Квир-теории

Глава семьдесят восьмая БЕЛЫЙ СВЕТ Краткое содержание: Джастин делает открытие. Лондон, июль 2002 года. Джастин Часть первая Никогда не думал, что скажу это, но я рад, что Брайан ушел в студию в понедельник утром. Потому что он загнал меня на гребаную стену! Можно было бы подумать, что нет ничего лучше, когда Брайан заботится обо мне, ласкает и уделяет внимание каждую минуту дня. На самом деле, он сводит меня с ума. Каждый раз, когда я кашляю, он сует мне в рот капли от кашля! Каждый раз, когда я чихаю, он стоит у меня перед носом с бумажной салфеткой! Я проснулся посреди ночи, а он смотрит на меня, проверяя, дышу ли я! Хватит уже! Брайан никогда не болеет, за исключением некоторых излишеств, конечно, поэтому он понятия не имеет, что существуют относительные уровни болезни и что простуда, даже сильная, на самом деле не занимает такого высокого места в шкале чрезвычайных ситуаций. К тому же у него идея фикс, что он виноват в том, что я заболел. Потому что я бродил под дождем, как идиот, без зонтика. Это не его вина, но попробуйте доказать ему это. Это все равно что разговаривать с кирпичной стеной. А потом Смена Пажеского Караула: перед тем, как он уходит в студию, ко мне прибывает медсестра, назначенная доктором сэра Кена, чтобы «позаботиться» обо мне. — Брайан, мне не нужна сиделка! Обещаю, что не выйду из номера, не встану с постели, ничего не буду делать! Но, пожалуйста, не оставляй меня здесь с этой медсестрой, которая будет сидеть и наблюдать за мной весь день! — Она останется. Просто делай, что она говорит. Я вернусь около пяти. И она продолжает тыкать и подталкивать меня, измерять температуру каждый час, и чрезмерно пичкать меня отхаркивающим средством и чашками горячего чая в течение всего дня. Она даже хочет помыть меня, но… Здесь я действительно должен провести черту! Может, я и ВЫГЛЯЖУ молодо, но это не повод меня инфантилизировать. Это хуже, чем было с моей матерью, когда я только вернулся домой из реабилитационного отделения. Я думал, что мама защищает, но эта медсестра, у которой дружелюбное лицо и серьезные манеры сержанта строевой подготовки, не материнская защита, и она более сильная, чем десять моих мам. Около трех мне удается выслать медсестру из номера. Когда она наконец убеждается, что температура у меня нормальная, я посылаю ее со списком журналов и книг в «Уотерстоун». Это путь до Ноттинг-Хилл-Гейт, так что ей потребуется некоторое время, чтобы дойти туда, купить все из списка и вернуться обратно. Я закончил «Мориса» примерно за два дня, потому что это было интересно, но я все еще борюсь с «Источником», так что это не совсем ложь, когда я отправляю ее отсюда, чтобы она принесла мне что-то еще почитать. Как только она выходит за дверь, я беру телефон и звоню маме. В Питтсбурге на четыре или пять часов раньше — я никак не могу вспомнить, сколько именно, и надеюсь, что она дома. Но когда там никто не отвечает, я звоню в ее агентство недвижимости, и меня сразу же соединяют. — Джастин, с тобой все в порядке? У тебя странный голос! — У меня простуда, мама. Но в остальном я в порядке. — Ты уверен? — Да, мам. И ты тоже не начинай! Я по уши в медсестрах! — Медсестры? Джастин, с тобой есть медсестра? Ты УВЕРЕН, что все в порядке? Мне следовало держать рот на замке, теперь она встревожена. Поэтому я объясняю ей всю историю, и тогда она хочет поговорить с медсестрой! — Я послал ее за кое-какими вещами. И просто хотел поговорить с тобой, я знаю, что не часто звонил, но я был очень занят. — Джастин, может быть, ты слишком многим занимаешься и изводишь себя, и поэтому ты заболел! Ты ешь? — Мама, я ем много. И еда не такая плохая, как Брайан представлял. На самом деле это довольно вкусно. Особенно завтрак. — Очень мило, дорогой. Мы получили твои открытки, Молли берет их в дневной лагерь и показывает своим друзьям! Ей очень нравится одна из лошадей. — Эй, эти добрались довольно быстро! Я послал ей лошадей, потому что брал уроки верховой езды. В Гайд-парке. И уже дважды там был. Завтра я должен снова пойти туда, но Брайан, вероятно, заставит меня отказаться, потому что думает, что у меня будет рецидив. — Ну, дорогой, нельзя быть слишком осторожным со своим здоровьем, особенно в чужой стране. — Мама, Англия — это не совсем Третий мир. Вчера меня осматривали ДВА врача, а сегодня утром один вернулся, чтобы снова меня осмотреть. — Ты сказал доктору, что недавно был в больнице, Джастин… я имею в виду, если это что-то серьезное. — Мама, я больше года не был в больнице. Не думаю, что моя травма имеет отношение к тому, что у меня простуда. — Я просто хочу, чтобы о тебе хорошо заботились, Джастин. Если Брайан не сможет за тобой присмотреть… — Мама… я в порядке. Я простудился, конец истории. Это не имеет никакого отношения к Брайану, так что не вини его во всем. Он достаточно беспокоится обо мне, вот почему у меня здесь столько медицинских услуг, что я не могу справиться! — Если ты уверен, дорогой. Джастин, мне очень неприятно прерывать тебя, но у меня сейчас клиент. Ты уверен, что чувствуешь себя лучше? — Да, мама. Передай от меня привет Молли. Я пришлю еще открытки. Отключаюсь. И после разговора с ней чувствую себя еще более подавленным, чем раньше. Наверное, я скучаю по дому. И к тому же одинок. Застрять в гостиничном номере не очень-то помогает. И ожидание, когда медсестра вернется и снова начнет тыкать меня, заставляет чувствовать себя еще хуже. Раздается стук в дверь, и я стону, думая, что медсестра не может вернуться так скоро. Но это Роуэн. — Слышал, ты заболел. Вот журнал, — он сунул мне в руки старый фотожурнал и вошел. — Роуэн, я сейчас не в том настроении, чтобы кого-то развлекать. Это еще мягко сказано. Я до сих пор злюсь на Роуэна за его поведение на рынке на Портобелло-роуд. Мне надоело платить за его прихоти. — Просто выполняю свой христианский долг, — говорит он, плюхаясь на диван и задирая ноги, — навещаю больного. — Ну точно, спасибо. Я начинаю заваривать чай и даже предлагаю Роуэну чашку. — Конечно, но никаких трав. Я хочу настоящего чая. Это, — он подходит и достает пакетик ирландского чая, — дерьмо. Здесь нет ничего, кроме чайных пакетиков. В этой чертовой стране даже приличного чая не заваришь. — Если тебе не нравится Англия, почему бы тебе не вернуться в Ирландию? — коротко говорю я. — Нет, там так же плохо. Я хочу жить в каком-нибудь более оживленном месте, где у меня есть будущее. Как в Штатах. Как в Калифорнии. Где ты живешь. И высокий парень. — Я живу в Питтсбурге, Роуэн, а не в Калифорнии. Брайан живет в Калифорнии часть времени. Почему бы тебе просто не поехать туда? — Деньги. Чтобы куда-то поехать, нужны деньги. На зарплату помощника официанта далеко не уедешь. — Расскажи мне об этом. На чаевых я зарабатывал больше, чем на зарплате. Конечно, если работать в таком месте, как закусочная «Либерти», где парни дают тебе больше чаевых, если ты молод и симпатичен. — Ты ужасно прямолинеен, не так ли? Я имею в виду, о таких вещах? — говорит