Квир-теории

Глава сто третья БЛЮЗ ВНЕ ЗАКОНА Краткое содержание: Брайан и Джимми начинают свой пресс-тур в Чикаго. Октябрь 2002 года. Брайан Част первая «Я ношу тёмные очки, А на удачу — храню свой выпавший зуб. Только не спрашивайте меня ни о чём, А то вдруг я выложу вам всю правду.» «Блюз вне закона» — Боб Дилан из альбома «Вернуть все это домой». Единственное, что хорошо в безымянных, безликих, одноразовых трахах — это то, что тебе не нужно заботиться об их жизни, не нужно задавать никаких вопросов и не нужно давать никаких ответов. Тебе наплевать на их проблемы, на их семьи, на их долбаные платежи за машину. Тебе даже не нужно думать. Ты просто трахаешь и говоришь им, чтобы они убирались. За исключением того, что нет такой вещи, как безымянный и безликий, когда все на пресс-конференции знают, кто ты. Когда все репортеры ищут тебя. Возможно, ты еще не стал знаменитым, но это не помогает. Ты уже являешься общественной собственностью. И нет такой вещи, как простой и приятный секс, если ты не можешь терпеть, что незнакомые люди заговаривают с тобой, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к тебе или даже приближаться к тебе. Тебе больше не комфортно с ними. Ты не доверяешь им. И единственный человек, которого ты действительно хочешь трахнуть, находится вне досягаемости. Таким образом, тебе приходится придумывать альтернативы — с некоторыми из них не так легко справиться, а с другими — больше проблем, чем они того стоят. Например, с трахами тебе не нужно слушать их долбаные телефонные звонки. — Это здорово! Ты бы ВИДЕЛ кучу бесплатных вещей, которые они прислали. И не только бесплатные корзины с фруктами, но и целый холодильник, НАБИТЫЙ едой и выпивкой. Тебе никогда не придется покидать этот номер, чтобы купить что-нибудь, и я имею в виду ЧТО УГОДНО! Если только сам не захочешь! Для некоторых людей все, что бесплатно, похоже на Рождество. Значит, в киноиндустрии время пресс-тура, это как Рождество каждый день. Ничего, кроме бесплатного дерьма, сыплющегося на тебя со всех сторон: выпивка, одежда, еда, часы — как будто мне нужны еще одни чертовы часы! И даже эти странные безделушки, которые, как я предполагаю, должны быть «ценными предметами коллекционирования», но для меня они выглядят как пылеулавливающий мусор. Да, есть все, кроме небольшого уединения и свободного времени. Разве что в номере. Вот почему я остаюсь в нем большую часть времени. Я задумался? Ладно, может быть, я и задумался. Немного. Хорошо, ОЧЕНЬ МНОГО! Но ДВА гребаных дня! Это все, о чем я просил студию! Просто чтобы совершить короткую поездку в Питтс. Прошло почти ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ с тех пор, как я в последний раз видел Джастина! ШЕСТЬ! И это, блядь, пиздец! Но это НЕ входит в официальную повестку пресс-тура «Олимпийца». Конечно, Брайан, ты можешь получить все, что захочешь, КРОМЕ того, что ты РЕАЛЬНО ХОЧЕШЬ. То, что ты должен получить, как можно скорее, или ты действительно сойдешь с рельсов. Очень скоро. — А часы… Вообще-то у меня их ТРОЕ! Но ты должен увидеть эти. У них циферблаты на циферблатах! Господи! Дай ему уже отдохнуть! Значит, они подарили тебе гребаные часы? ТРОЕ гребаных часов! Подумаешь! У тебя дома двадцать таких же. Так что ЗАТКНИСЬ! — Мне нравятся эти маленькие закуски, которые подавали вчера вечером на приеме. Эти штуки с икрой в центре! А эти маленькие красные штучки? Как называются эти красные штуки? Правильно! Пиментос! Но даже подушка на моей голове не заглушает шум. Неужели этот парень больше не спит по утрам? Кто говорит, говорит и, блядь, ГОВОРИТ так охуенно бодро в 8 утра? Это бесчеловечно! ОН встал, значит, и все остальные должны, верно? — И я снова встретил эту сумасшедшую женщину. Ту самую, которая в прошлом году докладывала о происшествии в Малибу? Да! Она ЗДЕСЬ! Клянусь Богом! Она пишет статью для какого-то британского журнала для фанатов, как она сказала. И она снова была в этом наряде. Нет, мне