Квир-теории

Глава двадцать восьмая ОЛИМПИЕЦ Краткое содержание: Съемки «Олимпийца» завершаются. Май 2002 года. Рон Часть первая — Брайан. Ты должен что-нибудь съесть. Он вздыхает: — Я не голоден. Сегодня вечер пятницы, и я забрал его днем из клиники Спенсера. Он пробыл там чуть больше недели. Доктор Холл ничего не сказал по этому поводу. Это его обычная позиция ни к чему не обязывающая. Доктор Кришнан, с другой стороны, был бодр и прямолинеен. Он подписал выписку. А еще он аналитик Тесс Харди. Это имело большое значение. — Постарайся что-нибудь съесть. Как насчет фруктов? — я протягиваю ему тарелку. Кармел разрезала дыню на мелкие кусочки, и клубника выглядит сочной и холодной. Брайан отрицательно качает головой. — Я правда не голоден. Он откидывает голову на подушку и берет книгу. «Источник». Книга в мягкой обложке изодрана по краям. Я ставлю тарелку на столик рядом с кроватью. — Ты должен что-нибудь съесть, — повторяю я. Но это бесполезно. Он не хочет и не будет. Или не может, — не хочешь поговорить? — О чем, Рон? — Как насчет… всего на свете? Все, что у тебя на уме. Он смотрит на меня, как на сумасшедшего. — У меня ничего нет на уме, Рон. И ты это знаешь. У меня больше нет собственного разума — помнишь? Потом снова утыкается в книгу, но не читает — не переворачивает страницы. — Брайан… Он заставляет меня замолчать еще одним взглядом. Взгляд, который проходит сквозь меня. Взгляд, который спрашивает: Что ты сделал и почему? На этот вопрос я не могу ответить. Выхожу в коридор, чтобы собраться с мыслями. Какого хрена мне теперь делать? Какого хрена? *** — Он сопротивляется вам. Это его способ действовать. На мозгоправе костюм-тройка британского покроя, на цепочке жилета болтается ключ от Фи Бета Каппа*. Он так тщательно культивирует свою утонченность. Сначала я доверял этому парню — мой аналитик хвалил его, а если я не могу доверять своему собственному аналитику, то какой в этом смысл? Но он осел. Теперь я уверен. — Способ действовать? Простите, доктор Холл, но ему не четыре года. Это не та проблема, которую я могу решить, заставив его сидеть в «неудобном кресле» в течение часа, или лишив телевизора. — Вы просили моей рекомендации, Мистер Розенблюм. И я вынес вам свой вердикт по поводу его поведения. Возможно, аналогия с четырехлетним не лишняя. Он незрелый, самовлюбленный, истеричный, одержимый навязчивыми идеями, склонный к беспорядочному сексу, наркотикам, алкоголю и, скорее всего, манипулированию людьми. Особенно ВАМИ, мистер Розенблюм. Это достаточно ясно? — Вы ебаный невежда, доктор. Не надо мне этой чертовой поп-психологии! Эти термины могут быть хороши в вашем маленьком буфере обмена, но что они означают в реальном мире? Не говорите мне, что вы думаете о Брайане. Скажите, чем я могу ему помочь? — Враждебность ко мне не поможет вашему… другу, мистер Розенблюм. — Моему «другу»? Мой «друг»! Брайан прав — ты гомофобный придурок! Он говорил это, и я не придал значения, потому что все говорят мне, что он чокнутый. ВЫ говорите, что он чокнутый. Но я начинаю верить, что он единственный здравомыслящий человек во всем этом гребаном городе! И что вы об этом думаете, доктор Холл? — Я воздержусь от суждений, пока вы не успокоитесь, Мистер Розенблюм. — Тогда вы будете ждать чертовски долго, потому что я не наблюдаю СПОКОЙСТВИЯ на своем горизонте! *** Съемки возобновятся в понедельник. Но не с Брайаном. Он все еще хрупок, все еще в тумане и все еще ничего не ест. Это не может так продолжаться. — Брайан. Мы можем поговорить? Он сидит у бассейна в тени. Должно быть, градусов 90**, но он закутан, как моя мать в большое одеяло. Армани лежит под шезлонгом, тяжело дыша. — Ты можешь говорить, Рон. Я слушаю. Он сидит с экземпляром «Источника» на коленях. Иногда перелистывает страницы и немного читает. Иногда просто смотрит на книгу, качая головой. Не знаю почему, но он практически выучил эту чертову штуку наизусть. — Посмотри на меня пару секунд, — он смотрит вверх, потом снова на книгу, — нет, я имею в виду, смотри на меня, пока я с тобой разговариваю! — Да, Сэр! — он небрежно отдает мне честь, и на его лице появляется тень улыбки. — После стадионных сцен — они должны полностью закончиться в субботу 18-го… — И тогда ты оставишь меня в покое хоть на пять минут? — Позволь мне сказать… пожалуйста? — я присаживаюсь на корточки рядом с шезлонгом. Он пожимает плечами, сжимая губы в тонкую линию, — я уже две недели прошу у Фредди квартиру на Мауи, и он согласовал ее с агентством. Две недели ты сможешь только расслабляться. Вернешься домой отдохнувшим и снова вернешь свое прежнее «я». Есть кое-какие повторные съемки, которые нужно сделать, плюс другие вопросы, связанные с фотографиями, и ты сможешь сделать это без большого давления. Самое трудное будет позади. — Верну мое «прежнее я»? Ха. Интересно, что это за прежнее «я»? — Любая старая личность, какую захочешь. Он снимает темные очки и хмуро смотрит на меня. На заостренном лице глаза кажутся просто огромными. — Я уже говорил, когда ты поднял эту тему, я не хочу ехать на Гавайи. Просто хочу взять две недели и УЕХАТЬ ДОМОЙ. Неужели это так трудно понять? — Откровенно говоря, да! — я чувствую, что