Роуэн, дуя на горячий чай. — Я бы не стал хвастаться тем, что виляю своей задницей перед людьми, чтобы получить деньги, если бы я был тобой! — А в чем проблема? Я ничего не делал, только убирал со столов и принимал заказы. И, естественно, не сделал ничего такого, за что мне было бы стыдно. Я был лучшим помощником официанта в закусочной «Либерти»! И заслужил те чаевые, которые получал. — Ты думаешь, я должен получить такую работу и позволить кучке педиков щипать меня за пятую точку? — А почему бы и нет? — говорю я, думая, что обдирать своих друзей гораздо хуже! — Ты хочешь денег, не так ли? Хотя, честно говоря, твоя задница не так уж и хороша, Роуэн. Так что я бы не рассчитывал, что ЭТО поможет тебе продвинуться. — Дерзкий пидор, да? Сажусь на край кровати, скрещиваю под собой ноги и решаю быть откровенным с Роуэном. Почему нет? Даже когда я оскорбляю его, он просто продолжает возвращаться! — Брайан думает, что ты просто очередной педик, пытающийся залезть ко мне в штаны. Так почему же ты не пристаешь ко мне, Роуэн? Чего ты ждешь? Тебе не кажется, что я горячая штучка? Или ты все еще утверждаешь, что ты натурал? Он хмурится и ерзает на диване, явно недовольный этим разговором. — Я тебе все рассказал о своей девушке, правда? — Да, но странно, что я никогда ее не видел. Даже фотографии нет. Ты либо работаешь, либо ходишь на занятия, либо тусуешься со мной. Должно быть, ей не нужно много внимания. Это не похоже на большинство девушек, о которых я когда-либо слышал. — Ну, она вроде как моя бывшая девушка, — он помешивает чай и отводит от меня взгляд. — Конечно. У меня тоже есть такая. Дафна. Я даже трахнул ее. Тебе это удалось? Роуэн выглядит потрясенным. — Должно быть, ты принимаешь лекарства от простуды, потому что я никогда раньше не слышал, чтобы у тебя изо рта вылетало такое дерьмо! — Может быть, все дело в лекарствах. Или, может быть, я просто все больше сомневаюсь в твоем обосновании того, чтобы торчать здесь, Роуэн, — отвечаю я, — особенно после небольшого субботнего фиаско. Мне не нравится, когда люди притворяются моими друзьями, а потом используют меня. Мне не нужно такое дерьмо в моей жизни. У меня и так хватает забот. Верно. Как Брайан. Как его наркотики. И его пьянство. Потому что у меня нет никаких гребаных иллюзий, что он покончил с ними, независимо от того, как он раскаивается в какой-то конкретный день. Знаю, что завтра все может измениться. Или на следующей неделе. Я чувствую, что каждую минуту жду, когда упадет другой ботинок. — Мне просто нравится быть здесь. Ты мне нравишься. А твой гребаный дружок совсем спятил, если думает, что я буду пытаться что-то с тобой сделать. Я не делаю ничего подобного! — О, нет? Ты когда-нибудь трахался с парнем? Теперь у Роуэна глаза вылезают из орбит. — Посредством ЭТОГО разговора! Что это за вопрос? — Думаю, довольно прямолинейный. Мы говорим о фотографии, о твоих занятиях, о твоей семье, о деньгах Брайана, но ни о чем другом. Мне просто любопытно. Хочу знать, прав ли Брайан. Он прав во многом, и я просто проверяю его восприятие тебя. Так, значит, ты?.. Роуэн морщится, шевеля губами, словно пережевывает что-то очень жесткое. — Может быть, — говорит он наконец. — Может быть? Ладно, это только начало. — Ну, да. Но это не делает меня чертовым пуфиком! — По-моему, так оно и есть. Я должен Брайану 10 фунтов! Так ты тоже сосешь член? — Конечно, нет! Теперь Роуэн действительно ошеломлен мной. Я сам немного ошеломлен. — Почему нет? — спрашиваю я. — Потому что тогда я действительно был бы пуфом! — Как ты это себе представляешь? Взгляд на мыслительный процесс Роуэна завораживает меня. — Ну, если ТЫ трахаешься, а ОН сосет и трахается, тогда не ты пуф, а ОН. Вот и все. Я хохочу. — В КАКОЙ вселенной? — В этой. Это факт. Все это знают. — Это знают только в вашем мире отрицания. В реальном мире НАСТОЯЩИХ гомосексуалистов это просто означает, что ты — топ, а он — боттом. Но вы все равно оба геи! Это правда, Роуэн! Очнись, — говорю я. И я ничего не могу с собой поделать, но начинаю смеяться так сильно, что у меня начинается приступ кашля, и я чуть не расплескиваю чай по всей кровати. Роуэн встает и берет у меня из рук чашку. — С тобой все в порядке? Ты ведь не задыхаешься, Джастин? Он сильно хлопает меня по спине. — Все в порядке! Я в порядке! Не бей меня! И, конечно же, именно в этот момент открывается дверь и из студии приходит Брайан, примерно на два часа раньше. — Какого хрена здесь происходит! — кричит он. Брайан, когда кричит, довольно пугающее зрелище, особенно если вы к нему не привыкли. Брайан, застыл в дверном проеме, как Фурия, его лицо красное, а волосы торчат во все стороны. — ТЫ! — говорит он, указывая на бедного Роуэна, который бросает один взгляд на Брайана и вылетает из комнаты, его глаза похожи на обеденные тарелки, а ноги почти не касаются пола. Я все еще катаюсь по кровати и хохочу до упаду. — И что, черт возьми, тут смешного? — Брайан стоит у кровати, уперев руки в бока. — Я возвращаюсь после долгого гребаного дня в студии, ссорясь с Дорианом из-за моего персонажа и пытаясь урезонить этого тупого Чарли Уэстона из-за гребаных песен, и я вхожу, когда ТЫ катаешься по кровати с молодым Оскаром Уайльдом! Господи Иисусе! Я перевожу дыхание и наконец сажусь. — Я доказывал, что ты прав, Брайан! Старина Роуэн — педик, он просто все отрицает. — Ах, вот КАК? ТЫ доказывал, что Я прав? Спасибо! Огромное спасибо! И как же ты доказывал, что я прав? Ты позволил ему ТРАХНУТЬ себя? Так вот откуда у тебя доказательства! — Брайан, успокойся! Давай… — я подползаю к краю кровати, где он стоит, — а ты как думаешь? Я просто задал ему несколько вопросов. Его ответы были довольно забавными. Ты бы послушал его мнение о том, кто гей, а кто нет — это очень поучительно. — Я не нахожу этого придурка ни забавным, ни поучительным! На любую тему! Кажется, он немного успокоился. Снимает пиджак и проводит пальцами по взъерошенным волосам. — Но разве я не говорил тебе с самого первого дня, что он педик? Господи, мне никто никогда ни в чем не верит, — бормочет Брайан, наклоняясь, чтобы поднять чашку, которую Роуэн уронил на пол. И вот тогда возвращается медсестра. — А ВЫ! Где вас черти носили? — Покупала журналы для парня, — спокойно говорит она. Трудно взволновать медсестру. Я узнал это в больнице. Они в значительной степени совершенно невозмутимы, даже перед лицом разъяренного Брайана! — Ну, — говорит он умиротворенно, — тогда ладно. Он понятия не имеет, что происходит на самом деле, но Брайан всегда плывет по течению. Он хватает журналы. — Я возьму их. Можете идти. Все под контролем. — Хотите, я еще раз измерю мальчику температуру? — В этом нет необходимости, — говорю я с кровати, — последние три раза все было нормально, Брайан. — Если это правда, то я думаю, что в этом нет необходимости. Спасибо за все. Я расскажу доктору Нортону, как вы мне помогли. Медсестра берет свою сумку, пальто, большой черный зонтик и уходит. — И что это за книги