откуда ты вообще знаешь? — доходит до мужчины, что об этом было известно только ему и Утяшевой.       — Ляйсан Альбертовна вчера сказала. Мы, кстати, подходим на 89%. Больше, чем по гороскопу, — улыбается Шастун.       — Ого, так много? Это же отлично. Так, стоп. Она говорила с тобой о пересадке?       Антон тяжело вздыхает, понимая, что ему сейчас нужно сказать Арсению то, что сам услышал только вчера. Сказать, что шансов стало меньше. Что может не дожить до годовщины их отношений, и даже знакомства. Парень протягивает свои костлявые руки к Арсу, беря его ладони в свои, пальцем ощущая на левой руке свой подарок.       — Ты только раньше времени не паникуй, окей? Она сказала, что по анализам стало хуже — химия даёт реакцию, но недостаточную. Мне добавят таргеты, но, если не сработают и они — только пересадка, на которую может попросту не хватить времени, потому что метастазы, скорей всего, пойдут раньше. С ними прогнозы плохие, — Шаст старается говорить спокойно, чтобы не передавать Арсу тревогу. Ему и без того невыносимо почти каждый раз видеть в голубых глазах плотный комок беспокойства и нервозности. Даже сейчас парень ощущал, как у Попова подрагивают руки.       — Сколько? Я должен знать, Антон. Пожалуйста.       — От трёх до полугода, — Шастун не выдерживает, опускает взгляд, но руки Арсения сжимает также крепко.       Они оба были эпицентрами боли друг друга, ровно, как и любви. У них внутри уже столько ран, столько обломков от крушений собственных чувств и эмоций, что, если бы кто-то рискнул заглянуть в это кровавое месиво — с высокой долей риска сошёл бы с ума. Потому что люди не способны быть настолько распотрошенными и выгоревшими изнутри, но всё равно продолжать бороться. Силы, кажется, уже давно должы были иссякнуть, как и ресурсы, что их подпитывали, но их любовь превосходила весь мир. Потому что была ярче звёзд и сильнее любой преграды.       Если бы можно было показать душу — то у этих двоих, она вся была бы в мелких порезах, что никогда не заживают и постоянно саднят, но, если присмотреться — всё ещё была цела.

***

      — Блять, Макар, я сейчас эти шары вокруг твоей шеи замотаю, прекрати тыкать ними мне в лицо! — шёпотом орал Позов, пока они втроём стояли в неудобном лифте, что вёз их на третий этаж клиники им. Н. И. Пирогова. Сегодня девятнадцатое апреля — их любимому Шастунишке исполняется двадцать один, и, естественно, они не могли не приехать. То есть, конечно, проведать друга они бы припёрлись в любом случае, но можно совместить приятное с полезным. К тому же, Арсений настаивал на том, чтобы они приехали именно сегодня — Шасту не хватало позитивных эмоций, хотя он всё равно держался стойко. Химия изрядно и стабильно выдавливала силы, а таргеты добавляли новых побочек в виде частого жара, и периодических приступов тахикардии.       — Дима, есть риск, что ты сейчас отправишься на первый этаж — я видел там травматологическое отделение.       — А ну завалились оба! — гаркнула Оксана. — Ещё слово — и я пойду к Антону одна.       Парни тут же стушевались под строгим взглядом Оксаны и действительно притихли. Возле отделения их уже ждал Арсений, держа в руках большую коробку.       — Привет, — он здоровается сразу со всеми.       — Здарова! — от Макара, который пожимает руку мужчине.       — Здрасьте, — Позов повторяет.       — Привет, — улыбчиво машет Оксана.       — Пойдём, именинник заждался.       Они проходят к палате, встречая по дороге Женю, который сразу же соглашается вклиниться в их сюрприз пятым, придерживая за спиной свой подарок. Первый в палату заходит как раз Чебатков, и поздравляет Антона каким-то собственно придуманным стишком, вручая футбольный мяч.       — Это для нашей игры в футбол, как и договаривались, — парень подмигивает, и осторожно обнимает Антона.       — Спасибо, Жень, я сохраню точно.       И пока Шастун занят рассматриванием мяча — в палату уже вваливаются друзья и Арсений, ожидая, пока парень заметит их присутствие. Антон поднимает глаза на секунду, тут же отводя их обратно, а затем закрывает рот ладонями, пока лицо вытягивается от удивления.       — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!! — орут все хором, и ребята кидаются обнимать друга, кидая воздушные шарики где-то у входа, рядом с Арсением, что всё снимает на телефон одной рукой.       Антон начинает хохотать слегка истерически, не понимая — снится ли ему, либо у него в палате сейчас действительно Оксана, Макар и Димка, которых он последние месяца видел лишь по телефону и на аватарках в ВК. На глазах появляются слёзы — впервые за долгое время от переполняющего счастья. Сейчас у Шастуна такой выброс эндрофина, серотонина и дофамина, что, кажется, их количеством можно было бы залечить и Паркинсона, и рак, и проблемы с сердцем — он до безумия скучал по этим крепким объятиям Оксаны, поцелуям в щеку и кряхтение о том, как он сильно исхудал, господибоже, я тебя откормлю; по довольному, широко улыбающемуся лицу Макара и его приколам; по Позу с его подъебами и обещаниями прибить Шаста, если он надумает сдаться.       — Ахуеть, боже, ахуеть… — не унимался Антон, щипая себя за руки и всё ещё улыбаясь, как полный дурачок. Он мог ожидать, чего угодно, но не такого сюрприза.       — Шаст, если бы мы могли, то, конечно, подарили бы тебе новый, здоровый организм, без всякой дряни, но решили, что в таком случае подарим деньгами, чтобы ты купил то, что тебя точно порадует. Ну и ещё… Арсений Сергеевич, просим, — Дима пропускает вперёд Попова с его большой коробкой, которую он ставит на кровать.       — Антон, мне много чего есть тебе сказать, хоть и всё из этого — ты знаешь сам. Этот подарок для тебя, в первую очередь, но, честно говоря, я считаю его немного общим, потому что… Сам поймёшь. Открывай, — историк ставит коробку перед парнем и тот глядя на мужчину взглядом с вопросом: «Ты что задумал, Попов?», поправляет шапку на лысой голове и с замиранием сердца открывает подарок.       В следующую секунду Шаст прячет лицо в ладонях, слыша тихое скуление рядом. Парень находит в себе силы протянуть руки к коробке и достать оттуда маленького щенка ретривера, который смотрит на Антона своими глазами-бусинками и тихонько тявкает.       — Мармеладка-а-а-а, — тянет Антон, прижимая к себе маленький комочек, что уже ластиться к своему хозяину. — Вы, нахрен, сумасшедшие, — у Шаста из глаз всё выделяется влага и скапливается их в уголках из-за широкой улыбки, которую парень не может убрать со своего лица. Да и зачем?       Арсений делает пару снимков, как Шастун голову склоняет к питомцу, что-то уже бурча собаке на ухо.       — А где она жить будет пока я, ну… — внезапно доходит до Антона.       — У меня, — откликается Оксана. — Я заберу к себе, и обещаю вернуть в целости и сохранности сразу, как тебя отпустят.       — Я вас люблю, — Шаст осматривает лица каждого в палате. С кем-то из этих людей он знаком почти всю жизнь, с кем-то — совсем недавно, но по ощущениям каждый из них был рядом всегда. В этой жизни, и других тоже.       Говорят, что подобное притягивает подобное. Если это правда, то, думает Антон, он, походу, самый ахуенный человек на свете, потому что вокруг него собрались только лучшие люди, которых он трепетно любит — каждого по-разному, но пиздецки сильно.       Чуть позже Антон замечает небольшую записку, что также лежала в коробке из которой он достал Мармеладку. Он разворачивает её в момент, пока все присутствующие в палате сами что-то увлечённо обсуждают.

