Квир-теории

Глава семьдесят девятая БЕЛЫЙ ЖАР Краткое содержание: Брайан сталкивается со своим худшим страхом. Лондон, июль 2002 года. Брайан Часть первая Благие намерения, правда? Благими намерениями вымощена дорога в ад. Это и самоконтроль. У меня много добрых намерений и абсолютно никакого самоконтроля. Почему, черт возьми, нет? У меня до хуя причин, для попыток контролировать себя. Раньше я гордился тем, что был мастером контролировать любую ситуацию. Но мало-помалу все рушится. И не думаю, что смогу восстановить это снова. Да, после всех обещаний самому себе, после фиаско в баре в прошлую пятницу, после того, как увернулся от пули с Дорианом. После… после всей вины за болезнь Джастина. Блядь… он даже не успел полностью прийти в себя, как я снова взялся за дело. Но это так просто. Так просто просто стоять и ждать, пока кто-нибудь не подсунет тебе что-нибудь. Присоединиться, когда все остальные делают это. Ты должен показать им всем, что ты можешь сделать больше и справиться с этим лучше, чем они или кто-нибудь вообще. Чтобы показать, что ты лучше. Что ты не какой-то слабый педик, который не может взять все, что они могут предложить, и даже сверх. Чтобы показать им, что ты такой же мужчина, как и любой из них. Стоять на краю пропасти и ждать когда кто-нибудь собьет меня с ног. Как в тот раз, когда я вытащил Майки на больничный карниз и сказал ему, что могу летать, черт возьми! Я мог бы убить нас обоих, и это не заняло бы даже минуты раздумий. Сколько раз вам придется шататься на этом краю, прежде чем вы, наконец, перейдете черту, и уже не сможете вернуться? Потому что все будет кончено. Навсегда. И Джастин думал, что если поедет со мной и «позаботится» обо мне, все будет хорошо. Как будто я втянул бы его в эту сцену! Ни хрена! Я втянул его в ситуацию у Рона, которую не мог контролировать, и больше не совершу такой ошибки. Мне не следовало брать его с собой. Теперь я это понимаю. Еще один пример моего эгоистичного мышления. Если я хочу чего-то для себя, то к черту то, что хорошо для другого человека. Что хорошо для Джастина! Самое лучшее для меня было бы отослать его обратно. Как только эти сцены закончатся. Посадить в самолет и отправить домой. Где он будет в безопасности. От меня. Тогда Джастина не заденет, если дерьмо попадет в вентилятор. Хотя почему если? КОГДА. Потому что так оно и будет — рано или поздно. Я долго искал эту неприятность. Теперь пригласил ее поселиться здесь. Вчера вечером я набрал обороты, чтобы выйти на сцену. Потому что был напуган до полусмерти. Фальшивая храбрость в порошке. Это сделало свое дело. И еще пара таблеток. Идеально. Я летал, и вот как это делается. Потому что ничто не может остановить тебя. Потому что тогда ты как Бог. Именно это ты чувствуешь. Но потом я посмотрел вниз и увидел их. Джастин, прямо передо мной, где я и ожидал его увидеть. Но не с Хьюи. Совсем не Хьюи. Этот гребаный Роуэн, с его волосатыми руками и самодовольным красным лицом ирландца! С языком в ухе Джастина и гребаной рукой в его штанах. Хорошая работа, если ты ее получишь, а, Роуэн? Где, черт возьми, маленький Хьюи? Джастин должен был ЕГО лапать! Не Роуэн должен щупать Джастина. А Чарли сказал мне, что я ни за что даже не замечу эту чертову публику, но это ВСЕ, что я мог видеть! Они вдвоем. В зале не было других людей, кого я мог бы увидеть! Но ясно видел ИХ. Джастин и Роуэн. Так ясно. Это была не галлюцинация. Я вышел в перерыв и еще раз нюхнул. Но это не сняло остроты. Это просто забрало физическую боль, а не боль, которая происходила в моем гребаном уме! А потом все исчезло, как после большой аварии. И я ни хрена не помню после этого! «Белый Свет, Белый Жар»! Ни конец съемочной площадки, ни то, что произошло потом. Только на следующий день просыпаюсь здесь, в отеле. Кажется, кто-то всегда следит за тем, чтобы я вернулся домой. Майки. Подожди меня. Отвези меня домой. Они просто делают это. Кто-то всегда так делает. Только Джастин так и не пришел за мной. И не ждал, чтобы отвезти меня домой. О чем он только думал? Что он УВИДЕЛ такого, что заставило его отшатнуться от меня? Бояться меня? Испытывать отвращение ко мне? Захотеть сбежать прямо СЕЙЧАС? Он, наверное, где-то с Роуэном. И кто я такой, чтобы говорить, что для него лучше? Потому что после вчерашней съемки в «Раундхаусе» он со мной не разговаривает. Он проходит мимо меня, и выражение его лица говорит мне, что он думает. Думает о чем-то важном, чем он не может поделиться, не хочет делиться со мной. И поэтому он продолжает игнорировать меня, как будто меня даже нет в комнате. — Джастин, я… Но он проходит мимо меня. Чертово холодное плечо? Это все? Или что-то еще? Что он знает, или подозревает, или что вообще? Может быть, меня здесь НЕТ. Может быть, я действительно просто призрак, который думает, что он здесь! Что это был за чертов фильм с Брюсом Уиллисом! Черт! Теперь я представляю себе нечто большое и грандиозное. Но как убедиться, что ты действительно здесь? Потому что Джастин вообще на меня не смотрит. И это ДОЛЖНО означать, что меня здесь нет. Я, блядь, никуда не пойду! Мы одеваемся, чтобы вернуться в «Раундхаус». В среду был настоящий концерт, но сегодня вечером — для заправок и пикапов. Сцены с сэром Кеном. Я должен быть чертовски последовательным. Джастин надевает ту же одежду, что и вчера. Это означает еще больше съемок его и Роуэна. Еще больше дерьма. Подъезжает машина и увозит нас. Он до сих пор даже не признал, что я здесь. И даже я сам не признал это. У меня нет доказательств моего собственного существования. Кроме боли, которую я чувствую. Что сказала Линдси однажды о том, откуда мы знаем, что мы живы? Она это знала благодаря Гасу и тому, что он нуждался в ней. Так вот откуда ты знаешь? Ты кому-то нужен? Кому я на хрен нужен, реально? Чья жизнь хоть немного ухудшилась бы, если бы меня на самом деле не существовало? Ничья. Это правда. Не так ли? И разве это не лучший способ? Потому что мне никто не нужен… никто… Я прохожу через сцены. Там не так уж много требуется. Мои реплики минимальны. Сэр Кен несет всю основную нагрузку. Хьюи прячется где-то поблизости, но не устраивает сцен. Джастин и Роуэн в другом месте, снимают что-то за пределами площадки, а потом я вижу, как они расположились, чтобы