готов рвать на себе волосы. — Чертов Питтсбург! Что там хорошего? — Там мои друзья. Мое место — мой лофт. Я много думал об этом. Именно там я смогу расслабиться. Выспаться, блядь, как следует. Может быть, даже съесть что-нибудь. Это все, что есть у меня. Люди, которым я могу доверять… — Ты можешь доверять мне, Брайан. В ту же секунду, как эти слова слетают с моих губ, я понимаю, что это ошибка. Он равнодушно смотрит на меня. Ему не нужно ничего говорить, потому что фальшь моих слов очевидна даже Армани, который выглядывает на меня из-под шезлонга. Даже мой гребаный пес знает, что я лжец. Что со мной случилось? — Там я тебе все компенсирую. Обещаю. На Мауи так красиво. — Ты тоже собираешься ехать? Я думал, ты нанял отряд головорезов, чтобы следить за каждым моим движением. А как же фильм? Ты собираешься свалить в этот момент? — Я уже все устроил. Две недели взять не могу взять, но часть. Съемки закончатся, но я смогу вернуться через несколько часов, если возникнут проблемы. — Ты уже все решил, не так ли, Рон? — Вроде того. — А как насчет Питтсбурга? — К Черту Питтсбург! Ты можешь поехать туда в любое время! Сейчас тебе нужно отдохнуть и поправиться. Мауи идеально подходит для этого. Вспомни, как мы были там счастливы на Новый год. Когда ты впервые приехал ко мне. Постарайся это вспомнить! Попробуй! Он снова смотрит на свою книжку в мягкой обложке. Я хочу схватить и бросить эту хуйню в бассейн. Я протягиваю руку и обнимаю его за затылок, притягивая к себе. Мое сердце колотится, когда чувствую, как он вздрагивает. Но я не могу позволить этому остановить меня, иначе потеряю все прямо здесь. Я прижимаюсь губами к его губам, и он уступает. Всегда сдается без борьбы. Отбивайся, хочу я сказать. Он достаточно насторожен, чтобы дать мне отпор. Но совершенно пассивен, глаза плотно закрыты. Я дотягиваюсь под одеялом до его обнаженной груди. Чувствую линию каждой косточки — ключицы, ребра, вплоть до бедер, острых, как ножи. Откидываю одеяло и протягиваю руку вдоль его длинного тела к члену. Дотрагиваюсь до него нежно, потом твердо, потом нетерпеливо… И тут останавливаюсь. На ощупь он мягкий. Смотрю на Брайана. Он смотрит на меня, все еще покорный — покорный, блядь! Жду. Он смотрит на себя. Потом на меня, работающего над ним. Но ничего не происходит. Насколько я помню, такого еще никогда не случалось. Даже на улице, под падающим снегом и промозглой погодой, его член был горячим и твердым еще до того, как я его доставал. Когда он болен. Под кайфом. Пьяный. С похмелья. В полусонном состоянии. Без сознания. На улице у банкомата. В ожидании столика в «Спаго». В ложе в Санта-Аните, как раз перед гонкой. На заднем дворе у Фредди Вайнштейна. Во дворе Джимми Харди. В гараже. Почти в каждой комнате этого дома. В бассейне. Бесчисленное количество раз в машинах, в лимузине студии, в «Мустанге» с опущенным верхом, на Тихом океане, на прибрежном шоссе. Наблюдая за Полом Маккартни в MGM Grand в Лас-Вегасе. В каждом гребаном клубе, дискотеке, баре, спортзале и бане Западного Голливуда, Беверли-Хиллз и Палм-Спрингса. Но не здесь. Не сейчас. Я поднимаю глаза, он все еще смотрит на меня, но теперь на его полных губах появляется улыбка Мадонны. — Я же говорил тебе, что они отберут у меня все. И теперь они это сделали. *** В дверях появляется Диана Рис. Вопреки здравому смыслу, я говорю Кармел впустить ее. Они с Брайаном сидят у бассейна, рядом с ними стоит столик с телевизором. Она принесла еду, которую сама приготовила. Польские штучки. Вареники, картошка и что-то вроде куриного супа. Он пахнет, как мамина стряпня, и вызывает у меня странное, тревожное чувство. Брайан ни за что не станет есть такую жирную пищу. Но он ест. Понемногу, но он это делает. Она также принесла несколько бутылок этого черного ирландского стаута***. Он достаточно густой, чтобы в него можно было воткнуть ложку. Предполагается, что пьяницы получают все свои витамины с «Гиннессом». Он пьет. Кармел с грозным лицом подходит к двери моего кабинета. Говорю ей, чтобы она оставалась на кухне, подальше от Брайана и Дианы. Слышу, как они смеются — звук, которого я не слышал уже миллион гребаных лет. Но остаюсь в офисе, вне поля зрения. Прежде чем Диана выходит за дверь, она останавливается и говорит мне два слова. За весь вечер она сказала мне только два слова: — Привычная еда. На следующий день она приносит большое блюдо лазаньи Тэсс Харди и бутылку дешевого красного вина. На следующий день после этого Брайан возвращается на съемочную площадку. *** Несмотря на то, что Брайан с трудом может дойти до бассейна, мы должны снимать, и снимать сейчас. Предпоследние сцены фильма — эпизоды Олимпийских испытаний, где Бобби убивают — должны произойти на легкоатлетическом собрании, проходящем на стадионе. Нам нужна толпа. Мы должны двигаться быстро. На это было запланировано четыре дня. Это еще не полный конец съемок — дальше сцена похорон, которую мы снимем позже, когда сэр Кеннет вернется в город, и это последняя из сцен, которую Брайан должен сыграть. Причем самая жестокая и эмоционально заряженная. Эту сцену было бы нелегко сделать даже при самых благоприятных обстоятельствах, и я стараюсь