«С твоим Днём Рождения, солнце! Ты знаешь, что я не умею красиво говорить — у меня получается только читать чьи-то красивые слова, но мне бы всё равно хотелось сказать, насколько ты невероятный. Серьёзно, Антон, ты даже не подозреваешь, как много в тебе всего. И если бы ты мог посмотреть на себя моими глазами, то сразу бы понял, что не влюбиться в тебя у меня не было ни единого шанса. Я желаю тебе только больше здоровья, потому что всё остальное в тебе и так уже есть. Ты, главное, продолжай быть собой, согревая холодные воды в моём океане, а со всем остальным я помогу. Всегда. С самой большой любовью, твой Арс. Х»

      Свой двадцать первый день рождения Шастун проводит в состоянии полного счастья, что граничит с какой-то эйфорией — ему приносят даже шоколадно-вишневый торт со свечами, задувая которые он загадывает всего одно, самое заветное желание — чтобы у него было больше времени, которое он мог разделять с теми, кто этого заслуживает. Потому что к двадцати одному Антон понимает, что самая ценная валюта — это время. И тратить её нужно только на то, что заставляет тебя испытывать подобные эмоции.

***

      — Красиво там сейчас, — говорит Женя, сидя на их любимом с Шастуном подоконнике на техническом этаже.       Антон смотрит на цветущие деревья внизу, видя, как люди уже поснимали шапки, перешли на легкие пальто и ветровки. Весна в Петербурге выглядит не менее красиво, чем зима — это факт. Но судить парень может только по видам в окнах.       — Очень, — Шаст откусывает вишнёвый пирожок, который дал Чебатков. У Антона появился аппетит — небольшой, но, когда ты ощущаешь по отношению к еде что-то, кроме отвращения — уже радует. — Тебе сказали, когда выпишут?       — Нет ещё. Знаешь, Антох, я вот рад, конечно, что меня домой отпускают, что выйду отсюда впервые за почти девять месяцев, воздуха вдохну — полные лёгкие, пойду гулять по Невскому — просто так, ходить, рассматривать птичек и людей вокруг. Но мне сейчас почти также страшно, как было, когда я сюда приехал в первый раз. Ты привыкаешь к условиям, в которые тебя помещают, в любом случае — какими бы отвратными они не были. Вот так и я — привык к больницам, капельницам, лысым людям вокруг, медсестрам, что орут на меня. Я видел здесь смерть, Шаст. Она дышала мне в ухо, она забирала знакомых мне людей — и я всё видел своими глазами. И теперь вернуться в тот мир, в котором я раньше был другим Женей — трудно. Страшно. А вдруг меня не примут? — наверное, впервые за месяцы дружбы с Чебатковым Антон видел его настолько серьёзным и загруженным. Не то, что Шастун думал, что Женя носит маски весельчака — нет, он и правда такой, но редко, когда даёт себе возможность подумать о чём-то важном вот так, не прикрываясь шутками.       — Женёк, ну ты чего? Слушай, я не знал тебя до болезни, но тот Женя, которого я встретил здесь — абсолютно уникальный и необыкновенный. Женя, который может потащить меня в столовую в девять вечера тырить запеканку, который устраивает стенд-ап концерты в холле отделения, заставляя хохотать всех пациентов и персонал; Женя, который обязательно подаст тебе тазик для блевотни или вишнёвый пирожок. Женя, который видел всё, и всё равно сохранил в себе человека. Этот Женя не может не понравится кому-то, — Шаст хлопает друга по плечу, поддерживающе улыбаясь. — А если и не понравится, то пошли они нахуй — жаль их вкус!       Чебатков смеётся, закидывая голову назад, заражая смехом и Антона.       — Шастун, я тебя обожаю. Спасибо тебе. Вообще за всё, — парень обнимает Шаста, прихлопывая по спине и утыкаясь лицом в плечо. Прощаться — тяжело, но оба надеются, что это ненадолго.       