Квир-теории

Глава тридцать третья ПОЗЖЕ Краткое содержание: Контрапункт к главе 26 «Раньше» Питтсбург, май 2002 года. Брайан Мне до сих пор снится, что я снова в Питтсбурге. В лофте. Под синими неоновыми огнями. Солнце уже пробивается сквозь жалюзи. Все тот же самый сценарий — снова. Переворачиваюсь на другой бок, внезапно просыпаясь, и нахожу его. Я удивлен. Счастлив. И не боюсь. Вот это меня и заводит — отсутствие страха. Удивляюсь из какой глубокой, темной части моей души это исходит. Место, где я не боюсь? Я не был там уже очень, очень давно. Протягиваю руку и чувствую, как он заключает меня в объятия. Мои руки блуждают по его телу в голубом свете. Всё идеально — вот почему я знаю, что это сон. Он наклоняется, чтобы попробовать меня в том же месте, где я пробовал его. Мы зеркально отражаем друг друга. Я научил его всему, что знаю, но он научил меня всему, чему научился сам. Открываю рот, чтобы впустить его. Он вздыхает, вскрикивает… Я задыхаюсь. Там тьма. Но там есть свет. Чувствую, что падаю сквозь яркий свет, который ослепляет меня. Падение. Говорят, это как трахаться. Так ли это, док? Или это означает свободу? Или вообще ничего? Вот в чем беда символизма: фаллический символ для одного человека — памятник Вашингтону для другого. Моя проблема никогда не заключалась в поиске символического, но в вере в осязаемое. Вот в чем беда сновидений. Вы не можете жить в них все время. Я знаю. Я пытался. Мне приснился еще один сон, в котором прекрасный принц пришел и спас меня от ужасного дракона. Пустынный, холодный пейзаж. Но потом принц начал меняться, разве они не всегда меняются? И сам стал драконом — холодным и бездушным, как и я. Мы тоже зеркально отражаем друг друга, но совсем по-другому. Такие разные. Но погоди… ведь это я должен кого-то спасать. Его? Или… себя? Этот сон достает меня. Не знаю чем меня пичкают сейчас. Никто никогда не давал мне представления, и не могу найти дорогу отсюда. Вместо этого повсюду неоновые огни. Я пытаюсь открыть глаза, но не могу. Они уже открыты. Пытаюсь проснуться. Вот только не просыпаюсь. Уже проснулся. Я просыпаюсь от того, что мое сердце колотится в груди, тревога парализует тело, еще один день, которого я боюсь, придется пережить. Взамен. Вижу солнце, светящее сквозь жалюзи. Я никогда раньше не видел солнца ни в одном из своих снов. Так вот что я пытался выяснить… — Ну и какого хрена ты здесь делаешь? — говорит он. Он имеет полное право сказать это. Я сажусь, сбитый с толку. — Ты сказал, что я могу остаться. — Ну, так ты идешь или уходишь? Или идешь и остаешься? Я приложил руку к голове. — Я больше не знаю. — Но определенно кончаешь? — Определенно. Он перекатывается ближе ко мне. — Дурной сон? Ты издавал какие-то странные звуки. — Из этой комнаты всегда доносятся странные звуки. Раньше тебя это не беспокоило. Он молчит, обнимает меня и сжимает, как тюбик зубной пасты. — Ой. Я и не знал, что тебе теперь нравятся грубые вещи. — Мне нет. Хотя время от времени я люблю грубость. — Но не в такую рань. Он говорит что-то очень тихо. — Что? — Я сказал, что беспокоюсь за тебя. — Беспокоишься? Ты должен быть чертовски напуган! Он выглядит встревоженным. — Нет. Не за себя. Я как твой худший кошмар, присутствующий во плоти. — Не говори так. Никогда, блядь, так не говори! — он утыкается лицом в мое плечо и что-то внутри начинает разрывать меня на части, — эй, не делай этого. Никогда. — Я ничего не могу с собой поделать, — он смотрит вверх, — мне жаль, что был такой занозой прошлой ночью. В «Вавилоне». Наверное, я был немного не в себе. Я смеюсь. Он улыбается, когда слышит мой смех. — «Немного не в себе» — это МОЕ второе имя. Не переживай из-за этого. — Я не против извиниться перед Тедом. Он просто иногда так злит меня, что я теряю контроль над… эмоциями. Думаю, что из-за… потому что… Не знаю… Он не знает, что сказать. — Не надо ничего объяснять. В последнее время я и сам все больше теряю его. Но все, кажется, немного