представить себе, как, черт возьми, это будет происходить сейчас. Во-первых, здесь чертовски жарко и сухо. Мы находимся в разгаре очередной гребаной засухи, даже воздух жесткий и потрескивающее, безжалостное солнце. У некоторых спортсменов, принимающих участие в настоящих соревнованиях, есть проблемы с обезвоживанием и тепловым ударом, не говоря уже об актерах. Брайан меньше чем три недели назад выписался из больницы, уже имеет недостаточный вес и едва может употреблять твердую пищу, и это не сулит ничего хорошего для получения нужных нам кадров. Но у нас — у меня — нет гребаного выбора. Мы должны сделать это и сделать сейчас. Если мы снова приостановим производство на какое-то время, боюсь, что студия заморозит картину — с Джимми Харди или без него. Они уже нервничают, как кошки, из-за некоторых ежедневных газет, которые они видели, волнение может быть даже слишком экстремальным. Я думаю, что студия будет рада любому предлогу, чтобы выдернуть вилку из «Олимпийца», и я не могу подарить им такую возможность. Брайан нормально пережил неделю съемок, но в основном это была работа на съемочной площадке или на небольшом тренировочном треке для экспозиции. Физически достаточно затратно, но ничего похожего на то, что нам понадобится от него на стадионе. У меня есть дублер на столько кадров, сколько сможем сделать, но мы не можем использовать этого парня для всего, чего угодно, кроме самых экстремальных дистанционных съемок, а также установок и тому подобного. Парень просто не выглядит и не двигается, как Брайан. Никто не выглядит и не двигается так, как Брайан. Он должен быть там. — Я могу это сделать. Со мной все будет в порядке. Правильно. — Я сказал, что сделаю это и всегда держу свое слово. Несмотря ни на что. Вот этого я и боюсь. Я планирую держать его и Джимми в тени или в трейлере с кондиционером как можно дольше, по-возможности. Если ни тот ни другой не получат тепловой удар до конца этой недели, это будет гребаное чудо! И если до окончания съемок у меня не будет очередного инсульта — это тоже будет чудо! Первый человек, которого вижу в первый день на стадионе — это чертова Диана. Я догоняю ее прежде чем она успеет уйти. — Что ты здесь делаешь? В руках у нее холодильник и спортивная сумка. Сумка Брайана, которую я сразу узнаю, поскольку видел ее в последний раз в его руках сегодня утром. — Мне позвонил Брайан. Я пришла. — Черт побери! — Почему у тебя с задницы содрана кожа, Рон? Я просто наблюдаю. У меня нет машины, чтобы помочь ему совершить побег, — она смотрит на меня злобным взглядом, — хотя я бы помогла… если бы это было необходимо, — она оглядывает стадион своими голубыми глазами, — но это не решение. По крайней мере, пока. — Ты хитрая сука. Она ставит тяжелый холодильник. — Принимаю это как комплимент. — Что ты сказала Тесс Харди? Я хочу знать. Она улыбается мне высокомерной, осуждающей улыбкой. — Мы просто немного поболтали. В основном о мужчинах. О том, как ими надо управлять. У нее было довольно много идей в этом направлении. И я дала ей маленький толчок, чтобы управлять своими собственными силами, — Диана поворачивается и оглядывает толпу, — вообще-то она должна быть здесь сегодня. Прямо сейчас. Она планирует быть здесь каждый день, пока съемки не закончатся. Чтобы… следить за всем. Если ты понимаешь, о чем я… — Что ты хочешь этим сказать? — Именно то, что сказала. А теперь, извини, я отнесу эти вещи своему «парню». Хочу убедитесь, что он не обезвожен на этом жарком солнце. Ведь он только что вышел из больницы, не так ли, Рон? Что там писали в газетах? «Истощение и обезвоживание, вызванные пищевым отравлением»? Звучит ужасно. Я дважды проверила еду, которую принесла в холодильнике, чтобы убедиться, что это не повторится. Это не повторится… не так ли? — Мне следовало бы дать тебе пощечину. — За что, Рон? За то, что я присматриваю за тем, за кем ТЫ должен присматривать? Ты просто чокнутый лицемер. Она собирается уходить, но я держу ее за руку. — А как же Тесс, Диана? — Я собираюсь найти ее, как только проверю Брайана. Мы сядем вместе и сравним записи. И посмотрим киносъемку. Должно быть интересно, ведь это кульминация картины. — Я имею в виду… что ты сказала Тесс? Джимми почти не разговаривал со мной, когда пришел на съемочную площадку утром. Она явно держит его за яйца. — Если не Тесс, то кто, Рон? В конце концов, он ее муж. — Что ты ей, блядь, сказала? — Я только рассказала ей о том, как ты и твои дружки связали Брайана и накачали его наркотиками в той страшной маленькой частной тюрьме под названием «Клиника Спенсера». Звучит как модный курорт, но это просто дорогой сумасшедший дом. — Это лучшее заведение в Южной Калифорнии… — Не читай мне брошюру, Рон. Тесс знала об этом все — по крайней мере, столько, сколько позволял ей знать Джимми. И она тоже друг Брайана, если ты не заметил. Поэтому Тесс использовала свое «влияние», чтобы пригласить своего собственного врача, доктора Кришнана. И вот тогда твой долбаный доктор Холл получил взбучку в трудные времена. А потом Брайан получил капельницу… ты действительно думал, что это всего лишь физиологический раствор, Рон? И он начал приходить в себя после разговора со «Степфордской