и журналы? — он садится на кровать рядом со мной и открывает фирменный пакет «Уотерстоуна», вытаскивая мою добычу для чтения. — Хм. Ник Хорнби. Это не так уж плохо. Новый «Эсквайр». — Я дал ей немного денег и список того, что нужно купить, — говорю я, дьявольски улыбаясь и проводя рукой по руке Брайана, — на самом деле это был просто способ вытащить ее отсюда, чтобы мы с Роуэном могли устроить сеанс горячего траха под шатром. Выражение лица Брайана настолько забавное, что я жалею, что рядом нет моей новой камеры. — Ты меня разыгрываешь, — говорит он наконец, — не так ли? — Но, Брайан, ты всегда поощряешь меня встречаться с парнями моего возраста. Это казалось хорошей идеей для начала, — я со смехом падаю на кровать, — да, у него толстый красный член, соответствующий его гребаной тупой рыжей ГОЛОВЕ! — Брайан оборачивается и смотрит на меня. — Почти такая же тупая, как ТВОЯ ГОЛОВА, Брайан, если ты думаешь, что я позволю этому парню прикоснуться ко мне! А потом я запускаю в него подушкой. — Я должен тебя за это выгнать, маленький пизденыш! — рычит он, протягивая руку, чтобы схватить меня. — Почему бы вместо этого не выебать меня? — я обнимаю его. — Нет. Не сегодня. Ты все еще поправляешься. — Брррааайааан! Ну ЖЕ! Я чувствую себя гораздо лучше. — Я не собираюсь рисковать тем, что ты перегреешься. Просто завяжи узел на своем члене, и мы рассмотрим этот вопрос завтра. — Тогда я просто буду дрочить всю ночь. — Давай. Изматывай себя. Но если ты это сделаешь, я попрошу медсестру прийти завтра. И скажу Дориану, что в среду вечером ты не сможешь сыграть роль. Или в четверг, так как это займет по меньшей мере два дня, — он откидывается назад и целует меня, — ты ведь хочешь сыграть свою роль? — Да. — Тогда делай, что я говорю, раб, — он постукивает по моему медному браслету, — а теперь возвращайся в постель. Я закажу ужин в номер. Некоторое время спустя, пока мы едим, Брайану звонит Дориан. — Черт, — говорит он, вешая трубку, — мне нужно на пару часов съездить в гребаный репетиционный зал. — Когда? — Сейчас. А мне сказали, что я не должен приходить сегодня вечером, потому что мы репетировали днем. Блядь! Брайан встает и начинает вытаскивать одежду, чтобы снова одеться. — Они добавляют новые гребаные песни. ИМЕННО СЕЙЧАС! За два дня до гребаной съемки в «Раундхаусе»! — Но ты же не выступаешь на концерте, Брайан. — Но это ТАК. Выступаю, Джастин. Дориан снимает это как настоящий концерт, и мы должны отрепетировать все сразу, потому что в субботу вечером мы должны выступить в «Хаммерсмит Аполлон». Это большой клуб, и мы будем «разогревом» для «Cure»*! Чертова «Cure»! — Ты мне этого не говорил, Брайан. Разве это не та группа, которая тебе когда-то очень нравилась? Они все еще живы? — Очевидно, так оно и есть! Роберт, ебаный, СМИТ! Иисус. Ты знаешь, какое давление это на МЕНЯ оказывает? — он натягивает джинсы, чуть не падая. — Все могло быть еще хуже, хочешь верь, хочешь нет. «Sex Pistols» играют в тот же вечер в другом месте, и Дориан пытался привлечь нас к ЭТОМУ счету! Ты можешь себе это представить? Я был бы охуенно парализован! — Господи, Брайан. Неудивительно, что он немного взволнован. — Дориан снимает наш сет прямо сейчас. Ни остановки, ни пересъемки. И этот глупый Чарли теперь долбится с песнями! Он заканчивает одеваться, пока я выталкиваю тележку с обслуживанием номеров в холл. Вернемся к группе. Сегодня вечером. Стараюсь не показывать, что волнуюсь. Или чтобы он знал, что мне неприятно видеть его таким возбужденным. Он слишком остро реагирует, я думаю. Но для Брайана это очень важно. Этот фильм. Его характер. И он сделает это «правильно», даже если это его убьет. Вот это-то меня и беспокоит. — Брайан, я знаю, у тебя все получится! Помнишь, в клубе? Все там думали, что ты рок-звезда, а ты просто СТОЯЛ и ничего не делал! Представь, как ты будешь великолепен на настоящей сцене! Я слышал сэр Кен говорит, как ты был хорош, не знаю, почему ты ЕМУ не веришь, если не веришь мне. — Я верю тебе, Джастин. Просто это так… не знаю… — он надевает свое «рок-снаряжение» — плотно облегающие черные кожаные штаны и белую футболку, которую разорвали на части, а затем снова скололи вместе, чтобы она выглядела панковской. И этот ремень с цепями. Я хочу сказать ему, что он выглядит настоящим и опасным. Слишком реально. — Я должен пойти с тобой, — говорю я, — на репетицию. Я должен быть твоим личным помощником, помнишь? Должен следить за тобой… за всем. Могу подержать твою куртку, пока ты репетируешь. Брайан задумчиво смотрит на меня. — Джастин, тебе все еще нужен отдых. И я сказал тебе, когда начал репетировать с этими музыкантами, они не для тебя. Я обещал твоей матери присматривать за тобой, пока ты здесь, а тусоваться полночи с этими парнями — не самое лучшее… Это место не для тебя, Джастин. Поверь мне. — Любое место, где находишься ты для меня, Брайан. — Это неправда. Ты должен довериться мне. Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Со мной все в порядке. Он отворачивается от меня, не желая, чтобы я видел его лицо. — Ты будешь в порядке, пока я не вернусь? Может, мне позвонить сэру Кену и попросить Хьюи составить тебе компанию? Потому что я не хочу найти «любовничка» здесь по возвращении! — Ага. Роуэн так боится тебя, Брайан, что, наверное, бросит работу в отеле, чтобы ему не пришлось встречаться с тобой! — Хорошо! — Кроме того, я в порядке. У меня есть книги, которые мне принесла медсестра. Или я могу позвонить на стойку регистрации и заказать кино. Я обычно так делаю, когда ты уходишь ночью. Стараюсь, чтобы это не прозвучало так, будто я жалуюсь, но все равно получается как-то грустно. Он изучает мое лицо. — Это чертовски скучный отпуск для тебя. Тебе было бы веселее остаться в Питтсе. — Сомневаюсь. Что я там буду делать? Работать с Майклом. Встречаться с мамой. Сидеть в одиночестве каждый вечер в своей студии. Кроме того, я хочу добавить, кто бы присматривал за ТОБОЙ? Ты большой идиот, если думаешь, что я бы я остался дома. Да и кто бы мог? И, что бы он ни говорил, Брайан в полном одиночестве — это Брайан в большой беде. *** Во вторник происходит то же самое. Брайан уходит в студию рано после того, как полночи репетировал в баре и вернулся вымотанным, а я остаюсь в комнате весь день и веду себя тихо. А еще я пропускаю урок верховой езды. Но когда он приходит домой, у него хорошее настроение. Действительно хорошее настроение. И у меня тоже! После того, как мы воспользовались всем этим хорошим настроением, примерно через час серьезного траха, идем до Ноттинг-Хилл-Гейт, чтобы перекусить. Вот тогда настроение летит к черту. Потому что какой-то старый друг Рона — Марк, парень, который знал Брайана в Нью-Йорке во времена съемки «Красной рубашки», вцепился в него прямо перед отелем. Брайан приглашает Марка выпить с нами, но демонстративно не приглашает его на ужин, и они ведут долгий и запутанный спор о Роне, о прошлом, о разных людях и вещах, которые происходили тогда. Плюс тот