сделать несколько снимков крупным планом перед сценой. Я больше знаю о том, что они играют, чем о моей собственной чертовой сцене. Но это работает на характер. В любом случае, Хаммерсмит должен быть чертовски не в себе. Настоящая жизнь или хорошая игра — какая разница? Когда я заканчиваю, остается Чарли с ребятами и Хелен. Она жесткая сучка, но знает, как обращаться с членом. Если закроете глаза, то почти подумаете что… Но в конце концов придется открыть их, и она все еще там. И этот скрипучий голос. По крайней мере, когда у нее занят рот, она не говорит. Чарли кричит, что мы НАСТОЯЩАЯ группа! Кого, черт возьми, он дурачит? Теперь он говорит ребятам, что мы должны поехать в тур! Испания. Германия. Япония. Его менеджер может это устроить. Теперь, когда у них есть самый сказочный гребаный фронтмен в гребаном мире! Он обнимает меня, сжимает мою голову. Он сумасшедший. С такой скоростью я не протяну и месяца. Пытаясь опередить их всех. Пытаясь пить, принимать наркотики и трахаться с парнями по всей Европе. Возможно, это был бы простой способ покончить с собой. Но… Готов ли я к этому? Разве я уже давно не живу в долг? Или есть еще ради чего жить? Или ради кого? У Хелен тоже есть пара дорожек на зеркале — это всегда помогает. Она в это не верит, но меня она, естественно, не интересует. Но это не имеет значения, когда ты под кайфом. Потому что потом тебе просто на все насрать. *** — Брайан? Открываю глаза. Я вернулся в гостиничный номер. Вижу большую палатку над головой. И все драпировки, висящие вокруг нее. Страна фантазий. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы сосредоточиться. — Брайан? Это Джастин. Наверное, я все-таки существую. Если он меня видит, значит, я здесь. — Брайан? — А? Что? — Сейчас 3 часа дня. Пытаюсь сесть. У меня такое чувство, будто по голове ударили бейсбольной битой… Черт! Неверная аналогия. Вечно какая-то дурацкая аналогия. — Какой сегодня день? — Пятница. Сегодня никаких съемок. Никакой репетиции. Сегодня «свободный» день, Брайан. То, как он говорит «свободный», наполнено такой иронией, что даже я не могу ее пропустить. Да, сегодня я «свободен». Так, блядь, свободен! Неужели я действительно так думаю. Кого я обманываю, не говоря уже о Джастине, который знает меня лучше, чем я сам, черт возьми? — Я подумал, что ты, возможно, захочешь немного проспаться и съесть что-нибудь, прежде чем начнешь свой следующий запой. Всегда приятно сделать небольшой перерыв перед тем, как снова выставить себя полным идиотом завтра вечером на большом концерте. Блядь. Завтра концерт. «Cure» на разогреве в «Хаммерсмит Аполлон»! И он чертовски прав. Выпивка, да? Что, черт возьми, заставляет его думать, что я планирую какую-то гребаную пьянку? И тут я вспоминаю. — Как я вчера вечером добрался домой? — Не знаю, — точно отвечает Джастин, — они забросили тело где-то после трех. Должно быть, закончили с тобой раньше. Голос у него очень ровный. Без эмоций. Пытаюсь скатиться с кровати. Я воняю и чувствую себя липким и разбитым, внутри и снаружи, как будто упал с большой высоты этого гребаного выступа. У него поднос с тостами, кофе и кукурузные хлопья. Кофе еще теплый. Должно быть, он только что заказал завтрак — во второй половине дня. Какой упадок. Джастин наблюдает, как я пытаюсь есть, но мой желудок тяжело вздымается. Это тот самый край. Он снова начинает приближаться. По крайней мере, сегодня он со мной разговаривает. По крайней мере, я существую. Сегодня. — Ты же знаешь, что я читал «Источник», Брайан, — говорит он, пока я пытаюсь прожевать тост. Все происходит как в замедленной съемке, — я знаю, что это была твоя любимая книга тогда, когда ты был моложе меня. И я подумал, что если прочитаю его, то смогу получить некоторое представление о том, как ты мыслишь. Почему ты делаешь то, что делаешь. Чтобы я мог быть больше похож на тебя, — говорит он без всякой иронии. — Джастин, я… — Нет, подожди, — он берет книгу в мягкой обложке с журнального столика и вертит в руках, — и это трудно. Трудная книга. Здесь много вещей, которые я просто не понимаю. Мне трудно понять мотивы персонажей. Но ясно одно. Главный герой, архитектор — его философия заключается в том, что нет такой вещи, как любовь. Что это просто что-то придуманное, чтобы заманить людей в ловушку. Чтобы держать их внизу. Чтобы помешать им достичь своих целей и осуществить свои мечты. Любовь — это что-то для слабоумных и людей, которые не умеют ничего делать. То же самое касается сострадания и заботы о других людях. Сочувствия. Это просто мешает тебе быть сильным и независимым. И говорит о том, что когда ты начинаешь заботиться, это значит, что ты потерпел неудачу. Доказано, что ты просто еще один слабак и что ты заслужил свою Судьбу, какой бы она ни была… — Джастин… — Я еще не закончил. Он говорит это таким ломким голосом. Такого голоса я никогда раньше не слышал. Голос без налета невинности. Голос, который я создал. — И этот архитектор в книге скорее уничтожит свое величайшее творение, свою самую большую мечту, чем позволит кому-либо еще прикоснуться к ней. Чем позволит ей быть оскверненной другим, низшим, более слабым человеком. Он скорее уничтожит ее, и уничтожит себя, чем признает, что ему нужен кто-то. Любой человек. Это я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО понял. Понял это даже слишком хорошо. — Джастин, это всего лишь книга. Просто история. Это, блядь, бессмысленно! — я бросаю сухой кусок тоста и отодвигаю поднос. — Так ли это? Разве это бессмысленно, когда ты именно так и пытаешься жить? И весьма преуспел в этом. Пока не появился я и не попытался все испортить. Использовал собственную слабость, чтобы проникнуть в твою жизнь. Пытался утащить тебя за собой. Погубить свою независимость. Погубить свой успех. Неудивительно, что все, чего ты хотел в прошлом декабре — это сбежать от меня, — он сидит на диване и смотрит в книгу. Подхожу и беру ее из рук. — Это ПИЗДЕЦ! Неужели ты НЕ ПОНИМАЕШЬ? Это чертова ЛОЖЬ! И я швыряю эту ебаную штуку через всю комнату. Она с грохотом ударяется о дверцу шкафа и падает на пол, ее страницы трепещут. — Я тебе не верю, — говорит он, лезет в карман и достает что-то еще. Вот тогда я по-настоящему замираю. Это стеклянный флакон с розовой пробкой. — Где, черт возьми, ты это взял? — Из твоего кармана. В ту ночь. Рано утром в среду, после того как ты вернулся с репетиции и вырубился. Он был в твоей кожаной куртке, — он держит флакон в руке, который примерно на треть заполнен Белым китайцем. Прямо от дилера Чарли Уэстона. Лучшие вещи в городе.