вернулось в прежнее русло. Я имею в виду, насколько это возможно в таких обстоятельствах. Пытаюсь найти позитивный поворот. — А как же Майкл? — Мне придется все исправить самому. Причина и следствие. Я — причина. Гнев Майкла — это следствие. Голова начинает пульсировать. — Господи! С кем я еще не облажался во всей этой неразберихе? Джастин молчит. Но моя вина сидит в этой комнате, в этой кровати, как гребаный слон между нами. Знаю, он думал о том, чтобы уйти, убежать, когда понял, что я вернулся. То, что он этого не сделал, является одновременно его проклятием и моей незаслуженной наградой за гребаное глупое поведение. — Раньше мне снилось, что я вот так просыпаюсь. Я имею в виду, когда ты вернулся. — Я собирался сказать то же самое. Даже в больнице, когда меня держали на каком-то успокоительном, я продолжал это видеть. Он пристально смотрит на меня. — Ты был в больнице? Когда? — его голос начинает повышаться. — Когда? Думай быстро. — Ничего особенного. Какого хрена они всем наговорили? Ах, да. — Это было пищевое отравление. Я был болен, как собака. Он хмурится. Он вообще на это не купится. Купился бы я? Никто из нас не настолько туп. — В газетах не писали, что ты в больнице. — В газетах? Ты читал об этом в газетах? — Ну, в какой-то интернет-группе сплетен, в которой Вик состоит. Там все обсуждалось. Неужели действительно перестали снимать фильм? — Только до тех пор, пока меня не перестало тошнить. Дерьмо. Теперь есть еще одна ложь, которую я должен распространять. Беспокойство на его лице — это больше, чем я могу вынести. Я подумываю о том, чтобы встать и принять душ, настоящий питтсбургский душ, с настоящим питтсбургским напором воды, но пока не могу заставить себя встать. Слишком долго ждал, чтобы оказаться здесь. И все закончится слишком скоро. Не могу думать об этом прямо сейчас. В закусочной я сказал Деб с большой бравадой, что единственное, что я еще могу делать, единственное, на что я могу рассчитывать всегда — это трахаться. Это было преувеличением. Черт, это была откровенная ложь. Дело в том, что я был… на паузе с тех пор, как идиотская попытка покончить с собой провалилась. Да, признай это, Кинни, вот что ты сделал, и вот как тебе отплатили. С тех пор я больше не трахался… Блядь. Может быть, это случилось после того места в Кенсингтоне? Кукушкино гнездо? Это были недели и недели, должно быть. Не могу припомнить, когда это было. Как, блядь, уместно. И, по правде говоря, я почти думал, что он никогда не вернется. В смысле мой член. Но это случилось. Как Лесси. Наверное, он всегда возвращается домой. Или ЕМУ потребовалось время, чтобы вернуться. Я думаю о бедном Роне, который старался изо всех сил. И все напрасно. Мол, это не имеет значения. Отдохни немного. Попробуй немного поспать. Поешь немного. Обратитесь к психиатру. Я знаю место, где есть травяная виагра. Черт возьми, нет! Просто оставь это. Может быть, это и был тот отдых, в котором я нуждался. И я не умер без него. Невероятно. Я все еще мог ходить и говорить, и бегать, и падать, и быть мудаком, и все это без обращения к моему члену. Брайан Кинни НЕ определяется своим половым органом и его бионическими способностями. Кто бы мог подумать? Только не я! Но вот оно снова. Он касается его ноги и еще больше поднимается по этому поводу. Возможно немного, на пробу. Немного вопросительно. Но вернулся из гребаных мертвецов. Если этого недостаточно, чтобы во что-то поверить, то не знаю что нужно. Я должен радоваться, что мне не удалось покончить с собой или позволить им убить меня. Потому что ОН убивает меня своей добротой. Для меня это почти слишком. Жестокость. Отвращение. Цинизм. Голое зло. Все это я могу показать. Но есть другие вещи, с которыми я не могу справиться. Любовь. Доверие. Доброта. Чистое совершенство. Наверное эти слова не имеют ко мне никакого отношения. Я был изгнан из этого сада давным-давно. Разве не требуется что-то большее, чем подросток, чтобы вернуть меня обратно?