факт, что этот парень думает, что Брайан все еще «в бизнесе»! Меня это раздражает, и я говорю парню об этом. Говорю ему, что есть истина, если он вообще верит в это, выслушав меня, Марк уходит, и он, кажется, верит тому, что говорит Брайан, но кто на самом деле знает? Особенно если он слушал Рона и купился на его слова о Брайане. А потом Брайан впадает в депрессию. Я вижу это по тому, как он спокоен, когда мы возвращаемся с обеда. Он несколько раз начинает что-то говорить мне, как будто хочет извиниться передо мной или признаться в чем-то, но каждый раз останавливает себя. Я знаю, каково это. Сам отчаянно хочу рассказать ему о том видео, но это абсолютно неподходящее время, когда он уже одержим Роном и прошлым. А возле «Чаттертона» его ждет Дориан со своей машиной и шофером. — Только не снова! Дориан! — Это необходимо, Брайан. Нам сейчас же надо ехать в студию. — Блядь! — только и говорит Брайан. Он провожает меня до дверей «Чаттертона» и целует. Затем молча спускается вниз, садится в машину с Дорианом, и они уезжают. И теперь я действительно волнуюсь. Потому что давление на Брайана растет, а времени остается все меньше. Он не возвращается почти до четырех утра. — Брайан, это просто смешно! Ты должен когда-нибудь спать! — Ага. После того, как съемки закончатся. Прямо как в «Олимпийце»! — Но, Брайан, после того как ты закончил тот фильм, ты был просто развалиной! Я думаю о том, каким он был, когда в первый раз вернулся в Питтсбург. Как он спал целыми днями и вел себя как чертов зомби! И теперь это происходит снова! — Знаю. Но сейчас мне лучше. Теперь я могу справиться с этим. Ты сможешь помочь мне, как и раньше. Я буду здоров. Ты будешь великолепен… Но он весь в тумане и практически клюет носом. Я втягиваю его на кровать и складываю одежду на кушетку. Мне нужно отправить кучу вещей в прачечную, потому что у нас обоих снова кончилась чистая одежда. — Я могу поспать. Никаких звонков до позднего вечера. — Слава Богу, если это так! Если они передумают и приедут раньше, я скажу им всем, чтобы они отвалили на хуй! — Правильно! Пусть отваливают! Маленький питбуль… — снова бормочет он, и тяжело падает на кровать. А я не могу уснуть. Лежу, уставившись на большую палатку над кроватью, и волнуюсь как сумасшедший. На следующее утро, когда я просыпаюсь, Брайан все еще находится в глубоком бессознательном состоянии. Около девяти утра я спускаюсь к завтраку в первый раз с субботы. Как по команде, Роуэн подходит к столу. — У тебя для меня билет? — спрашивает он. — О чем ты говоришь? — На концерты в «Раундхаусе»! Сегодня и завтра. Ты сказал, что я могу быть статистом. — Черт, Роуэн. Я забыл взять его у Брайана. — Но я же сказал своей семье и всем остальным, что буду сниматься в фильме! А так как я буду стоять рядом с тобой, уверен, что увижу свое лицо на экране! — Мне очень жаль, Роуэн. Это было так суматошно. А потом мне стало плохо… — я действительно чувствую себя плохо, потому что обещал ему, — слушай, появись перед отелем в пять. Именно тогда за нами заедет машина, чтобы отвезти нас туда. Ты можешь просто поехать со мной. Таким образом, тебе не нужен будет билет. Дориан сказал им нужно много молодых парней. Просто в одежде 1970-х — джинсы и футболка, ничего слишком модного. — У меня есть старая футболка Боуи, которая принадлежала моему брату. Как насчет этого? — Думаю, подойдет. Тебе скажут, если что-то не так. — Тогда ладно. Увидимся сегодня днем, — он идет к соседнему столику, но останавливается, — э-э, ты ведь объяснил все высокому парню, не так ли? Я имею в виду, о том, что он видел? — Конечно, Роуэн. Я сказал ему, что мы уже закончили трахаться, прежде чем он вошел. Роуэн изумленно смотрит на меня. А потом он слегка улыбается. — Ну вот, теперь ты и вправду выбиваешь из меня дурь? — Ты заслуживаешь этого, Роуэн, поверь мне. После завтрака я поднимаюсь наверх и собираю одежду для парня из прачечной. Брайан все еще без сознания. Действительно в отключке. По какой-то причине я начинаю рыться во всех его карманах, особенно в тех, что в джинсах, в которых он был вчера вечером. Убеждаю себя, что ничего не ищу, но это так. Я действительно ищу. Жвачка. «Клинекс». Капли от кашля, у него они всегда с собой, в горле все время пересыхает, помятая фольга от презерватива, который, похоже, давно лежит в кармане его джинсов. Но больше ничего. Даже остатков косяка. Вздыхаю с облегчением, кладу одежду в пластиковый пакет и завязываю бирку. Потом пишу на ней имя КИННИ. В конце концов, я хочу получить вещи обратно. Пока я собираю одежду в прачечную, поднимаю кожаную куртку Брайана, которую он бросил на стул прошлой ночью. Достаю вешалку и хочу повесить ее в шкаф. Но не могу удержаться, чтобы не залезть в карманы и не пошарить там. Сначала наружные карманы, а затем внутренние карманы, глубоко внутри подкладки. И вот где я его нахожу. Маленькая стеклянная трубочка с розовой пробкой. Примерно на четверть заполнена белым порошком. Мне не нужно гадать, что это, потому что это именно то, что я искал. Чего я и ожидал. Другой ботинок падает на пол с громким стуком в моем сердце. Несу флакон туда, где храню свой чемодан, и прячу его там, застегивая молнию и запирая на замок. Потом сажусь и пытаюсь думать. Стараюсь сосредоточиться в попытках понять, какого хрена мне теперь делать. Часть вторая Когда я возвращаюсь в номер после прачечной, Брайан уже проснулся и сидит в ванной. Интересно, какого хрена он закрылся? Я стучу в дверь. — Ты там в порядке? — Конечно. Что со мной может случиться? — говорит он, защищаясь. — Тогда почему ты запер дверь? Брайан никогда не запирает дверь. Черт… он никогда не ЗАПИРАЕТ дверь! Я колочу сильнее. — Можно мне НЕМНОГО уединения? Пожалуйста. — Открой дверь, Брайан. Сейчас же, — требую я. После паузы дверь открывается. Полотенце вокруг бедер, и волосы мокрые после душа. Он выглядит бледным и осунувшимся. — Что?! — Что ты там делал, Брайан? — Мочился? — его рука дрожит. Я осторожно беру ее. — Тебе нужно еще немного поспать. Видишь, как ты устал? — Может быть, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Я собираюсь покататься верхом примерно через час. Перенес встречу со вчерашнего дня. Но я могу не идти, если ты не хочешь. Я пытаюсь сделать то, что планировал. Вести себя нормально, как велел мне сэр Кен. Заниматься своими делами. А это трудно, когда хочется кричать. Хочется схватить Брайана и отвезите его куда-нибудь, где он будет в безопасности. Но я не знаю, где это. — Нет, — говорит он, — катайся верхом. Я просто останусь здесь до тех пор, пока мы не отправимся на съемку. — Брайан, ничего, если Роуэн поедет с нами в машине? Я обещал ему на прошлой неделе. Брайан закатывает глаза. — Я никак не могу отвязаться от этого парня? С таким же успехом я мог бы открыть школу для молодых педиков! — вздыхает он. — Думаю, он может поехать с нами. Смысл бороться? Я надеваю костюм для верховой езды, а Брайан смотрит. Мне почти так же нравится одеваться перед ним, как и