- Прости, что я совал нос не в свое дело, — продолжает Джастин, — но мне ведь не ОЧЕНЬ жаль, правда? Извинения — это чушь собачья. Да, это было началом моих настоящих уроков в жизни. Извинения — это чушь собачья. Никогда ни за кем не гоняйся. Никогда не позволяй никому видеть, что ты на самом деле чувствуешь. Никогда ни о ком не заботься. Это трудно, но я начинаю понимать, — он поднимает ко мне лицо, — видишь? Я учусь довольно быстро, как только начинаю думать об этом. О, и это просто охуенно — это больше ничего не значит, так что всегда помни об этом. Это честно и эффективно, ты приходишь и уходишь, буквально, с максимумом удовольствия и минимумом дерьма. Верно? Это просто трах. ТЫ просто трах. Бессмысленный. Думаю, что это будет самым трудным для меня. Но в конце концов я смогу это почувствовать. Это еще больший гребаный кошмар, чем все остальное, что я помню. Потому что не знаю, что сказать, когда он использует мои собственные слова против меня. Что я могу сказать? Что ВСЕ это чертова ЛОЖЬ? Все? Что я никогда ничего такого не имел в виду? Или что я изменился? Действительно? Что больше так не думаю? Я понимаю, что ни хрена не знаю, во ЧТО верю. Что думаю… — О, — продолжает Джастин, — а если кто-то встанет у тебя на пути, совсем нетрудно столкнуть его с гребаной скалы. Ты даже можешь сказать себе, что это для его же блага. Да, для его же блага. Тогда сможете и себя почувствовать хорошо, особенно после того, как услышишь грохот внизу, когда он упадет на землю. Потому что именно это происходит, когда ты сталкиваешь кого-то с обрыва, Брайан. В конце концов он оказывается искалеченным на дне. Даже когда ты заставляешь себя. — Но Джастин… — Ну и как ты себя чувствовал, Брайан? Когда столкнул Майкла со скалы? В день его рождения? Майкла, кто доверял тебе больше, чем кто-либо другой в мире? На что это было похоже? А что было, когда ты меня столкнул? Когда ты уехал в Калифорнию и даже не попрощался? Я все еще падаю от этого обрыва, Брайан. Все еще в свободном падении. — Но… — А теперь, Брайан, что ТЫ чувствуешь, когда оказываешься на дне? Как в мультфильме с Родраннером и Койотом. И ты лежишь на дне каньона и смотришь, как на ТЕБЯ падает большой валун? — Ты все неправильно понимаешь! Охуенно неправильно! — Да? Как это неправильно? — Джастин… — я не могу ответить. — Ты просто пытаешься оправдаться, Брайан. Ты не хочешь признавать, что любишь кого-то или КОГДА-либо любил. Потому что это разоблачило бы всю твою «философию» и все твои «правила» как полную ложь! Тогда тебе не придется иметь дело со всем значением слова «Рон» — тогда и сейчас, сегодня. Тогда тебе никогда не придется объяснять, что ЭТО было. Или признать, что это была любовь. Любовь, которая просто пошла не так. Что происходит постоянно. Но люди продолжают жить. Они живут. Они пытаются снова. — Ты все еще ищешь этот великий романтический жест, Джастин? Я… Я не могу этого сделать. Я… Я боюсь этого! Неужели ты не понимаешь? — Боишься этого? Почему? Что с ним не так, Брайан? Из-за выпускного? То, что случилось на выпускном балу, не имеет к ТЕБЕ НИКАКОГО отношения! Это было связано с Крисом Хоббсом и его гребаным умом! Может быть, я и не помню всего, что произошло той ночью, но я ЗНАЮ, что это ЗНАЧИЛО. Что это ВСЕ ЕЩЕ значит. Этот танец… этот поцелуй… перед всем моим классом… — он запинается, — и все-таки это был великий романтический жест, хочешь ты в это верить или нет. Я расхаживаю взад-вперед, как будто он поймал меня в ловушку… Да! В ловушку! Но какой у меня выбор? Я сам себя загнал в ловушку! — Конечно, Джастин! Великие романтические жесты! Все это чушь собачья! Да, у меня это ЗДОРОВО получается! И я тоже вдохновляю эти великие жесты! Я все еще двигаюсь, навязчиво, взад и вперед. Эта комната недостаточно велика. Этот город вдруг стал недостаточно большим! — Можешь, Брайан. Ты МОЖЕШЬ! — Конечно! И ты знаешь, каким был великий романтический жест Рона, не так ли, Джастин? Забивать дурь! Спуститься в Алфавит-Сити, как гребаный ИДИОТ, и купить для меня наркотики! Он должен был открыть чертово окно и выкинуть мою задницу из него! Но Джастин провожает меня взглядом. Спокойно. Смертельное спокойствие. — И зачем он это сделал, Брайан? Почему? — Почему? Я останавливаюсь как вкопанный. Джастин все еще держит пузырек в ладони. — Да? Зачем он это делал? Покупал наркотики, я имею в виду? — Не знаю. Снова начинаю расхаживать по комнате, пытаясь придумать, что сказать. — Я был болен. Рвота и… другие вещи. Мне неудобно отвечать на такие вопросы. Это не та информация, которую должен знать Джастин. Это не то, о чем я хочу говорить. Думаю, что пришло время прекратить все это. Покончить со всем этим. — Типа… действительно болен? Больнее, чем я был на днях? Когда ТЫ боялся, что со мной что-то может случиться? Когда ТЫ сделал бы ВСЕ, чтобы мне стало лучше? — Но ты действительно был болен! НАСТОЯЩЕЙ гребаной болезнью! Я… не был. — И что? Эффект тот же. Воздействие на другого человека такое же! Видеть человека, которого ты… любишь, страдающим. Я пристально смотрю на него. — Это не одно и то же. Совсем не то же самое. — Тоже самое. И что потом? — Что? — А что будет с тобой после того, как ты выпрыгнешь из окна? Это что, похоже на падение с гребаного утеса? Насколько ты изувечен, Брайан? Насколько ты пострадаешь после этого, если выживешь? И почему ВЫЖИЛ? Рон сделал это? — Я… — я не знаю, что ему сказать. Но Джастин качает головой и смотрит на стеклянный пузырек. — Черт меня побери, но я начинаю сочувствовать Рону! Начинаю понимать Рона. Понимать его слишком хорошо. — Не говори так. Ты не знаешь! Ты не можешь этого понять! Не можешь ЕГО понять! — Но я думаю, что могу, — он уставился в стену, словно вспоминая что-то, — Брайан, помнишь тот фильм, который мы смотрели по телевизору? — спрашивает Джастин. — Какой фильм? — Тот старый фильм «Худой человек»? — А что с ним? — Женщина идет в бар, ищет своего мужа. Он там, пьяный. И она спрашивает: «Сколько он