женой», который у них там состоялся. И вот тогда-то ему и стало лучше. Не так ли? Признай это, если ты не полностью скомпрометирован твоим собственным отрицанием! — Да, — сказал я, — ему уже лучше. Да, я все испортил — полностью. Это все моя вина. А теперь, можешь ли ты отпустить его? — Не сейчас, Рон, — она стряхнула мою руку и поставила спортивную сумку Брайана, чтобы по-новому ухватиться за нее, — ему лучше. Но эта съемка тяжелая. Я не отпущу его, пока ты не гарантируешь, что Брайан получит свои две недели отдыха, как он и хотел. В Питтсбурге. Без какого-либо вмешательства с твоей стороны! Мне приходится прикусить губу, чтобы не закричать. — Я уже согласился на это. — Не пытайся отправить его на Гавайи или еще куда-нибудь, где твои лакеи смогут за ним присматривать! — Это было просто предложение. Ему нравилось на Мауи. — Да, но ему НУЖНО домой, Рон. Неужели ты этого не понимаешь? Ему нужно вернуться домой и собрать свои мысли в кучу. Вернуть мысли в нужное русло. — Он, блядь, не вернется, — тихо говорю я, но меня заглушает шум стадиона. — Что ты сказал, Рон? — Я сказал, что если он туда поедет, то НЕ ВЕРНЕТСЯ! Ну вот! Устраивает? Теперь ее суровое личико немного смягчается. — Ты действительно боишься этого? — Не обращай внимания. — У него есть кто-то в Питтсбурге. Я знаю, — она самодовольно говорит это. Диана любит проворачивать нож, — боишься, что не сможешь конкурировать? С большим домом, большими машинами и большой карьерой? Ты должен был играть большую шишку еще лучше, бросив его волкам на этой съемке! — Это была идея Джимми… — Возьми вину на себя, Рон. Просто прими это и не рационализируй все. Скажи мне, что хуже? Знать, что ты можешь довести его до крайности? Или думать о том, чтобы потерять его из-за какого-нибудь официанта в Питтсбурге, не меньше? Я думаю, что это крик. Грубое правосудие. В маленькой Диане есть черта садиста шириной в милю. Она делает своего бойфренда Джерри — одного из самых безжалостных акул в этом городе — любителем. — Он не вернется, не так ли? Он не вернется! Внезапно я чувствую приближение панической атаки. А у меня нет с собой Ксанакса. — Он вернется, Рон. Он дал слово и последователен в этом. Даже странно. Когда обещает сделать что-то, он чертовски хорошо это делает. В отличие от некоторых людей, которых я могла бы назвать. Но я отрицательно качаю головой. — Не в этот раз. Он ненавидит Лос-Анджелес, ненавидит картину, ненавидит всю эту дерьмовую ситуацию. И больше всего ненавидит меня. Зачем кому-то в здравом уме возвращаться к этому? — Но ты же знаешь, что бедный мальчик не в своем уме. Брайан никогда бы сюда не приехал, если бы был в своем уме. Он приехал сюда, потому что любил тебя, или думал, что любил. Что ты ему сказал, Рон? Что ты ему обещал? Должно быть, это было что-то такое, в чем он отчаянно нуждался, что-то эмоциональное. Черная дыра, которую, как он думал, только ты можешь заполнить? Это действительно печально, — она останавливается и смотрит мне в лицо, — и вот что ты с ним сделал. Вот до чего ты его довел. Надеюсь, ты сможешь жить в ладу с собой, зная это. Зная, что полностью предал его доверие. Надеюсь, оно того стоило, Рон. Действительно стоило. — Почему ты так поступаешь со мной, Диана? Что я тебе сделал? Мои гребаные руки трясутся. Она молча смотрит на меня, потом поворачивается и уходит. Я двигаюсь, чтобы догнать ее. — Ты так и не объяснила, какого хрена Тесс Харди встала на сторону Брайана? Это не имеет никакого значения, никакого смысла. Она закручивает гайки Джимми, чтобы получить лучшее лечение для Брайана? А он трахается с ее мужем! Разве ее не тошнит от этого? Я чувствую себя блядски больным из-за ситуации! Но ничего не мог сделать, чтобы остановить их! Тесс должна хотеть запереть Брайана навечно и выбросить ключ! — Ну, это легко объяснить. На самом деле, она знает, что я близкая наперсница Брайана и что знаю лучше, чем кто-либо другой, почему он взбесился. Поэтому я подробно рассказала ей все. И она ответила, что прекрасно понимает и сделает все возможное, чтобы справиться с ситуацией. — В смысле? — Обуздает Джимми. Зачитает ему этот ебаный акт о бунте. Вытащит Брайана из больницы и вернет «домой» — даже если это твой дом — на какое-то время. И закончит эту картину, как только возможно. Она чувствовала, что это был бы наилучший возможный сценарий для всех участников. — Значит, она не злится на Брайана? Она совсем не винит Брайана за этот беспорядок? — Конечно, нет, Рон. Зачем ей это? Особенно после того, как я объяснила ей, что это у тебя роман с Джимми, а не у Брайана. И именно поэтому бедный Брайан сломался, когда понял, что это были вы двое, ты и Джимми, ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ! И кто знает, сколько долбаных лет? Это в значительной степени объясняло все, что произошло. Мне пора идти, Рон, — Диана улыбается мне своими дорогими, оплаченными Джерри белыми, как у гадюки, зубами, — мой «парень» ждет. Часть вторая Океан и небо выглядят очень красиво. Тот же аквамариновый цвет. Такой глубокий, что глазам больно. А песок белый и чистый. Это место не слишком кишит туристами и коммерческими предприятиями. Оно все еще выглядит новым