У Антона ответ на таргетную терапию, пока что, хороший, чему он радуется тихонько, не крича об этом вокруг, потому что знает, как быстро может измениться ситуация — организм в любой момент может забастовать и выдать очередную порцию новых осложнений. Поэтому Шастун просто скрещивает пальцы мысленно, настраивая себя на следующий курс химии, что в реакции с таргетами, надеется, даст максимально положительный ответ.       Женя должен уехать завтра-послезавтра, его отпускают, потому что опухоль не растёт, по результатам компьютерной томографии даже почти не «светится», что означает её практически полную неактивность. Держать его в стационаре больше не имеет смысла — лучевая терапия окончена, а наблюдать опухоль нужно раз в месяц, просто приезжая на исследования. Антон рад за него — правда, Чебатков сполна заслужил этой частичной ремиссии, и Шаст всегда, всегда будет до глубины души и сердца благодарен за то, что именно Женя оказался его соседом, что именно он показал Шастуну, что рак — не сраный приговор, даже если внутри всё говорит об обратном. Потому что, если бы не Чебатков — парень бы пошёл на эмоциональное и моральное дно, даже не пытаясь всплыть. И Антон рад, что у него теперь есть шанс на счастливую, полную своих приключений жизнь.

***

      Сердце Жени остановилось в ту же ночь — пятого мая в двенадцать сорок три. Острый инфаркт миокарда. Антон ещё никогда не ощущал какого это — терять близких. Понимать, что ещё сегодня утром вы сидели на вашем месте, обсуждая жизнь там, вне больничных стен, жуя пирожки; ещё пару часов назад слышал голос друга, ощущал тепло его рук во время традиционного рукопожатия перед сном, а теперь — его нет. Человека больше не существует в этом мире, и это произошло за несколько минут.       Шастун не успевает понять, что происходит, когда Чебатков начинает задыхаться, со всей дури вжимая красную кнопку вызова, когда в палату влетают врачи и медсестры со шприцами и дефибрилляторами. Громкие крики: «Разряд!», что для Антона звучали словно через толщу воды; он остолбенелыми глазами смотрел на вздымающее от разрядов тока тело Жени, всё ещё не понимая. Даже, когда прозвучал пронзительный писк на приборах, а какофония голосов затихла, погружая палату в полную тишину на несколько секунд — пока дежурный доктор не озвучил, словно робот: «Реанимация окончена. Время смерти — двенадцать сорок три». И когда тело Жени накрыли белой простыней, перекладывая его на кушетку, чтобы увезти из палаты. Антон всё сидел в одной позе, поджав колени поближе к себе, и не шевелился.       Ему, кажется, вскоре вкололи снотворное с успокоительным, от чего он быстро провалился в сон без сновидений.       Похороны были назначены на седьмое мая, и Антон чуть ли не у ног Ляйсан Альбертовны валялся, упрашивая отпустить его туда хотя бы на саму процессию. Женщина сдалась с третьего раза, когда решила посмотреть в глаза Шастуну. Она взяла с парня обещание не снимать с лица медицинскую маску и находиться чуть поодаль от всей толпы, чтобы минимизировать риски подхватить какую-то инфекцию или вирус, что с ослабленным после химии иммунитетом Антона, могло запросто его убить. Он торжественно поклялся выполнить все инструкции.       С самого утра над Питером нависали низкие грозовые тучи, периодически издавая звуки раскатистого грома. Арсений помогал Антону надеть его выпускной костюм чёрного цвета, и белую рубашку, которую сам застёгивал на парне абсолютно молча. Шастун самостоятельно рассказал обо всём мужчине, всё ещё оставаясь спокойным. За всё время у парня не было ни истерики, ни даже одной слезинки, за что, по-честному, уже становилось стыдно — умер его близкий друг, а он не может даже скорбеть по нормальному.       