выпил?» — а бармен отвечает: «Четыре или пять, или сколько там было». И ОНА говорит: «Выстройте их в ряд прямо сейчас» — столько же, сколько было у ее мужа. Чтобы она могла догнать его. Напиться так же, как он. Или даже больше, потому что она меньше его. Так что, если бы кто-то из них падал, они бы оба падали — вместе. И в этом есть смысл, правда, Брайан? — Что? Какой в этом смысл? Интересно, к чему он клонит? Что это за игра такая? — Ты всегда говорил, что если один человек — наркоман, то и другой тоже станет им, чтобы не отставать. Присоединиться к первому. Что это происходит постоянно. Вот почему ты ушел от Рона в тот первый раз, не так ли, Брайан? Поэтому ты убежал. Ты боялся. ТЫ пытался спасти ЕГО. Разве это не правда? — Все это чушь собачья. И ты это знаешь. — А Я? А ТЫ? Джастин встает, идет в ванную и выходит оттуда с маленьким ручным зеркалом и бритвой из моего набора. Он кладет его на кофейный столик и садится на диван. — Мне это не кажется чушью, Брайан. Великим романтическим жестом Рона было пойти купить наркотики для тебя. Чтобы ТЕБЕ не было больно. Чтобы боль ушла. А потом ТЫ убежал от него, так что ему не пришлось иметь дело с тобой и твоей зависимостью. И это не было чушью. Это была любовь, хочешь ты признать это или нет. — Это НЕ романтика! Это… что-то искривленное. Что-то зависимое… слабое… Это ПИЗДЕЦ! — Ошибаешься, Брайан. Абсолютно ошибаешься. Ну, я тоже могу сделать большой романтический жест. Потому что я люблю тебя и докажу тебе это. Действительно докажу. Так что… выстрой их, Брайан, прямо СЕЙЧАС. Выстрой их в ряд, чтобы я мог не отставать от тебя. Я жду. — Джастин… Не… Ты с ума сошел! — Да. Вот почему я здесь с тобой, — он улыбается. Затем он открывает флакон и высыпает бОльшую часть порошка на зеркало, — это что-то вроде кокаина, да? Нужно растолочь его так, чтобы он был гладким, когда ты его нюхаешь. Правильно? — он смотрит на меня, ожидая подтверждения. Затем тычет в порошок бритвой, расстирая его. — Единственное, в чем я не уверен, так это в том, много или нет. Не хочу упасть замертво в самый первый раз, — он складывает порошок в две дорожки, одна немного толще другой, — это для тебя, потому что ты к нему больше привык. Но я догоню тебя, правда, Брайан? Это не займет у меня много времени. Интересно, как долго он будет продолжать в том же духе, прежде чем я раскрою его блеф. Прежде чем я остановлю его от продолжения этого грандиозного и глупого романтического жеста. Чертов маленький пизденыш! Джастин еще немного передвигает дорожки, расправляя их. Сраный педант. Все по прямым линиям, абсолютно ровным. Он выжидающе смотрит на меня. — Ну? — говорю я. Он моргает один раз. Затем он наклоняется и втягивает всю дорожку, снизу вверх. — Господи Иисусе! — я выхватываю зеркало у него из рук, швыряю его на пол, и остальная дурь трепещет в воздухе, как снег. — Какого хрена ты наделал? — Я в порядке. Все в порядке, — медленно говорит он. Он смотрит на меня. Не двигаясь, — я в порядке, — повторяет он. Но я ЗНАЮ лучше! Я, блядь, ЗНАЮ! Я просто смотрю на него, как будто он вот-вот взорвется. — Ого, — говорит Джастин, — я чувствую… А потом он задыхается. Наклоняется немного вперед, потом еще дальше, почти падая. — Джастин! Я беру его за руку и притягиваю к себе. Его голова свободно покачивается. Тащу его в ванную и включаю воду, пытаясь плеснуть холодной водой ему в лицо. Но потом его начинает тошнить. Показываю ему на унитаз и держу над ним. Он, блядь, тяжело дышит, как загнанная лошадь. Тяжело дышит и плачет. А я весь в холодном поту от страха. Потому что, как только ОН в тебе, ты не можешь выблевать из себя эту дурь. Или вытряхнуть ее из себя. Ты не можешь избавиться от нее вообще. Рвота — это просто откат, который говорит, что он работает в тебе, в то время как твое гребаное тело изо всех сил пытается отвергнуть его. Но это бывает только первые несколько раз. Потому что потом тебе это будет НУЖНО, и твое тело будет бороться, когда ты этого НЕ получишь. Тогда тебя тошнит, когда его нет. Смертельный парадокс. Я выскакиваю, хватаю со стола мобильник и нажимаю кнопку. — Кенрой Смит слушает, — раздается голос. — Кенрой! Где тебя черти носят? После небольшой паузы, когда он слышит на другом конце голос сумасшедшего. — Еду в Южный Кенсингтон за одним джентльменом. — НА ХРЕН ЕГО! Езжай СЮДА, к «Чаттертону»! СЕЙЧАС ЖЕ! Иди прямо в комнату 303. — С вами все в порядке, сэр? С тобой все в порядке? Брайан? — Это Джастин. Ну ЖЕ, Кенрой. Пожалуйста… — Я буду немедленно. Бегу обратно в ванную, а Джастин стоит у раковины и смотрит на себя в зеркало. — Я в порядке, Брайан, — говорит он, — действительно все прекрасно. Я чувствую… Но его взгляд рассеян. И он делает шаг ко мне, прежде чем рухнуть на пол. Часть вторая — Не надо! Не… тащи меня. Я могу идти… — Заткнись! — говорю я Джастину. — Давай я уложу тебя на кровать. Легче взять его на руки и нести, чем пытаться тащить через всю комнату, когда я не уверен, что он вообще может ходить. — Я… Я в порядке. Действительно. — Я скажу тебе, когда ты будешь в порядке! И ты не в порядке! Ты, гребаный маленький ПИЗДЕНЫШ! — я стараюсь не волноваться, но ничего не могу с собой поделать. — Какого хрена тебе в голову пришла такая мысль? Что, по-твоему, ты пытался сделать? Кладу его на кровать, но он пытается сесть. — Мне нужно что-нибудь выпить. Мое горло… — Ты просто выблюешь все обратно! Тебе нужно немного подождать. Оставайся там и не двигайся. Откинь голову назад, — я разглаживаю подушку под его головой. Его зрачки все еще расширены, а пальцы судорожно сжимают мою руку, — где, черт возьми, Кенрой? Я ищу свой мобильный, чтобы позвонить ему снова. — Зачем ты позвонил ему, Брайан? Куда ты едешь? — он пытается сесть, глаза дикие. — Почему ты уходишь от меня? Куда ты едешь? — Я никуда не еду! Просто не двигайся, — я не могу удержать его по-другому, кроме как прижать к кровати, — я никуда не уйду. Кенрой отвезет тебя в больницу. — В больницу?! Нет! Я не могу пойти туда! Пожалуйста. — А теперь помолчи. Иду в ванную и кладу руки на раковину. Черт! Я не могу в это поверить! И почему я, черт возьми, не остановил его, пока у меня был шанс? Почему? Потому что не верил, что он это сделает. Никогда в это не верил. Что он пытается доказать? Мне? Самому