раздеваться. Почти. Брайан слегка улыбается. Обычная улыбка. — Мне нравится этот вид. Сапоги и узкие штаны для верховой езды, которые обтягивают твою задницу. Хочешь хлыст? У меня до сих пор есть тот, который я стащил у Сибиллы. — Мне не нужен хлыст для моей лошади. Хотя я могу подумать о ком-то еще, на ком я мог бы его использовать. — Это угроза или обещание? Он довел до совершенства эту грязную улыбку. Я думаю о том, чтобы снова отменить урок и остаться с ним. Но тут у меня зазвонил телефон. Это Кенрой Смит звонит мне, чтобы сообщить, что он внизу с «Роллсом». — Шевелись, а то твоя лошадь на тебя рассердится. Брайан снова ложится на кровать и включает телевизор с пульта. — Не забудь что-нибудь съесть, Брайан! Закажите обслуживание номеров. — Конечно. Я попрошу Роуэна. Тогда я смогу в СВОЮ очередь посмотреть, о чем все эти крики. — Ну и кто теперь пизденыш? — спрашиваю я. Потом я останавливаюсь, подхожу и обнимаю его. Он кажется озадачен, что я держу его так крепко. Затем я выхожу за дверь. Когда Кенрой возит меня, я всегда сажусь рядом с ним. Так мы можем говорить. Кроме того, я чувствую себя забавно, сидя в одиночестве на огромном заднем сиденье. — Сегодня тебе лучше? — спрашивает он первым делом. — С точки зрения здоровья — да, — отвечаю я, — но в остальном… не очень хорошо. — Что случилось, Джастин? — Брайан. Что же еще? Я смотрю на Кенроя. Он довольно часто возил меня по городу, и мы всегда вели честный разговор. С ним легко общаться, и он много знает о людях. Это, должно быть, от того, что ему приходится возить их повсюду. Это дает возможность наблюдать за людьми. — Помнишь эту чепуху, о которой мы говорили раньше? О Брайане? Ну, он сказал мне, что больше не будет этого делать, но… — я качаю головой и сильно кусаю губу. — Ты что-нибудь нашел? — я киваю. — Это трудная задача. Но ты же понимаешь, что говорить, что ты не будешь что-то и не делать этого — две большие разницы, не так ли, Джастин? — Понимаю. Но… он СКАЗАЛ, что не будет. — Но если у него есть зависимость… Я ощетинился, услышав это слово, но Кенрой поднял руку прежде, чем я успел возразить. — Если у него есть зависимость, то дело не только в том, чтобы сказать, что ты хочешь бросить. Все гораздо глубже. Держу пари, люди говорили ТЕБЕ, что ты никогда больше… НЕ ДОЛЖЕН ЕГО видеть… и не один раз, да? — Практически каждый день, — вздыхаю я, — в основном мои родители. Они до сих пор так говорят. — Но разве это удержало тебя? — Ни на минуту. Но это совсем другое. — Разве? Разве ТЫ не так же зависим в своем роде? От него? Из того, что ты мне рассказал, он не обязательно физически зависим, хотя может стать, если это продлится достаточно долго. Все это у него в голове. Думать, что ему это нужно. Разве ты не это сказал? — Да. Потому что он может долго терпеть что угодно, а потом — БУМ! — он прямо бросается в это. Особенно когда расстроен или напряжен. — А к кому ты бежишь, когда расстроен или напряжен? А? — Я же сказал, это совсем другое. Я люблю его. Он заставляет меня… чувствовать себя лучше, — я начинаю понимать. — Любовь — это такая же зависимость, я бы сказал. Те же симптомы. Те же навязчивые идеи. То же самое горе. Это ТВОЯ зависимость. Разница лишь в том, что ТВОЯ может оказать положительное влияние. А ЕГО может убить. — Не говори так, Кенрой. Это пугает меня. — Это, черт возьми, и должно тебя напугать. Это очень серьезно, Джастин, — он сворачивает к конюшне и останавливает машину, — он любит тебя, ты же знаешь. Я наблюдал за ним, когда вы в тот день ходили в церковь в Сассексе. Я наблюдаю за многими людьми и думаю, что могу читать их довольно хорошо. Это ясно читается на его лице. — Я ЗНАЮ, что ему не все равно! Но если он действительно… любит меня, тогда почему не может этого СКАЗАТЬ? Просто произнести слова? — Люди общаются разными способами, Джастин. У меня когда-то был приятель, который мог завлечь десять разных женщин за одну ночь. Слова просто падали с его губ, как дождь с неба. Конечно, он ничего такого он не имел в виду, но мог сказать это и сказать очень мило. И если всего одна женщина за ночь поверит в это, он знал, что у него все в порядке. А следующей ночью он начнет все сначала. — Не понимаю, какое это имеет отношение к Брайану. — Я просто хочу сказать, что иногда слова — это просто слова. Слова свободны и они могут быть ужасно дешевыми. Но действия — это то, что говорит правду. — Тогда я все еще в дерьме, потому что действия Брайана в последнее время говорят мне, что он все еще думает только о том, что ОН хочет и о том, что ему нужно, и ему наплевать на то, что это убивает меня. Я думаю о том, что он может сказать Майклу «Я люблю тебя». Линдси и Гасу. Даже Рону! Почему НЕ мне? — Мне очень жаль, сынок, — говорит Кенрой и открывает мне дверь. Я выхожу, а Кенрой едет парковать «Роллс-ройс». Он всегда остается, пока у меня урок, и наблюдает за мной на ринге, прежде чем инструктор выведет меня в парк. Здесь есть маленькая девочка, младше Молли, у которой тоже сейчас урок. Она наездница лучше меня, и заставляет меня чувствовать себя очень неловко. В основном она бегает кругами вокруг меня, в буквальном смысле. Кенрой прислоняется к забору вместе с матерью девочки, и они оба смотрят, как мы бегаем по кругу. Мать все время смотрит на Кенроя, на «Роллс-ройс», потом на меня. Она, наверное, думает, что я какой-нибудь богатый парень с шофером. Видела бы она, как я обслуживаю столики в закусочной «Либерти»! Лошадь, на которой я еду, немного круче, чем я привык, но это хорошо, потому что я пытаюсь контролировать ее, что на время отвлекает меня от забот. Когда мы наконец выходим в Гайд-парк, мне не трудно заставить ее идти рысью или даже галопом по тропинке, и мне вовсе не нужен хлыст. Она совсем не такая, как старина Макгаффин в «Огненных землях». Я думаю о поездке, которую мы с Брайаном совершили там. О том месте у ручья, где Брайан пытался избавиться от Сибил и ее мужа, чтобы мы могли трахнуться в траве. Прежде я думал обо всех этих наркотиках и неприятностях Брайана. Почему я должен зацикливаться на этом сейчас? На вещах, которые теперь, вероятно, никогда не сможем сделать. Все эти упущенные возможности. В парке красиво, солнце светит, а я в Лондоне. Но никогда не был так несчастен за всю мою жизнь. *** Когда я возвращаюсь, Брайан все еще в постели, уставился в пространство, делая вид, что смотрит телевизор, но он просто навязчиво щелкает пультом с канала на канал. В три часа он наконец встает и начинает беспокойно бродить по комнате. Он на взводе, и мне интересно, не остаточные ли это действия наркотиков. Вещи, которые он собирается надеть на съемку, находятся в гардеробе, ему нужно надеть что-то конкретное, но он все равно примеряет около пяти футболок, прежде чем остановиться на одной. Я напоминаю ему о той небольшой роли, которую собираюсь сыграть с Хьюи. — Черт! Что ТЫ собираешься надеть? Он внезапно превращается из почти инертного в маниакального. И прорывается через мою одежду, вытаскивая топы и