Начало церемонии было назначено на одиннадцать утра, и Арсений с Антоном приехали ровно без десяти, когда вокруг уже собрались родственники и друзья Жени. Людей было немного — человек пятнадцать от силы, никто тяжело не заходился в рыданиях, по крайней мере — пока что. Шастун не понимает, что сейчас впервые за долгие недели вдыхает свежий воздух не через приоткрытое окно, а прям на улице — и забывается то, как сильно он этого хотел, ждал своего первого выхода за пределы клиники, потому что если повод для этого — похороны его друга, то лучше бы он продолжал лежать в своей палате.       Антон сидел на инвалидном кресле, потому что сил выстоять у него не было — и если бы в обычный день Шастун точно взбунтовался, и как бы хреново не было, пошёл на своих двух, то сегодня даже рот не открыл, когда Попов закатил кресло в палату. Парень просто поправил чёрную шапку на голове, надел маску на лицо, одёрнул пиджак и сел в кресло, позволяя Арсу катить его.       Они остановились немного дальше от общей толпы — как и было сказано доктором. Попов молчал — знал, что нет того, что он бы мог сказать сейчас Антону, и это не выглядело, как провальная попытка поддержать, потому что ему и самому было паршиво на душе. Конечно, с Чебатковым они не общались и на треть также близко, как Антон, но мужчина знал Женю, как очень приятного и сильного молодого человека, что был для его парня поддержкой и хорошим другом, за что Арсений был бесконечно благодарен.       Люди стали собираться у вырытой ямы, и через пару минут занесли гроб — открытый. Женя был одет в смокинг, и выглядел так, будто просто спал — выдавало ложность этого только цвет кожи с оттенком синевы. Антон смотрел на друга, который больше не откроет глаза, не будет чавкать яблоками над ухом, чью улыбку — которую до сих пор Шастун помнит так ярко, что может буквально увидеть перед собой — больше не увидит. Они не сыграют в футбол мячом, что Чебатков преподнёс в подарок. Антон не будет заливаться смехом на его стенд-ап концертах. Близкие стояли возле гроба, низко склонив головы — от кого-то слышались нечастные хлюпанья носом и всхлипы, кто-то же оставался совершенно спокойным, пока пастор читал речь.       «Будем знакомы, Антон! Я приду с терапии — познакомимся ближе, покеда!»       «Будешь вишневый пирожок? Мне мама передала, он просто отпадный!»        «Это для игры в футбол, как и договаривались»       «Шастун, я тебя обожаю. Спасибо тебе. Вообще за всё»       — Тебе спасибо, Жень. Вообще за всё, — внезапно подаёт тихий голос Антона, когда гроб закрывают и начинают опускать под землю. С неба падают первые капли дождя, что разбиваются о деревянную крышку и каждая из них проделывает в сердце Антона новую дыру.       Плотину прорывает, когда Шастун возвращается в палату и по привычке здоровается с Женей, а ответом служит тишина и пустая кровать. Убрали все его вещи, даже постель. Это первый момент осознания, что человека больше нет. Первым делом нужно признать факт потери — это происходит постепенно, в мелочах, вроде той, что сделал Антон, поздоровавшись с Чебатковым. Он ещё, вероятно, долго будет просыпаться по утрам и глазами утыкаться на соседнюю кровать, где уже не будет рыжего парня, улыбающегося на все тридцать два, он будет приходить на технический этаж, но Жени там не увидит. Его не будет и в холле, на привычном месте, со своим небольшим блокнотом, где записаны шутки.       Антон рыдает в плечо Арсению, который без слов прижимает содрогающееся тело к себе, поглаживая по плечам, голове, спине, просто ждёт, когда Шастун выплачется до последней слезы. Парень иногда срывается на рык — низкий, протяжной, потому что чувство неправильности происходящего давило так сильно, что терпеть становилось невыносимо. Пульсирующими волнами находили мысли о том, что так не должно быть. Не должны такие хорошие люди умирать в двадцать два из-за инфаркта миокарда. Не должны гаснуть, забирая с собой весь оставшийся свет надежд. Это, блять, несправедливо.       