себе? ЧЕРТ! — Брайан? Я выхожу. — Что? Что случилось? — Ничего, — говорит Джастин. Теперь он улыбается, — я чувствую себя странно… Я не знаю, — он моргает, — вроде как здорово. Теперь я могу встать? — НЕТ! Ты, блядь, не можешь сейчас встать! Как только Кенрой приедет, ты отправишься в больницу! Он улыбается мне расплывчатой улыбкой. — Но я не хочу ехать в больницу, Брайан. Мне не нужно ехать. Я хочу остаться здесь. В постели. Я могу остаться здесь. Это приятно. — Просто заткнись на хрен! Это очень плохо! Еще хуже, чем если бы его тошнило, рвало и он падал, то, что он поплыл. Он чувствует эйфорию. Как взрыв удовольствия внутри, перекрывающий всю твою возможную боль. Конечно, проблема в том, что удовольствия с каждым разом становится все меньше, или требуется немного больше допинга, чтобы добраться до того же самого эффекта. А потом еще больше. До тех пор, пока он тебе больше не нужен для кайфа. Тебе он просто чертовски НУЖЕН, чтобы выжить! — Я уронил все остальное. Уронил его. Извини, — он протягивает руку и тянет меня за футболку, притягивая к себе, — прости, блядь, что уронил, — шепчет он, — но ты всегда можешь найти еще, ты же можешь? Я подожду здесь, пока ты сходишь и принесешь еще… И его охватывает приступ истерического смеха. О боже мой. Потому что он говорит серьезно. Он, блядь, не шутит. Я забыл, что, когда он лежал в больнице, принимал какие-то сильные обезболивающие. Опиаты. Наверное, морфий. Один гребаный шаг от этого дерьма. Кто знает, как долго он был на нем, чтобы заглушать боль? Сильные головные боли. Мышечные спазмы. И это дает ему гребаную опору в этом деле. Это не более чуждо его системе, чем моей. Мне интересно, понимает ли он это? Он не мог понимать, иначе никогда бы не устроил этого фокуса. Но я понимаю. Знаю, как это может быть соблазнительно. Как просто. Ты даже не понимаешь, что он держит тебя, пока не становится слишком поздно. И он так же восприимчив к наркотику, как и я. Даже более! И это моя гребаная вина! Блядь! А я волновался, потому что у него была простуда! И тогда я представляю себе свой самый страшный кошмар. Кошмар, который Джастин нарисовал в моей голове. Не один идиот, ругающий себя время от времени, а два полноценных наркомана. И это самое страшное, потому что я так легко могу себе это представить. И я могу себе это позволить. Позволить себе купить нам столько наркоты, сколько нужно. И самого лучшего качества. Мы могли бы бесконечно плыть в облаке эйфории. Не беспокоится ни о чем. Не нужно зацикливаться на всем этом дерьме отношений. Или Роне. Или почти ни о чем. Потому что это не важно, когда все, о чем ты думаешь, это кайф. Тебя не волнует ничего, кроме наркотиков. Его ритуалы привносят в твою жизнь некий порядок. Забил дозу. Забирает. Поднимаешься. Спускаешься. Ожидая, когда край скажет тебе, что пришло время снова пойти по кругу. Это почти монашество. И если у тебя есть кто-то, чтобы поделиться с ним… Блядь! Именно такие мысли и привели меня сюда в первую очередь! Думая, что я контролирую ситуацию и могу действовать так, как будто все нормально. Один взгляд на обломки Чарли Уэстона должен был предупредить меня об ЭТОЙ гребаной лжи! Он наркоман уже двадцать лет! И он все еще жив, но ЧЕГО все это стОит? Он делает Кита Ричардса похожим на участницу конкурса красоты! Потому что наркотик ВСЕГДА держит под контролем. Он только заставляет тебя думать, что ты контролируешь его, и вот где он смеется над тобой. Издевается над тобой. Это конец гребаной игры. Прямо ЗДЕСЬ. Слышу стук в дверь и иду открывать. — Я приехал так быстро, как только мог, но движение в пятницу жестокое, просто жестокое, — говорит Кенрой, когда я закрываю за ним дверь. Он подходит к кровати, — привет, Солнышко Джим. Был плохой день? — Нет, — мечтательно отвечает Джастин, — я прекрасно себя чувствую. Так здорово. Кенрой хмуро смотрит на меня. — Мы должны отвезти его в больницу. Сейчас же. Если он не хочет идти, тебе придется помочь мне нести его. Кенрой смотрит на меня. — Я бы сказал, что тебе нужно привести себя в порядок, прежде чем мы куда-нибудь поедем. И тут я понимаю, что на мне только футболка и трусы. — Чтоб меня. — Это не моя работа, — сказал Кенрой Смит, качая головой. Джастин разражается хихиканьем. — Я рад, что все думают, что все это так чертовски смешно! — говорю я, натягивая джинсы. Кенрой кладет руку мне на плечо. — Брайан, мальчику явно ничего не угрожает. Думаю, что ты впадаешь в ненужную панику. Давай не будем торопиться, прежде чем ты сделаешь что-то, что потом не исправишь. — Он едет в ближайшую больницу! Вот что происходит! — Не-е-ет! — Джастин стонет с кровати. — Не поеду! — Что он принял? — Кенрой выдерживает мой взгляд. — Он нюхал героин, — говорю я, отводя взгляд. — Черт возьми! Неудивительно, что ты был в припадке! — но он не ходит вокруг да около. — Это было твое? — Да, — коротко отвечаю я. — Ну, это должно научить тебя… Но я уверен, скорее всего, не научит. Я ненавижу, когда люди так правы. — Если мы сумеем посадить его в «Роллс-ройс», ты отвезешь нас в ближайшее отделение неотложной помощи, или в Травмпункт, или как там это называется. Я возьму все на себя. Тебе не обязательно оставаться здесь, Кенрой. Ты уже достаточно сделал, просто придя сюда. — Брайан, пожалуйста, подумай хорошенько. Потому что они захотят узнать, где он приобрел наркотики. Я подхожу к кофейному столику и беру флакон с розовой пробкой. На дне еще осталось небольшое количество наркотика. — Прямо здесь, — говорю я ему, — он вынул его из моего кармана и не знал, что это. Вот что я им скажу. — Но Брайан… тебя могут арестовать. Или даже обвинить в уголовном преступлении. Хранение наркотиков класса А по-прежнему является серьезным преступлением. — Но он был у меня! Это правда. Если они попросят меня, я дам им это. Я крепко сжимаю стеклянный флакон в руке. Кенрой подходит и встает рядом со мной. Есть что-то в его манере вести себя без глупостей, чему я доверяю. Он рассеивает мою чушь. — Ты просто пытаешься наказать себя за этот инцидент. Но если тебя посадят в тюрьму или депортируют, пострадает мальчик. Не думаешь ли ты, что в газетах поднимется настоящий скандал? Фильм сэра Кена будет брошен на произвол судьбы. А твоя фотография… Джастин… попадет на первую полосу «Сан», а ты будешь в наручниках. — Лучше, чем на Третьей странице, — горько смеюсь я, думая о женщинах с обнаженной грудью, — и я уже бывал в наручниках. Много раз. У меня даже есть своя пара. Потом почему-то вспомнилась квартира в Нью-Йорке. Состоятельный парень, но урод. С парой наручников в руке. Я чувствую, что бледнею. — Как я уже говорил, это не шутка, Брайан. Ты сделаешь ему в сто раз хуже, если пойдешь туда, отдашь им пузырек и скажешь, что он твой, а он его взял! Это же самоубийство, черт возьми! — Ты не можешь этого сделать! — внезапно кричит Джастин. Мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на него, сидящего на кровати, его глаза бегают. — Ты НЕ МОЖЕШЬ! Кенрой… не позволяй ему этого делать! Нет! — он кричит. — Ты можешь помолчать? — говорю я. — Просто помолчи, пока я думаю. — Не надо… Кенрой отводит меня в сторону. — Брайан. Пожалуйста, послушай. Сейчас мальчику ничего не угрожает. Ты хочешь еще больше его расстроить? — Я не хочу рисковать тем, что с ним что-то случится. И это будет МОЯ вина… — Значит, ты хочешь взять все на себя, чтобы избавиться от чувства вины, больше, чем хочешь, чтобы он НЕ подвергался опасности? — НЕТ, дело совсем не в этом, — мне приходится прижать руки к глазам, чтобы скрыть всю свою растерянность. Я сажусь на диван, чувствуя головокружение, — я боюсь за НЕГО, а не за себя! Я уже пережил все это дерьмо! Я знаю, что может случиться! — Но ему будет плохо, Брайан, если ты не возьмешь себя в руки, — Кенрой сжимает мое плечо и подходит к кровати, чтобы проверить Джастина, — позаботься о своем мужчине, сынок, ты должен оставаться в форме. — Я постараюсь, — говорит Джастин далеким голосом. — Я ухожу, Брайан, — заявляет Кенрой, — а вы двое останетесь здесь… пока. Я буду рядом до конца ночи. Если что-то случится, я вернусь через пять минут. Или вы можете позвонить по телефону 999, вызвать полицию или скорую. Но не путай то, что нужно Джастину, с тем, что нужно ТЕБЕ, Брайан. Думаю, что именно с этого и началось все это кровавое месиво. — Кенрой, я… — Держи свой член повыше, парень, и я серьезно. Правильно — держи мой гребаный член вверх! После ухода Кенроя пытаюсь заварить чай, но руки у меня трясутся, и я проливаю воду. Я чертовски безнадежен в этом. Вместо этого заказываю еду в номер. Травяной чай, молоко для Джастина, бутерброды для нас обоих. Еще даже не вечер, а у нас впереди целая гребаная ночь. А завтра концерт в «Аполлоне»… — Брайан? — Что? — Ничего. Совсем ничего, — эта мечтательная улыбка. Он все еще полностью одет и лежит поверх одеяла. — Почему бы тебе не раздеться и не залезть под одеяло? Думаю, сегодня мы никуда не пойдем. Помогаю ему расстегнуть брюки и снять их, затем стягиваю рубашку через голову. — Ты не можешь отвезти меня в больницу, Брайан. Я бы солгал и сказал им, что сам купил все это. Что ты просто защищаешь меня. В любом случае, мне не нужен врач. — Это не тебе решать. Откидываю одеяло, и он снова ложится на простыню. — Я знаю это лучше тебя. Мне не нужен врач, Брайан. Теперь его глаза немного прояснились. Стали более сосредоточенными и следуют за мной. — Неужели? И что тебе нужно? — Ты мне нужен, Брайан! И мне нужно, чтобы ты трахнул меня. Прямо сейчас. Мне нужно, чтобы ты это сделал. — Я так не думаю. Джастин ловит меня за руку. — Сделай это сейчас! Пока это чувство не исчезло! Пожалуйста! — Нет! — Почему нет? — Из-за этого чувства. Я не буду этого делать! — Но почему нет, Брайан? Ты уже трахал меня, когда был под кайфом! Когда ты сидел на травке. Коксе. Попперсах. Экстази. К. ГХБ. Все эти буквы с «Улицы Сезам», верно? И даже когда мы ОБА были под кайфом. Не будь лицемером, Брайан. Сделай это сейчас, пока он не исчез! — Заткнись на хрен! — Не будь лицемером! — повторяет он, притягивая меня к себе и шепча на ухо. — Нюхай остальное дерьмо и посмотри, каково это, когда мы трахаемся. Держу пари, это невероятно. Я пристально смотрю на него. — Ты сам не знаешь, что говоришь. — Конечно, знаю. Это нормально для ТЕБЯ — делать это, чувствовать это, трахать МЕНЯ, когда ты под кайфом. Боишься, что это будет СЛИШКОМ здорово? Боишься, что я полюблю это СЛИШКОМ сильно и захочу делать это снова, и снова, и снова? — Джастин, черт возьми! — Но разве ты не этого ХОЧЕШЬ, Брайан? Удовольствие? Ощущение? Твое великое стремление? Единственное, что имеет значение, правда? Максимум удовольствия при минимуме дерьма? Что может быть более минимальным, чем это? Что может быть проще? Разве это не твоя мечта, Брайан? И он говорит это мне, улыбаясь, без всякой иронии. Без гнева. — Ты не знаешь, что это на самом деле значит, Джастин! Ты не ЗНАЕШЬ! — Нет, знаю. Я могу быть твоей мечтой, Брайан. Я МОГУ. И теперь я не буду ничего требовать. Больше не буду просить тебя любить меня. Или быть романтичным, или что-то в этом роде. Это уже не важно. Пока мы оба получаем то, что нам нужно. Много наркотиков и много траха. И тогда нам не понадобится вся эта романтическая чушь. Вот тогда-то мне и хочется выйти из комнаты. Я должен выбраться отсюда. Хочу открыть дверь номера и просто убежать. Но не могу оставить его одного! Это как гребаное «Выхода нет»! Что это за адская комната? А я-то думал, что уже побывал в каждой. Наконец, я делаю глубокий вдох, выхожу и стою в коридоре. Спускаюсь на лифте в холл. Но я хожу кругами. Один из коридорных смотрит на меня, и я понимаю, что стою босиком, в одних джинсах и белой футболке. — Чем могу помочь, мистер Кинни? — спрашивает он. — Нет, ничего не нужно. Все в порядке, — говорю я. Самая большая ложь, которую я когда-либо говорил в своей жизни. Возвращаюсь наверх. Джастин сидит на кровати. — Куда ты ходил? Что случилось? — Что, черт возьми, СЛУЧИЛОСЬ? ТЫ спрашиваешь МЕНЯ, что случилось? Господи Иисусе! Раздается стук в дверь, и это тележка обслуживания номеров. Я немедленно иду за травяным чаем — он обжигающе горячий. Протягиваю Джастину стакан молока. — Выпей это. Медленно. Тебе нужно что-нибудь выпить. Он отхлебывает молоко. Сейчас ему, кажется, немного лучше. Не такой бледный, хотя по Джастину трудно сказать, он бледный от природы. Но у него все еще странный взгляд. Интересно, как часто он видел тот же самый взгляд в МОИХ глазах, и чувствовал то же, что и я сейчас, как будто я тону и не могу поймать