и незапятнанным, точно так же, как образ рая, который вы себе представляете. Особенно когда можно заплатить за лучшее. А это место — лучшее из лучших. На Брайане обтягивающие белые льняные брюки, низко сидящие на стройных бедрах. Без рубашки грудь голая и золотистая, как мед. Руки слегка обгорели на солнце и кожа начала покрываться веснушками на тыльной стороне плеч. На шее крошечное пятнышко, куда не попала бритва, но в остальном кожа гладкая и влажная. Огромный лей ярко-красных цветов висит у него на шее. Его лицо прекрасно в лучах утреннего солнца, длинные ресницы мерцают, золотисто-зеленые глаза отражают цвета пышной растительности. Кожа на носу немного шелушится. Но его зрачки сжаты. Крошечные черные точки в зеленом море. И глупая улыбка на лице — наполовину эйфорическая, наполовину сухая, которая ничего не чувствует снаружи, только внутри. Ну, почему бы и нет? У нас есть на это деньги. До тех пор, пока он не вернет контроль и не сможет функционировать изо дня в день. Он счастлив и мечтателен, что делает и меня счастливым и мечтательным. И мне самому даже не нужно ничего использовать. Диана одета в белое платье, расшитое крошечными фиолетовыми и синими цветами, на голове венок из таких же фиолетовых и синих цветов. Она держит букет и слегка улыбается. Ее босые ноги глубоко зарыты в белый песок. Джимми в обрезанных джинсах и кричащей гавайской рубашке. Типичный Джимми. У него также лей на шее, из белых и синих цветов. У Тесс, в белом солнечном платье, тоже лей, как у Джимми. Их дочь, Энни, одета в платье, как у ее матери, и несет большую корзину цветочных лепестков, чтобы бросать на белый песок. Есть и другие люди, стоящие поодаль. Моя мать, в голубом платье и белых леях. Она отказывается снимать туфли даже на таком глубоком песке, поэтому стоит, слегка наклонившись. Бен Брукнер и его бывший бойфренд Майкл стоят рядом. Они по-прежнему ведут себя дружелюбно. Бен выглядит вполне здоровым, но я знаю, что это обманчиво. Тем не менее, он улыбается очень дзенской улыбкой. Бывший парень не улыбается. Он ненавидит меня и влюблен в Брайана. Ну, стой в очереди, парень. Да пошел он. И если говорить о том, чтобы стоять в очереди, то нынешний бойфренд Майкла не является очевидным. И его не будет — ни здесь, ни где-либо. Нет, если это будет зависеть от меня. Должно быть, у них были интересные разговоры, общие, как они говорили, по тому же несбывшемуся желанию Брайана. Он все еще безликое, безымянное присутствие в моей жизни. И я хочу, чтобы он таким и остался. Джерри Бакстер, акула, наблюдает за Дианой. Он совершенно неуместен в этой естественной обстановке, как огромный кусок пластика, лежащий на нетронутом песке. И Фредди Вайнштейн, и его жена Долли, похожая на злую мачеху. Кармел и Мария, держа в руках большую коробку с салфетками, надеялись на громкий плачь. Фотограф. И министр. Невысокая женщина в очках, немного похожая на гавайку, немного на китаянку, может быть, немного на филиппинку. Она одета в черно-пурпурный халат и белый лей, а за правым ухом торчит большой красный цветок гибискуса. Она здесь эксперт и директор. Ждет, когда солнце поднимется над океаном в нужную точку, прежде чем начать. И потом, есть еще я. И я нервничаю, продолжаю оглядываться, ожидая, что что-то пойдет не так. Я боюсь той части, где говорят: «Если кто-нибудь здесь знает причину, почему эти двое не могут быть соединены вместе» — вот когда я могу ожидать чего-то плохого. Майкл впадет в истерику. Или Долли сделает какое-нибудь замечание. Или даже Диана, которая была такой сговорчивой, хорошо подготовила Брайана и смогла сделать этот день реальностью. Но ничего не случится. Я позаботился об этом. На мне зеленая гавайская рубашка, не такая кричащая, как у Джимми, но все же довольно яркая на мой обычный вкус. Простые коричневые брюки и коричневый пиджак. Признаю — я не икона стиля. Так кто же на меня смотрит? Никто. Как и должно быть. Вместо этого все смотрят на Брайана. Он все еще улыбается, его глаза слегка закатаны. Волосы слегка покачиваются на утреннем ветерке. Диана поддерживает его за руку. Министр начинает. Все идет по плану. Каждый играет свою роль. Брайана немного подталкивает Диана, и он говорит то, что должен. А теперь самое важное. Джимми, как шафер, выходит вперед с коробкой, покрытой золотой фольгой. Открывает ее. Браслет и цепочка внутри были сделаны на заказ, прочные, но легкие. Сделано так, что как только браслет надет, его можно только разрезать. Постоянно. Так, как я хочу, чтобы это было. Но как раз перед тем, как я защелкиваю его на левом запястье Брайана, меня прерывают. Майкл в смятении оглядывается. Кто-то бежит с дальнего конца пляжа. Его светлые волосы кажутся белыми в лучах восходящего солнца. Брайан моргает и смотрит в даль, его глаза пытаются сфокусироваться на фигуре, бегущей к нам, кричащей: «Браайан! Стой! Нет! Не надо!» Блядь! Подаю знак паре крупных Гавайских парней, нанятых для того, чтобы остановить его. Я не могу ясно видеть его лицо. Только светлые волосы. Мы слышим крики, когда два здоровяка останавливают его и тащат прочь. Я наблюдаю, как Брайан пассивно наблюдает, как тот исчезает. Потом он смотрит на меня. Глаза у