брюки, чтобы найти что-то, что выглядит «правильно»! — Эта одежда совсем не та! Тебе придется надеть что-нибудь мое! Почему мы не сделали этого раньше? — Брайан, сядь! Ничего из твоего мне не подойдет! Не говори глупостей! — Предоставь это мне, — и он разбрасывает одежду по комнате. Наконец протягивает мне джинсы, — надень вот это. — Это моя самая поношеная пара! — Именно поэтому, жаль, что они не выглядят еще хуже, — тащит меня в ванную, — стой тут. Он выходит и возвращается с парой чайных пакетиков. Запускает горячую воду в раковину и смачивает их, затем разрывает пакеты и начинает тереть ими мои джинсы. — Что ты ДЕЛАЕШЬ? — Крашу эти штуки. Ты должен был напомнить мне об этом раньше и у меня было бы больше времени, чтобы все сделать правильно, — он размазывает мокрый чай по всей джинсовой ткани, оставляя неприятные пятна и мазки, — жаль, что они не сидят потуже. Какого хрена ты носишь такие мешковатые штаны? — Я всегда такие носил! Я стою в мокрых джинсах, с меня капает чай. Брайан подходит к своему косметическому набору, достает упаковку бритвенных лезвий и начинает резать мои джинсы, раздвигая колени и делая небольшие надрезы здесь и там. Один он делает на бедре, прямо под промежностью. — Боже, Брайан! Будь осторожен! — Я не стану тебя резать! Только не ДВИГАЙСЯ! — он делает надрез, затем засовывает в него палец и слегка разрывает. — Снимай штаны, — я стягиваю их, — а теперь сними трусы. — Но Брайан… — Просто сделай это. В 1970-х годах никто не носил нижнего белья. — Но ведь никто не увидит, что на мне нет нижнего белья! — Но ТЫ будешь знать. И это самое главное. Я не привык носить джинсы без чего-либо под ними. Джинсовая ткань натирает мою задницу и член, и я ощущаю надрезы, особенно тот, что возле промежности. — Брайан, я боюсь, что-то выскочит! — Хорошо. Тогда ты будешь думать о своем члене всю ночь. — Мне не нужна дырка в штанах, чтобы думать о своем члене! Все, что мне нужно, это думать о тебе! — Жополиз! Но ты подумаешь об этом по-новому. Поверьте мне — это будет иметь значение в том, как ты ощущаешь свои движения. Он достает фен и высушивает джинсы, стряхивая чай на пол. К тому времени, как он закончил, в ванной был полный беспорядок. Затем он вытаскивает потрепанную футболку с дырками и английскими булавками, в которой был вчера на репетиции. Она потная и вонючая, а спереди какое-то пятно, как будто он пролил на себя пиво. — Брайан, я собирался отправить ее в стирку! — Хорошо, что ты этого не сделал, потому что ты ее наденешь. — Но это же чертовски грязно! — Хорошо. Ты должен быть грязным панком. Надень ее. И надень сапоги. Никаких причудливых туфель или что-нибудь в этом роде. Я натягиваю футболку через голову. Она пахнет эссенцией Брайана, это точно — пиво, пот и сигаретный дым. Затем он толкает меня обратно в ванную, достает тюбик геля для волос и задирает мои волосы на макушке. К тому времени, как он заканчивает со мной, я выгляжу так, словно только что вышел из 1978 года. — Все дело во взгляде, — говорит он, поправляя несколько английских булавок, чтобы футболка плотнее прилегала к моему телу, — идеально, — потом он останавливается, — нет, подожди, — он достает из своего набора маленький черный карандаш, — закрой глаза и стой очень тихо. Не моргай. Чувствую, как он рисует линии на моих веках. — Я не хочу краситься! — Тихо. И не моргай! — он размазывает линию по векам. — Взгляни-ка. Я смотрю на себя в зеркало. Мои глаза выделяются на бледном лице, такие дымчатые и странные. Как рок-Брайан, Боже! Но на мне это выглядит иначе. Невинно и развратно одновременно. Лимузин студии ждет внизу ровно в пять. Как и Роуэн, одетый в джинсы своего брата и футболку с Боуи. — Какого хрена ОН здесь делает? — Помнишь? Дориан сказал, что нужны статисты. Брайан смотрит на меня так, словно собирается заставить меня заплатить за это. — Хорошо. Садись. «Раундхаус» — это старый трамвайный разворот, который около сорока лет назад превратился в музыкальный клуб. Там играли все известные группы, такие как «The Doors» и «Jimi Hendrix». Это не самое шикарное место, но думаю, что он полон истории рок-н-ролла, поэтому Дориан выбрал его для съемок. Статисты выстроились впереди, и некоторые из помощников идут по рядам, вытаскивая определенных людей с определенной внешностью, чтобы поставить впереди и сказать другим людям, что им придется переодеться или встать сзади, чтобы заполнить пространство. Когда подъезжает лимузин, все смотрят, кто в нем. Брайан вылезает из машины, и ассистент вталкивает его внутрь, прежде чем он успевает сказать, что увидится со мной позже. Другой помощник отводит нас с Роуэном в сторону. — Ты ведь работаешь с Хьюи Маршем, верно? — я киваю. — Есть небольшая проблема, но мы сейчас работаем над ее исправлением. — В чем дело? — Похоже, мистер Марш отказывается от этой сцены. — Но почему? — Понятия не имею. Но если он это сделает, нам понадобится еще один мальчик. — А как же я? — рявкает Роуэн. Я поворачиваюсь и смотрю на него. — Возможно. Идите за мной, и мы вас устроим. Помощник оглядывает меня. — Это хорошо смотрится. Отлично. Конечно, это Брайан одел меня. Он все делает прекрасно. Ассистентка отводит нас с Роуэном в маленькую комнатку в глубине зала. Все место проведения съемок забито битком оборудованием и людьми, работающими над фильмом. Я задумываюсь, как они собираются вписаться в аудиторию. Сцена выглядит немного сломанной, но потом я понимаю, что она была так сделана, чтобы выглядеть в стиле 1970-х. Все это место было оформлено шероховато и панковато, и это последнее место, где можно было бы поймать персонажа сэра Кеннета. В этом-то все и дело. Но сэра Кеннета нет сегодня здесь. Он делает свою работу завтра. Мы возвращаемся в маленький кабинет, превращенный в импровизированную гардеробную. Там сидит Хьюи, одетый в блестящую куртку типа глэм-рок, которая была разорвана и потрепана, покрыта булавками, пуговицами и маленькими кусочками мусора, прилипшими здесь и там. Обычно безупречно длинные волосы Хьюи выглядят жирными и спутанными. Выражение его лица еще хуже. — Похоже, мистер Марш струсил, — с отвращением говорит ассистент, — прими решение поскорее, потому что как только мы начнем снимать, ты уже не сможешь передумать, — и он топает прочь. — Да что с тобой такое? — спрашиваю я, садясь рядом. — Разве ты не хочешь этого? Эту сцену придумал сэр Кен только для того, чтобы ты попал в этот гребаный фильм! Я смотрю на Роуэна, который пожимает плечами. — Я не могу, — шепчет мне Хьюи, — Тони здесь! Он решил, что тоже хочет быть статистом, а я не мог сказать ему «нет»! Он придет в ужасный гнев, если увидит, что я целуюсь с тобой, даже понарошку! Он и так уже ревнует к тебе! — Ревнует ко мне? Мы же никогда не тусовались и ничего не делали вместе! Черт, Хьюи, не обижайся, но я… ты мне даже не очень нравишься. — Я сказал ему об этом, но он все еще не в себе. Что я могу сделать? Я сказал Кенни, что слишком нервничаю, но он продолжал настаивать, что со мной все будет в