веревку. Это заставляет меня подумать о том, через что я заставил ЕГО пройти за последние два года. Это не то зеркало, в которое я всегда хотел заглянуть… то, что показывает тебе твое истинное «я». Неудивительно, что мое гребаное второе имя — «Мудак»! Сажусь на край кровати. — Поешь немного, — говорю я. Это один из тех нелепых маленьких бутербродов, которые делают здесь, но это мягко и безвредно. — Это не то, что я хочу положить в рот, — говорит он, отталкивая его и протягивая руку, чтобы погладить мой член. — Прекрати ЭТО! Я серьезно, Джастин, — хватаю его за руку и крепко сжимаю. — Я тоже. Мне казалось, что ебля — это единственное, что ты серьезно воспринимаешь, Брайан? Что не так с тобой? Что со МНОЙ не так? Да, он прав. Что со мной не так? Потому что все это началось с меня, а не с Джастина. Очевидно, он просто пытался доказать мою собственную глупость. Но он не мог справиться с наркотиком. Кто с этим справится? Не я, это точно, а я больше, сильнее, и мне терять гораздо меньше, чем Джастину. Но он не мог смотреть, как я самоуничтожаюсь. Джастин и его чертовы романтические жесты! Он мог бы убить себя. Точно так же, как и я мог бы убить себя. Как будто я действительно нуждался в том, чтобы мне на это указали. Но у Джастина свои планы. Его собственное представление о том, что ему нужно сделать, чтобы поставить меня «на место» — все это повторение моих собственных правил, моей собственной дерьмовой философии, моего собственного идиотского поведения. — Да, — признаю я, — со мной все не так! Я знаю это, Джастин. Но что я могу сделать? Это ТОЖЕ чертовски ПОЗДНО! Так что даже не пытайся мне помочь! Не пытайся изменить меня. Потому что ты знаешь, что уже слишком поздно. — Почему ты так говоришь, Брайан? Еще не слишком поздно. Я все еще здесь. Я все еще здесь и все еще под кайфом. Ооооо, да… Этот мечтательный взгляд на его лице, как нож в сердце. Он кладет один из этих маленьких бутербродов в рот и медленно жует. — Это действительно ужасно. Я думаю, это огурец. Можно мне еще один? Я даю ему еще один маленький бутерброд и даже съедаю один сам. — Давай посмотрим телевизор, — говорю я, думая, что что-то бессмысленное расслабит нас обоих. Сосредоточимся на рутине. На чем-то обычном. Мы смотрим новости, а потом идет какой-то сериал. — Брайан, смотри. Это Гарри! Я поднимаю глаза и вижу Гарри Коллинза, партнера Джерри Милтона, который неторопливо идет по экрану с Лабрадором-ретривером. — Должно быть, это та самая мыльная опера, в которой он снимается. Как она называется, Джастин? — «Морнингтон-Клоуз», — говорит он, жуя очередной маленький бутерброд. Беру еще одну чашку чая и усаживаюсь, чтобы посмотреть на это. Конечно, для меня это непостижимо. Куча людей, живущих в каком-то пригородном тупике и разговаривающих друг с другом о других людях, живущих в том же тупике. Гарри играет милого старого вдовца, к которому все обращаются за советом. Джастин и я оба смотрим на экран, завороженные кажущейся нормальностью происходящего. Как я отделен от этого мира, где каждый так уверен в своем месте в нем. Это утешение быть уверенным во всем. Что-то, чего я никогда не чувствовал в своей гребаной жизни. — И никаких признаков того, что старина Гарри, я имею в виду Клайва, большой придурок, — замечаю я. — Роуэн говорит, что его мать никогда не пропускает «Морнингтон-Клоуз». Когда я сказал, что мы были у него дома, Роуэн переключил канал. — Роуэн, — решительно говорю я. Ебаный Роуэн. — Для того, кто на самом деле не педик, Роуэн, казалось, наслаждался, засовывая руку мне в штаны, Брайан. — Знаю. Я это видел. Он смотрит на меня. — Ты действительно можешь? Ты нас видишь? Я думал, что со всеми огнями, светящими на тебя и всей этой неразберихой… Думал, мы просто смешаемся с толпой. — Конечно же, я мог видеть тебя, Джастин! Я не слепой. — Это всего лишь игра, Брайан. Точно так же, как то, что ты делал на сцене, было актерством. А потом позволить этой Хелен ДеМарр отсосать тебе. Это ведь тоже была игра, верно? — Откуда, блядь, ты знаешь, что она мне отсосала? — Потому что в среду я вернулся в гримерку. После того, как съемки закончились. Я пошел за тобой, Брайан. Но ты сидел там, как будто не знал меня. Она держала свои руки на твоем члене, так что я подумал, что она на этом не остановится. — Я не знал. Я этого не помню. Он был там! Он был там все время. Видя меня во всей моей славе, Короля траха с подданными вокруг! — А потом они меня выставили. Они не хотели видеть меня там, это было очевидно. Чарли вышвырнул меня прямо из комнаты. Я просто хотел отвезти тебя домой. Но они этого не хотели. — Прости… мне очень жаль, Джастин. Как я мог подумать, что Джастин из всех людей сбежит от меня? Где моя гребаная вера в него? — Знаю. Я нашел наркотики в твоем кармане, когда ты вернулся с репетиции накануне вечером. И именно тогда я понял, что единственный способ не отставать от тебя — это действительно не отставать. Что этот путь был единственным. Теперь его глаза закрыты. Я снимаю джинсы и бросаю их на пол. «Морнингтон Клоуз» заканчивается, и начинается еще одно мыло, на этот раз о больнице. Я щелкаю пультом, проскальзываю под одеяло и крепко обнимаю Джастина. Не уверен, что то, чего я боюсь, произойдет в темноте, но я определенно боюсь, что это произойдет в ту минуту, когда я его отпущу. Не знаю, когда мы оба заснули, но когда я открыл глаза, было уже утро. *** В субботу утром Джастин очень подавлен. Очень тихий. Как будто побывал в аду и вернулся, но каким-то образом выйдя невредимым, слава Богу. Он, кажется, не чувствует никаких болезненных последствий своей, надеюсь, чрезвычайно короткой поездки в парк развлечения наркоманов. Думаю, что это я ощущаю эффект гораздо сильнее — ментально и эмоционально. Мы завтракаем в номере, а потом идем на рынок Портобелло-роуд и прогуливаемся взад и вперед. Джастин берет свою камеру и показывает некоторые вещи, которые он видел, когда был здесь на прошлой неделе с Роуэном. Он делает довольно много снимков и, кажется, хорошо справляется с камерой. Я немного разбираюсь в фотографии, и у меня есть пара камер, в том числе цифровая, которую я использовал для рекламных кампаний, но я вижу вещи не так, как Джастин. Наверное, я просто смотрю на поверхность. Фасад. Джастин, кажется, видит