него прозрачные. Он весь прозрачен. Цепочка вдруг ощущается в моей руке как якорь, тянущий меня вниз, нас обоих вниз-вниз-вниз… — Что, черт возьми, это было? — Что? Что? — я пытаюсь сесть, запутавшись руками в простынях. — Это мне должны сниться кошмары, помнишь? Почему ты кричал? Брайан не спит и сидит, читая номер «Нью-Йоркера». Я трясу головой, пытаясь избавиться от этого последнего образа из моего сна. — Почему ты до сих пор не спишь? У нас еще целый день на съемки. Ты должен спать! Особенно после того, как он потерял сознание на съемочной площадке накануне и провел весь этот день, отдыхая и сосредотачиваясь на финальной сцене, которую должен сыграть завтра. — Слишком поздно принимать таблетки. Это не имеет значения. Я высплюсь, когда съемки закончатся. — О, моя голова, — я встаю и, пошатываясь, иду в ванную. Этот гребаный сон был еще хуже. — Поедание мексиканской кухни Марии убьет тебя, Рон. Я высовываюсь из ванной. — А то, что ты ничего не ешь, убьет тебя, Брайан. Он пожимает плечами. — Держу пари, у тебя язва. Я проверю это на следующей неделе. — Значит, тебя интересует моя так называемая язва? Забавно — тебя здесь не будет, чтобы узнать, все ли со мной в порядке. Ты будешь в… — название на вкус как что-то горькое, — Питтсбурге. — Я позвоню и узнаю, как идут дела. — А если мне нужно будет позвонить тебе? — Я дам тебе номер лофта. И у тебя уже есть номер моего мобильного. — Не уверен, что ты на него ответишь. — Тогда оставь сообщение. — В лофте. Я знаю, что это значит. Если твой «арендатор» примет сообщение и потрудится передать его тебе. Брайан откладывает журнал. — Почему мы ведем этот разговор в… — он смотрит на часы, — в три шестнадцать утра, какой смысл? — Сейчас или никогда, Брайан. Сейчас или никогда. — Дай мне, черт возьми, передохнуть, Рон, — он берет журнал и продолжает читать. — Что там такого интересного в три шестнадцать утра? — Сейчас три восемнадцать. Статья О Ларри Крамере. Безумный Пророк-педик и его иеремиада о положении педиков в Америке. Очаровательно. — Он чертов псих, — я принимаю пару таблеток и пытаюсь запить их водой из-под крана. Вода имеет едкий привкус. Гребаная засуха! — Рон, любой, кто будет гоняться за Рональдом Рейганом с мегафоном и кричать: «Твой сын гей!», должен быть тем, кем можно восхищаться. По крайней мере, на теоретическом уровне. — Ты спятил. — Я думал, что это давно установлено. Думаю, что нужно найти еще одного. Не уверен, имеет ли он в виду, что Ларри Крамер тоже чокнутый или я. Не то чтобы это имело значение. Он кладет журнал на прикроватный столик. — Не волнуйся, я не собираюсь трахаться с Ларри Крамером в ближайшее время. — Очень смешно. Возвращаюсь в спальню и пытаюсь расправить смятые простыни. — Я не собираюсь никого трахать, Рон, так что не волнуйся. Даже если бы мог. Что также является в значительной степени теоретическим на данный момент. Я ложусь в постель. — Все это у тебя в голове, Брайан. Ты в порядке. — Думаешь? — Хорошенько выспись и съешь хоть раз полноценную еду, и ты удивишься тому положительному эффекту, который она окажет на твой член. — Спасибо, доктор Рут, — он выключает настольную лампу и откидывается на подушку. Я думаю о сне, который только что видел. Или это был кошмар? — Солнце и песок могут сотворить чудеса с твоей… проблемой, — я наклоняюсь к нему. Его кожа кажется теплой. Может быть, слишком жарко. — У меня есть свои планы, и я не собираюсь их менять. Мы говорили об этом миллион раз. — Мы никогда не трахались так, как на Гавайях. Там ты вдохновишься, — шепчу я. Образы из моего сна — хорошие части в начале — продолжают возвращаться в мой разум. Брайан, весь медово-золотистый на песке. Может быть, даже… — Там больше нечего было делать, — он переворачивается прочь от меня. — Я сдаюсь. И я действительно сдаюсь. На сегодня. Но только сейчас. Потому что никогда от этого не откажусь. Никогда. *** И если говорить о плохих снах, то в этот последний день съемок на нем написано «кошмар». Внезапно стало облачно, так что нам приходится ждать большую часть утра, пока прояснится. И как только тучи разлетаются, солнце становится жарче и противнее, чем когда-либо, безжалостно паля по стадиону. Брайан, уже измученный недосыпанием, действует на чистом беспокойстве и уколах кофеина. Я сказал рекламщикам, чтобы они держали бутылки Джолта**** подальше от съемочной площадки, но все равно вижу, как он опустошает их между чашками «Гаторейда». В один момент он скорее полетит, чем побежит. Тесс сегодня нет на съемочной площадке, но я вижу, как Диана мелькает вокруг периметра. Она пряталась в трейлере — Джимми сказал мне, что она там — и избегала меня. К черту все это, я не могу беспокоиться о том, чтобы ее выгнали в такой поздний срок. Кроме того, если она оказывает успокаивающее влияние на Брайана, я могу с этим справиться. После трех дней притворства, что он меня не знает, Джимми снова заговорил со мной. Конечно, это потому, что Тесс не было. Я пытаюсь представить себе, какая сцена произошла между ними, что так напугало одного из самых могущественных парней в индустрии. — Расправилась с тобой, а, Джимми? — Это должно отразиться на моем лице. Знаешь, что говорят про «так хорошо болит»? — Знаю. — Ну, не тогда, когда это делает ТЕСС, — оставляю открытым вопрос о том, кто делает так больно Джимми. Ответ приходит на съемочную площадку в самых скудных шортах для бега за всю историю. — Скажи мне, эти шорты и в самом деле того периода? — В 1970-х годах не носили такой мешковатой одежды. Просто посмотри на фотографии. Бегуны. Баскетболисты. Даже бейсболисты. Все, что было на мужчинах, было плотно обтягивающим с яйцами на ветру. — Черт! Если Брайан собирается падать, я надеюсь, что его бандаж выдержит. — Я просто надеюсь, что ОН выдержит. — Блядь… я рад, что все, что мне нужно сделать, это стоять рядом и выглядеть обеспокоенным и испуганным. Слишком жарко даже для того, чтобы сделать это с комфортом. Джимми жестом просит ассистента подать ему полотенце. Он вытирает лоб, пытаясь вытереть пот, не размазывая грим. Затем он наклоняется ко мне и говорит низким голосом: — Когда он потерял сознание в четверг, я подумал, что это гребаный конец картины. Не думал, что он продолжит. — Как думаешь, что я чувствовал? Но это было обезвоживание — в основном. — Это не просто пустяки, Рон. — Я знаю! Знаю… Если мы сможем продлить еще на пару дублей, то наконец уберемся отсюда к чертовой матери. Это ключевая сцена. Мы уже сделали ходы до финального забега. Сцены между Бобби и Гаем. Между Гаем и чиновниками. Гай и его отец. Бобби и еще один спортсмен. Предыстория и все, что мы могли сделать с дублером вчера, когда Брайана не было. Эту историю с дублером придется повторить, я знаю. Он не совпадает, не похож на Брайана. Я советуюсь со своими рекламщиками, с Джимми и, наконец, с Брайаном. — Я сделаю сам. Давай просто покончим с этим, черт возьми! Каким бы ленивым он ни был, когда он в дурном настроении, когда взвинчен, когда разбит, Брайан хочет идти вперед, идти и идти. Я знаю, что его выносливость в сексе легендарна, но когда он направляет ее в другие области, он двигается до тех пор, пока буквально не падает. Моя единственная забота — следить за ним. Если мы должны сделать три, пять, даже десять дублей, то он должен быть в состоянии сделать их. И все в этой невыносимой жаре. Два тренера-консультанта, Джон и Элби, помогают подготовиться к старту гонки, заставляя Брайана и других бегунов сесть в блоки и подготовиться. Какое-то время мы снимаем. Было несколько фальстартов, несколько спотыканий, а также пара приличных дублей. Брайан, должен быть горячим не только дома. Он должен выглядеть так, как будто может конкурировать с другими парнями, которые все являются настоящими бегунами из местных колледжей, плюс некоторые ребята здесь для реальных соревнований, которых мы экипировали в снаряжение 1970-х годов. Но Брайан хорошо смотрится рядом с ними. Выше, что делает его немного медленнее сначала, но как только они попадают в реальные сцены бега, он всегда держит себя в руках. Я хочу еще один по-настоящему взрывной старт, поэтому я говорю Брайану, чтобы он по-настоящему погрузился и отдал ему все силы. Он так и делает, и когда бегуны останавливаются прямо перед камерой, он задыхается. — Черт. Я действительно это чувствовал. Внезапно появляется Диана с бутылкой. — Алби велел выпить вот это. Это его особая смесь. Я ухожу, чтобы подготовиться к следующей постановке. Это скорее кульминация фильма. Это то, что мы пытались закончить в четверг, когда Брайан, наконец, уперся в стену. Падение. У нас достаточно гонки до этого момента, что мы сняли в среду и четверг утром, но нам нужен выстрел, попадание и падение. Это будет самая трудная часть. Мы сделали пару дублей в четверг, но они недостаточно хороши. Они должны быть хорошими. Убедительными. Гримеры уже замазали множество ссадин, синяков и порезов, но их будет еще больше, прежде чем мы закончим. На этой поверхности другого выхода нет. Нет другого способа упасть с разбегу на полной скорости. Брайан смотрит на съемку бега, на падение дублера. Они могут быть использованы только в крайнем случае. У меня есть запасной вариант, который сразу же включится в действие, но это означает, что Брайан должен быть там и принять падение. — Давай сделаем это, пока свет не ушел, — говорит он, изображая режиссера. Затем поворачивается ко мне, — потому что завтра мне нужно успеть на самолет, и я сяду в него, отснят материал или нет. И я знаю, что он говорит серьезно. И мы снимаем. Бег. Выстрел. Падение. В одном непрерывном дубле. Разделив на сегменты дальние выстрелы, средние выстрелы, крупные планы. Каждый должен находиться в точке высокой интенсивности для максимального воздействия. Шок — весь гребаный смысл всего этого гребаного фильма. Между дублями Диана вертится вокруг, как наседка. Или заноза в заднице. Грим скрывает новые ссадины, некоторые из которых выглядят отвратительно. — Блядь. Надеюсь, моя прививка от столбняка все еще работает, — говорит Брайан, глядя на свою ногу. Джон и Алби проверяют его. Они смотрят ему в глаза, щупают кожу. — Я готов к аукциону, ребята? По крайней мере, он еще может шутить. Но шутки становятся все более истеричными по мере того, как мы приближаемся к концу. — А эта штука с кровью действительно необходима? — Да. Мы используем цветовой эффект на пленке для реального