Женя должен был вернуться домой, начать новую жизнь и гулять по Невскому. Но вместо этого теперь он лежит под толщей сырой земли, где от него осталась лишь холодная гранитная плита и чёрточка между двумя датами.       Антона жалит, хлещет этим отвратительным ощущением изнутри, да так, что хочется рукой проткнуть грудную клетку и вытащить его оттуда, лишь бы не зудело, не тянуло камнем вниз. Сейчас его накрывает резкое осознание, на какой грани он находится, что ходит буквально по лезвию, где одно неверное движение, совершённое даже не добровольно ним самим — может оказаться фатальным. Прочные баррикады, под названием «вера», которые Шаст с такой осторожностью выстраивал на протяжении этих месяцев лечения — подкашиваются в самом их основании. Он видел около трёх смертей за время, проведённое в отделении, слышал протяжный писк и накрытые белыми простынями тела, и это, бесспорно, напоминало о положении его дел, о том, что теперь не он располагает временем, а оно им. Но и в этом есть разница: когда уносят тела только визуально знакомых тебе людей и близкого друга, соратника, с которым ты вместе проходил сквозь полнейшую тьму. Для Антона эта утрата навсегда останется незаживающей раной, что будет напоминать ему не только о том, что такое «боль» в её открытом проявлении, но и о важности умения ценить моменты.       Его слёзы заканчиваются примерно через час, когда лицо распухает и краснеет до создания впечатления, что парня покусали пчёлы. Он вытирает лицо рукавом от остатков влаги и смотрит на Арсения — осознанно, трезво и говорит:       — Я не хочу умирать. Не хочу, чтобы ты также стоял над моим гробом, наблюдая, как меня скрывает под собой земля. Не хочу, чтобы ты, или мама, или кто-либо из дорогих мне людей испытывал то, что сейчас ощущаю я. Не хочу.       Попов проводит пальцами по щекам Антона, не давая остаткам слёз, что ещё непроизвольно выступают на глазах, достичь конца.       — Не буду, Антон, не буду. И никто не будет. Потому что ты сможешь, справишься. Я говорю это не в первый раз, и не в последний, но это не пустые слова, сказанные мною на автомате ради поддержки. Я действительно верю в тебя, верю, что мы с тобой ещё изменим вместе этот поганый мир, — Арсений легонько улыбается и переносит её на губы Антона, почти невесомо целуя его.       — Я хочу закончить вуз, переехать в Питер, быть с тобой, встречать рассветы на крышах, купаться в Белые ночи, смотреть на развод мостов, а потом раздражаться, что не могу попасть из-за этого домой, — Шастун чуть ли не клубочком сворачивается на коленях Арса, рассказывая ему всё, что сейчас в голову приходит. Потому что знает, что мужчина не осудит ни за что. К Антону, вместе с новыми, истекающими кровью, ранами, вбитым в грудь колом с шипами и новой болью, что уже начинала прорываться сквозь отходящую шоковую анестезию, понимает, что в нём зарождается ещё большее желание жить, чем раньше.       — С мостами ты попал в точку, — улыбается Попов. — Тебя ещё Мармеладка ждёт, не забывай.       — Нас. Нас ждёт, Арс, — отвечает Шастун, прикрывая на секунду глаза, чтобы сполна ощутить теплоту, которой его сейчас укутывает Арсений.       Уроки, получаемые в процессе страданий, в большинстве своём несут наибольшую ценность. Шаст обязательно вынесет свой. Примет его уже с поутихшей болью, когда горечь от утраты прекратит отравлять привкусы во рту, нервные окончания перестанет пробивать током от одного взгляда на футбольный мяч, лежащий рядом с кроватью и в горле не будет появляться ком из тошноты и слёз при упоминании вишнёвых пирожков. Тогда Антон непременно всё поймёт.