что-то более глубокое. Он также взял свой блокнот и рисует щербатую старуху у киоска с открытками. — А вот и ты, Дейзи, — говорит Джастин, протягивая ей рисунок. — Господь любит тебя, — говорит она и целует его в обе щеки. Для меня всегда удивительно, как люди реагируют на Джастина. Что-то в нем притягивает их. Его дружелюбие, его открытость. Его честность. То же самое, что заставляет их настороженно смотреть на меня. — Я сфотографировал ее на прошлой неделе, — говорит он мне, когда мы идем по рынку, — вот и решил вернуться и нарисовать ее. У нее интересное лицо. — Как ты себя чувствуешь, Джастин? На самом деле? — В основном глупо. Знаю, что это было глупо. Мне очень жаль, Брайан. — Да, это было глупо, но я понимаю, почему ты это сделал. Ты посылал мне сообщения. Толкал меня может быть, на гребаный утес? Я думал, что это метод никогда по-настоящему не работает? С тобой это не сработало, правда, Джастин? Разве ты уже не «на связи» со мной? — наверное. Я просто подумал… — он пожимает плечами. — Джастин, иди сюда. Там есть паб с несколькими столиками и скамейками снаружи, и я веду его туда. Захожу внутрь и беру две кока-колы. — Что? Нет пинты горького для тебя? — Не сегодня. Пью кока-колу, и прилив сахара вызывает у меня легкое возбуждение. Я держу Джастина за руку, и несколько туристов проходят мимо, глазея на нас. Чертовы туристы, думаю я. Сфотографируйте! Поглаживаю его запястье, потирая большим пальцем медный браслет. У меня есть идея. — Джастин, я хочу, чтобы ты пообещал НИКОГДА снова не делать то, что ты сделал прошлой ночью. Никогда. Неважно, насколько хороша причина. Неважно, с какого утеса, по-твоему, меня нужно сбросить. — Я уже сказал тебе, что больше не буду этого делать. — Я знаю, но я хочу, чтобы ты ГОВОРИЛ СЕРЬЕЗНО. Серьезно. Видишь это? — я поднимаю его руку с браслетом. — Ты думаешь, это ничего не значит? Не так ли, Раб? — я улыбаюсь. — Да, — говорит он, улыбаясь. Что? Он идет за этой игрой. Но это вовсе не игра. — Нет, серьезно, — теперь я уже не улыбаюсь. Я сжимаю его руку, — потому что если ты ослушаешься меня и сделаешь ЧТО-НИБУДЬ еще раз, я заберу браслет. И, — я достаю из-под рубашки маленькое красное сердечко. Оно теплое от прикосновения к моей коже, — я верну это тебе. И тогда ВСЕ ставки сгорят! Клянусь. Я никогда не был более серьезным, Джастин. Поэтому я хочу, чтобы ты пообещал мне. Сейчас. Он плотно сжимает губы, чтобы они не дрожали. — Обещаю, — шепчет он. — Тогда все в порядке. И мы встаем и прогуливаемся по рынку еще около часа, держась за руки. Я знаю, что это не Либерти-Авеню, но это гребаный антикварный рынок, так что если туристы не ожидают увидеть пару педиков, ведущих себя как нормальные люди в окружении антиквариата, то они должны, блядь, оставаться дома. Потом я отвожу его обратно в «Чаттертон» и делаю то, от чего отказался прошлой ночью, когда он был под кайфом… до тех пор, пока он не просит пощады. К тому времени, когда мы готовы отправиться в «Хаммерсмит Аполлон» и на большой концерт, я чист и трезв, и очень, очень хорошо потрахавшийся. Это лучшее, что я чувствовал за последние дни, и любая тревога, которую я испытывал из-за концерта, кажется, была до смерти напугана звонком Джастина. «Хаммерсмит Аполлон» — огромный театральный комплекс. Дориан хочет, чтобы этот большой знак был ярким изображением в его фильме, вроде как «Хаммерсмит в Хаммерсмите». Хаммерсмит — один из менее живописных районов Лондона, в основном транспортные развязки, торговые центры и выставочные залы. Вот почему Дориан и его сценарист выбрали название — «Жизнь и смерть среди банальностей Хаммерсмита», которое так далеко от жизни и смерти вдоль каналов Венеции, как только можно себе представить. Я неторопливо иду в гримерку, которую мне выделили, обнимаю Джастина и первое, что делаю — говорю Хелен ДеМарр и ее подруге-фанатке, которая умудрилась спрятаться там, чтобы дождаться меня, чтобы они шли на все четыре стороны. — Но Брайан, — хнычет она своим скрипучим голосом, — разве мы не пойдем потом посмотреть на Бал? «Канониры» в том клубе в Кэмдене? Ну, знаешь… там некоторые из ребят из старой группы Чарли? Мы говорили об этом в четверг вечером. — Нет, Хелен, не пойдем. Может быть, ТЫ и пойдешь, но я приглашаю своего парня поужинать после того, как мы здесь закончим. Я уже заказал столик. — Ты, должно быть, шутишь, Брайан! — она сердито смотрит на Джастина. — Ты ведь не серьезно относишься к этому маленькому мальчику, правда? Ты? — Да, Хелен, — говорю я ледяным голосом, — думаю, я серьезно отношусь к нему. Уже около двух лет. На самом деле ровно два года в сентябре, — ровным голосом продолжаю я, — и я был бы вам очень признателен, если бы вы убрали отсюда свои потрепанные задницы, чтобы мы могли немного побыть наедине. Мне нужно одеться. Подруга встает и тянет Хелен за руку, чтобы заставить ее идти. — О, и Хелен… этот маленький мальчик мог бы дать тебе довольно продвинутый курс в искусстве сосания члена. Потому что, честно говоря, твоей технике не хватает воображения. Просто дружеский совет в пользу следующего педика, на которого ты попытаешься натянуть это дерьмо. И Хелен со своей вонючей подружкой поспешно убираются оттуда. Мы с Джастином хохочем. — У нее было потрясающее выражение лица, — говорит Джастин, — это прекрасная расплата за то, как она обошлась со мной той ночью, Брайан. Спасибо, что поставил ее на место. — Будем надеяться, что она поймет этот очень толстый «намек» и впредь будет держаться от меня подальше. Джастин суетится по комнате, помогая мне одеться в мой «прикид». Я снимаю рубашку и проверяю снаряжение для концерта. Кожаные штаны и пояс с заклепками, разумеется — фирменный знак Джеймса Хаммерсмита. И одна из моих любимых черных рубашек-маек без рукавов, которая была у меня в гардеробе, сделанная специально для этих сцен. Я планирую разорвать эту штуку на части в самый кульминационный момент. Это должно быть довольно эффективно! Я расстегиваю джинсы, когда Джастин приносит вешалку. — Знаешь, я думаю, что у нас еще есть время, чтобы ты продемонстрировал ту технику, о которой я рассказывал Хелен. Жаль, что она не смогла задержаться, чтобы уловить несколько подсказок. — Верно, — говорит Джастин, беря дело в свои руки, — пиздец, как хуево!