хита. Но когда ты на земле… Брайан, мы должны… — я кладу руку ему на плечо, — я знаю, у тебя это вызывает тошноту… Он оборачивается. — Это не «вызывает у меня тошноту», Рон. Я не какой-то там слабак, который падает в обморок при виде крови, — его глаза становятся странными, — я и раньше видел людей в крови. В этот момент Диана вкладывает свои никчемные два цента. — А ты не можешь просто подложить кровь? — И как ты хочешь, чтобы я это сделал? Ты что, теперь режиссер, Диана? — Я пытаюсь помочь. — Я уже говорил это раньше, Диана… отвали! Или я вышвырну тебя со съемочной площадки! Тем временем у меня есть целая команда и пара тысяч статистов, наблюдающих, как я спорю с фальшивой девушкой моего любовника. Я должен был стать гребаным бухгалтером, как хотела моя мать — я бы жил в Вестчестере и стриг свой гребаный газон сейчас, вместо того чтобы иметь дело с этим дерьмом! Это должен быть самый простой дубль в фильме. Все, что ему нужно сделать — лечь на землю. Но это пугает Брайана больше, чем все остальные сцены в фильме вместе взятые. Думаю, что у него есть какой-то патологический страх крови. Я должен был попросить его обсудить это со своим аналитиком. Не то чтобы я все еще доверял этому ублюдку, но, возможно, он мог бы помочь Брайану справиться с этой фобией. Но теперь уже слишком поздно. Гримеры спорят о том, сколько крови и куда она должна идти. Как много нужно разлить вокруг. Это отвратительно, признаю. Смесь крови — красный краситель и кукурузный сироп. Она вязкая и прилипает ко всему. Выглядит слишком реально. Диана с гримасой отворачивается. Брайан съеживается, когда гримеры касаются его шеи и лица этой дрянью. Но сейчас для Джимми настал важный момент. И он не собирается делать ни одного лишнего дубля и возвращаться к началу. Как я уже говорил, Джимми чует запах Оскара номер два в роли Гая и собирается выдоить из этих дублей каждую унцию. Конечно, то, что я сделаю с эмоциями Джимми в финальной части, зависит только от меня. Но Джимми хорош. Я признаю это. Он знает, что делает. Но в этот момент я вижу, что Брайан готов потеряться в этом, а Джимми не обращает внимания ни на что, кроме своего собственного выступления. Конечно, «игра» Брайана в данный момент — это быть мертвым, но все же… это сложнее, чем кажется. — Еще один, Рон. Еще один дубль. Брайан слышит это. — Зачем? Разве СЕЙЧАС мало? Неужели мы должны делать это снова? Все, чего он хочет — это стереть с себя кровь и сбежать отсюда. Не могу сказать, что виню его. — Один. Только один. Я хочу кое-что попробовать. — В такой момент ты собираешься «попробовать кое-что»? — Сколькими разными способами можно сказать, что кто-то, на хуй, МЕРТВ? Молодец, Джимми. Он — звезда. Он продюсер, давайте посмотрим правде в глаза — Джимми командует. Они с Брайаном смотрят друг на друга долгую минуту, сражаясь с нервами. Наконец Брайан занимает свое место, актеры, играющие чиновников, и спортсмены занимают свои места. Свое место занимает и Дуг Дрейк, который играет отца Джимми. Даже Диана стоит в стороне, ожидая, когда все закончится. Джимми делает свое дело. Он хочет запустить непрерывный дубль со своего входа на поле после того, как увидит, что Бобби застрелен. Эмоциональный кайф. Эмоциональная речь. Пот капает с него, когда он разворачивается к чиновникам, спортсменам, всему гомофобному истеблишменту, который только что убил смысл его существования. Брайан, кажется, лежит на земле, неподвижный и очень мертвый, мухи начинают жужжать вокруг сладкой кукурузной крови. Наконец, Джимми встает на колени для двух кадров и произносит свои реплики над лежащим на спине «телом», но затем он выходит из сценария и ложится сверху на Брайана, втискиваясь в него на гравийной дорожке, целуя его, пока сам не покрывается густой фальшивой кровью. После того, как Джимми достаточно побаловал себя, я прерываю сцену. — Что, черт возьми, это было? — Я просто сделал то, что чувствовал персонаж, Рон. — Показуха, Джимми. Я думаю, ты бы ни за что не осмелился сделать это, если бы Тесс была на съемочной площадке. — Вот увидишь, Рон. Вот увидишь. Он самодовольно улыбается. Думает о наградах. Заголовках. Новаторском представлении. Смелая авантюра Джимми Харди. — Брайан не протестовал. Я уверен, что он согласен с моим выбором. Верно, Брайан? Мы оба оглядываемся. Место, где лежал Брайан — просто вытоптанный гравий и кровь из кукурузных зерен. Вдалеке я вижу, как он идет с Дианой к выходу со стадиона и машине, которая увезет его с этой съемки и, в конце концов, к самолету из этого города. И все, что я могу сделать, это смотреть, как они уходят.

*Фи Бета Каппа — общество Phi Beta Kappa — старейшее почётное студенческое общество (изначально — братство) в Соединённых Штатах Америки, основанное 5 декабря 1776 года. Общественная организация студентов высших учебных заведений. **90 градусов по Фаренгейту — чуть больше 32-х градусов по Цельсию. ***Ирландский стаут: ирландский сорт пива, более горького и с большим содержанием спирта, чем в английском сладком тёмном пиве верхового брожения. Стаут зарубежного типа (Foreign-style stout): зарубежным считается стаут, который производят не на Британских островах. ****Энергетик