порядке! — Я сделаю это, если он не захочет, — говорит Роуэн. — Мы знаем, Роуэн, — вздыхаю я, — ты сделаешь это. Но дело не в этом. ХЬЮИ должен! — Людям, которые увидят фильм, будет все равно, кто из нас это сделает. Он не хочет, а я хочу. Итак, давайте продолжать. И в конце концов именно это и происходит. Хьюи притворяется больным и остается в раздевалке. А Роуэн и я, после нескольких взмахов грима и корректировки нашего снаряжения, помещаемся в первый ряд клуба. Вернее, перед бурлящей массой людей, в основном парней, которые толкаются, чтобы подобраться поближе к сцене. Нет никаких сидений — это просто большая круглая комната с приподнятой платформой в одном конце. Большинство камер установлены лицом к сцене, но есть и такие, которые ловят зрителей. У нас с Роуэном есть Ник, ассистент с ручной камерой, который «отвечает» за нас. Ник позиционирует нас и перемещается вокруг людей, стоящих рядом с нами «для лучшего эффекта», объясняет он. Есть также помощники, которые загоняют в загон других статистов и направляют их через то, что должно произойти. Некоторые парни и несколько девушек, были выбраны в качестве статистов, и именно они окружили нас. Мы те, кого, на самом деле увидят в готовом фильме. Если мы все не окажимся в конце концов на полу монтажной, что теперь, когда Хьюи не является центральным игроком в этом деле, довольно вероятно. Кажется, мы стоим там очень долго. Свет отрегулирован, люди двигаются, толпа становится беспокойной. Я начинаю беспокоиться. Брайан сказал, что ожидание чего-то на съемочной площадке может убить душу, и я понимаю, что он имеет в виду. В конце концов, я спрашиваю ассистента, могу ли я пойти в туалет и он мне позволяет. На обратном пути вижу Хьюи и Тони, целующихся за грудой оборудования позади сцены. Хьюи — настоящий засраннец. Я иду и встаю на место. В конце концов появляется Дориан и объясняет толпе, что происходит. Что будет продолжение, из завтрашних съемок нужно сделать подборку кадров и сцен с сэром Кеннетом. Некоторые дополнительно будут запрошенны завтра, другие не понадобятся. Наш помощник указывает на Роуэна и меня, показывая, что нам надо прийти завтра. Я, конечно, планировал это, потому что именно здесь будет Брайан. Роуэн нетерпеливо кивает. Потом подходит Дориан, здоровается со мной и говорит, что ему нравится, как я выгляжу. Кажется, он расстроен. Хьюи отступник, но он оценивает Роуэна и одобряет его. Слава Богу, нам пришлось бы переехать в другой отель, если бы Дориан отказал ему. — Вы, ребята, знаете, в чем ваша роль? Киваю, но Роуэн качает головой. Я понимаю, что не сказал ему, что мы должны делать. — Ник подаст сигнал сделать определенные вещи. Когда смотреть на сцену. Когда кричать, прыгать вверх и вниз, и так далее. Он также подскажет вам, когда начать прикасаться друг к другу, целоваться и тому подобное… — Роуэн поворачивается и смотрит на меня, — и как далеко я хочу, чтобы вы зашли, еще неизвестно. Следуйте за течением действия на сцене. Только не слишком рисуйтесь, ладно? Мы будем нарезать кусочки, которые захотим, так что не имеет значения, какая это песня, хотя мы хотим бурной реакции во время кульминационного номера. Вас об этом попросят, — и Дориан уходит. Роуэн толкает меня локтем. — Целоваться? — с сомнением произносит он. — Ты сам этого хотел. Это должен был быть Хьюи! Никогда не вызывайся добровольцем, пока не узнаешь, для какого хрена ты добровольно вызываешься. А потом свет тускнеет, и начинается представление. Через несколько минут я совершенно забываю, что это все для фильма. Что это не реально. Потому что Брайан, блядь, взрывается на сцене, и толпа взрывается вместе с ним. Группа громкая, и я имею в виду ГРОМКАЯ! Стены словно вибрируют, а в ушах стучит. Это в десять раз более интенсивно, чем любой танцевальный клуб, в котором я когда-либо был, и ощущение того, что я полностью охвачен этим переживанием, ошеломляет. Брайан одет в свои черные сапоги и черные кожаные штаны, которые расстегнуты сверху, а тяжелый кожаный ремень с заклепками спущен на бедра. Черный кожаный жилет тоже с заклепками лишь частично прикрывает его обнаженную грудь. Обнаженную, если не считать крошечной золотой цепочки с болтающимся красным сердечком. У него черные пятна косметики вокруг глаз, в волосах золотистые блестки, которые нимбом выбиваются из волос, когда он встряхивает ими. Остальные ребята в группе играют и размахивают инструментами, но на самом деле никому нет дела до того, что они делают. Потому что это все Брайан. Все глаза устремлены на него. Каждое тело тянется к нему. Я почти чувствую, как у каждого парня в толпе поднимается член, мой давно уже стоит. Они перескакивают с одной песни на другую почти без паузы. Некоторые из них являются оригинальными, которые написал Чарли Уэстон, но большинство — классические песни «Ramones» и «Lou Reed». Они стали для меня почти второй натурой, потому что я слышал, как Брайан снова и снова проигрывает кассету, которую Чарли сделал на своем плеере. — Я жду своего человека! Двадцать шесть долларов в моей руке! До Лексингтона, 1-2-5 Чувствую себя больным и грязным, Скорее мертвым, чем живым, Я жду своего мужчину! Вот он идет, весь в черном, Туфли для пиара и большая соломенная шляпа. Он никогда не приходит рано, он всегда опаздывает, Первое, что вы узнаете, это то, что всегда должны ждать. О, я жду своего мужчину! До кирпичного дома, до трех лестничных пролетов, Все тебя прижимали, но никому нет дела! У него есть дела и он дает тебе сладость, Вот тогда тебе придется расстаться, Потому что у тебя нет времени на пустые траты. О, я жду своего мужчину! Брайан не столько поет, сколько беснуется. Крики. Рычание. С него капает пот. Блестки стекают по его лицу. Он плюется. Я смотрю ему в глаза. Они похожи на булавочные головки. Брайан совершенно не в себе. Он смотрит прямо на меня, но я уверен, что он меня не видит. Потому что я — это не я, я просто часть аудитории. Толпа. Он так близко, что я чувствую его запах. Вижу очертания его члена в этих обтягивающих штанах. Чувствую, как Роуэн прижимается ко мне. Ник не давал нам никаких подсказок, но на самом деле нам не нужен знак. Я чувствую, как стояк Роуэна впивается в мое бедро, а его рука тянется и трется о мой член через джинсы. Грубая джинсовая ткань царапает меня. Палец Роуэна находит разрез, который Брайан сделал бритвой, и касается моей голой кожи прямо там, на ноге. Я вздрагиваю от прикосновения. Другой парень толкает меня сзади бедрами, а девушка прислоняется к моему боку. Палец Роуэна змеится вверх и задевает член. Я чувствую, как он качается вверх, и задыхаюсь. Теперь Брайан стоит прямо перед нами. Он пристально смотрит на меня. На Роуэна. Его глаза похожи на зеленые лазеры. Он, блядь, пугает меня! ОН выплевывает слова, но я даже не знаю, что это за песня. Я смутно сознаю, что ручная камера находится рядом, снимая меня и Роуэна. Но Роуэн, кажется, не осознает это вообще. Он дышит мне в шею, в ухо. Его палец снова касается моего члена через дырку в джинсах. Дают небольшой перерыв, пока что-то настраивается. Группа остается на месте, но Брайан покидает сцену. На мгновение все кажется запутанным. Люди оглядываются. Тишина оглушает. Затем снова появляется Брайан. Его вытерли, а макияж наложили заново. Пояс у него тоже свободнее и я боюсь, что, когда он начнет прыгать, штаны упадут. Дориан снова призывает к действию, Ник, ассистент что-то шепчет Роуэну. Велит ему сделать что-то со мной во время следующего эпизода, но я не понял что. Музыка продолжается и продолжается. По лицу, по губам стекает влага. Я облизываю губы и чувствую их вкус соленый и теплый. Атмосфера удушающая. Между количеством тел, их движением с музыкой, теплой июльской ночи снаружи и трением между Брайаном и зрителями, здесь почти невыносимо жарко. Брайан снимает жилет, берет бутылку с водой и выливает ее на себя. Он стряхивает с себя капли воды и пота. Я помню, как в первую ночь в лофте, вода каскадом стекала по телу Брайана, когда он дразнил меня своей наготой. И мой член стоит в джинсах. Затем он сминает бумажный стаканчик и швыряет его прямо в Роуэна и меня, бьющего Роуэна по руке. Роуэн вздрагивает и смотрит на Брайана, открыв рот. Сет строится из нескольких более медленных песен, в то время как команда движется вокруг, позиционируя себя для окончательных съемок. Потом Брайан заводит песню, о которой они с Чарли Уэстоном спорили. «The Velvet Underground» Белый свет/Белый жар. Мелодия монотонна, а текст, по сути, песнопение, которое мучительно перерастает в битву гитар, фидбэка и белого шума. Роуэн расстегивает рубашку, хлопая себя по груди. Он обхватывает меня рукой, тянет к себе, и я двигаюсь вместе с ним. Мои уши, уже ощутившие атаку звука, болят. У меня так пересохло во рту, что я облизываю губы каждые несколько секунд. Я чувствую, что мое тело больше не находится под моим собственным контролем, а является просто пульсирующим элементом большей волны тел, звуков и ощущений вокруг, все сосредоточено на сцене. На Брайане. На его интенсивности и силе. На его глазах, которые, кажется, впиваются в меня, как мои впиваются в его. А потом Роуэн просовывает руку мне под джинсы и касается кончика моего твердого члена. Дергает его, в то время как пытается приблизить мое лицо к своему. Но я ловлю его запястье рукой и оттягиваю его от своей ширинки, отворачиваю от него лицо. Я не хочу, чтобы этот момент был о трахе с Роуэном! Или о фильме! Или о чем угодно, кроме этой экстатической связи между мной и Брайаном. И зрителями. И съемками. И всем на свете! Но Брайан отворачивается, и связь обрывается, как будто ее никогда и не было. Я чувствую, как воздух выходит из моих легких, и я шатаюсь от усталости и нерастраченных эмоций. Музыка замолкает, и в толпе начинается бешеная реакция. Ник, ассистент жестикулирует, чтобы мы отреагировали. Роуэн подпрыгивает и кричит. Но я торможу. Я вижу только Брайана, удаляющегося вдаль. Затем все стихает, когда группа покидает сцену, и огни начинают медленно зажигаться. Помощник режиссера выкрикивает указания статистам, и несколько членов съемочной группы перемещают оборудование перед сценой. Еще один ассистент ходит вокруг, отмечая людей, которые должны вернуться на завтрашние съемки, включая меня и Роуэна. Они напоминают нам, что мы должны надеть точно такую же одежду и сделать такие же прически. Ник делает снимок каждого из нас для сравнения. Завтра нам придется делать крупные планы. И финальная «кульминационная» сцена для нас с Роуэном. Я просто киваю. — Я должен найти Брайана, — говорю я Нику. — В раздевалки никого не пускают, — говорит он и уходит. — А как мы вернемся? — Роуэн оглядывается по сторонам, когда люди начинают расходиться. Но я направляюсь к двери, за которой исчезла группа. Люди заходят и выходят, но в баре есть парень, охранник, как их здесь называют, вроде телохранителя/сторожевого пса. Я проскальзываю внутрь с другой стороны от оператора, выходящего с большими сумками. Внутри большая гардеробная, с зеркалами и столиками, и там тусуются самые разные люди. Чарли Уэстон потягивает бутылку пива, а один из участников группы смеется и толкает другого парня, одновременно ощупывая блондинку. А Брайан сидит в центре, с обнаженной грудью и пустым выражением лица. Черный макияж потек, по щекам, как слезы. И Хелен, обесцвеченная блондинка-фанатка, которая болтается вокруг Брайана, та, которая, как он сказал мне, не принимает отказа в качестве ответа, прижалась к его руке, она гладит перед его кожаных штанов, с самодовольным выражением на лице. Я чувствую ужасный холод, когда смотрю на нее. Но я подхожу прямо к ним, и Брайан смотрит на меня так, словно никогда в жизни не видел. Так и есть, потому что это вовсе не Брайан. Это кто-то другой. Джеймс Хаммерсмит. Панк-Бог. Шлюха-Преступник. — Брайан! — зову я. Он тупо смотрит на меня. Женщина что-то шепчет другой участнице группы, сидящей на другой стороне. Та шепчет в ответ и показывает на меня, а потом смотрит на Брайана. — ЭТОТ? — кричит она с ровным нью-йоркским акцентом. Она оглядывает меня с ног до головы, — ни ХРЕНА СЕБЕ! И она смеется. Они все смеются. Кроме Брайана. Он ничего не делает. Как будто действительно меня не видит. В воздухе стоит тяжелый травяной запах какого-то британского гашиша. Скунс, как они это называют. Я вижу много чего еще. Оглядываюсь в поисках Дориана или кого-нибудь из фильма, но вижу только музыкантов, их друзей и прихлебателей. Я пытаюсь взять Брайана за руку, думая, что смогу вытащить его, но Чарли Уэстон хватает меня сзади за футболку и тащит к двери, выталкивая наружу и приказывая охраннику не пускать. Я стою в шоке, пока личный помощник Дориана не берет меня за руку и не ведет к ожидающей машине. Роуэн садится рядом со мной. Нам нечего сказать друг другу. Машина высаживает Роуэна в Финсбери, а потом высаживает меня в «Чаттертоне» незадолго до часа ночи. Брайан в конце концов вваливается в номер в пять тридцать утра, он не просто полностью измотан, он парализован. Он понятия не имеет, где он и кто он. Я раздеваю его и бросаю на кровать, а он лежит на одном месте, моргая расширенными зрачками на палатку. Я пытаюсь поставить его на ноги и отвести в ванную, думая, что если я смогу затащить его в душ, то смогу шокировать его до некоторой степени. Но не могу сдвинуть его с места. Он — мертвый груз. Я лежу рядом с ним на кровати, а он погружается в какой-то беспокойный сон. Но я не сплю, прислушиваясь, чтобы убедиться, что он все еще дышит. И тогда я понимаю, что есть только одно решение. Для меня возможно только одно. Потому что если я не смогу остановить Брайана, если не смогу победить его, тогда мне просто придется присоединиться к нему. И это именно то, что я планирую сделать. *"Cure» (Лекарство) — Британская рок-группа, образованная в Кроули в 1978 году. За время существования состав группы неоднократно менялся, её единственным постоянным участником остаётся фронтмен, вокалист, гитарист и автор песен Роберт Смит.