показалось, что это тот же самый. А теперь скажи мне, ЗАЧЕМ кому-то носить что-то подобное? Я имею в виду, на ПУБЛИКЕ? Ты должен быть сумасшедшим! Да, сумасшедший. С ума сойти! Потому что я уже не в своем уме. На самом деле, я готов закричать через две секунды, если не посплю немного, черт возьми… — Заткнись, черт возьми! — наконец говорю я. — Потому что, если ты НЕ замолчишь и не дашь мне немного поспать, я выброшу этот телефон, а потом и ТЕБЯ в окно! А мы находимся на 14-м этаже, на случай, если ты забыл! Но он просто издает этот раздражающий смех. — О, не обращай на ЭТО внимания! Это НЕ КТО-ТО, это просто Брайан. Нет, милая! Конечно, нет! Не будь такой глупой! В этом люксе две спальни, но Брайан постоянно входит и выходит из МОЕЙ комнаты. Я думаю, он ищет аспирин или что-то в этом роде. И говорит, что я слишком много шумлю. Да, ты же знаешь, как это бывает, Тесс. Он делает религию из жалоб на все. О, кто знает? Ему не понравился прием в студии Terra Nova. Ему не нравились встречи с прессой. Ему даже не понравились закуски с икрой в центре и маленькими красными штучками! Ты можешь себе это представить? Я продолжаю думать, что моя подушка на его лице может его успокоить. Может быть, навсегда. Обдумываю это, а затем решаю поставить все на карту. — Ради всего святого, Джимми, повесь трубку! Сейчас же! Ты знаешь, сколько сейчас времени в Лос-Анджелесе? Больше шести утра! Дай жене передохнуть! И мне здесь тоже нужно немного тишины и покоя! — Кое-кто сегодня утром немного капризничает, — говорит Джимми, — я святой, что мирюсь с этим дерьмом. Знаю, Тесс. Брайан должен больше спать по ночам. Он все время бродит по номеру. Честно говоря, я думаю, что он голоден и не признается в этом даже самому себе. Думаю, он не спит всю ночь, ищет еду. Ищет, ЧТО бы положить в рот, — Джимми бросает на меня похотливый взгляд, и мне хочется скатить его с гребаной кровати на пол! — О, в этом номере ПОЛНО еды. Но Брайан ничего не ест. Все эти корзины с фруктами и полный холодильник! Я знаю, Тесси, это безумие. Есть только одна вещь, которая заставит Джимми замолчать. И хотя я на самом деле не в настроении, и это последнее, что мне хочется делать в этот час, у меня нет другой альтернативы. Поэтому я прижимаюсь к нему и… — О… боже. Ах, Тесси милая. Мне пора идти. Сейчас. Только что вошел… пресс-агент. Да. Чтобы убедиться, что мы доберемся до записи «Опры» вовремя. А… точно! ПОКА! Блядь. Мне следовало подумать об этом гораздо раньше. Но это также означает, что я УЖЕ больше не смогу заснуть этим утром. *** Когда пресс-агент наконец прибывает, сразу после девяти утра, я уже одет и пью третью чашку черного кофе с большим количеством сахара, чтобы получить дополнительную встряску. Личный помощник Джимми, Пегги, все еще пытается одеть его, но Джимми похож на гребаный цирк с тремя конями. Во-первых, он решает, что хочет огромный завтрак, и обслуживание номеров отправляет количество еды достаточное для шестирых человек. Я умудряюсь съесть половину рогалика и кофе, но Джимми, черт возьми, откусывает от всего. Затем, в середине завтрака, вспоминает о шести телефонных звонках, которые он должен сделать немедленно, то есть ПРЯМО СЕЙЧАС, пока он в Чикаго! Джимми одной рукой держит телефон, а другой засовывает еду в рот. ЭТО нужно записать на пленку — это смешнее, чем любая из тех глупых романтических комедий, в которых он снимался с этой сучкой с рыбьим лицом, Глендой Дуглас. Пегги пытается заставить его подписать какие-то бумаги, поэтому ей нужно освободить руку. Это означает, что она должна ловить Джимми между укусами завтрака и/или телефонными звонками. Затем она вытаскивает кучу разных нарядов для Джимми, чтобы решить, что надеть на «Опру». Я не понимаю, почему это такой сложный процесс. Все костюмы Джимми выглядят совершенно одинаково. Он не носит ничего, кроме Ральфа Лорена или Перри Эллис, он даже не смотрит ни на кого из итальянских дизайнеров, потому что думает, что это не его «имидж», поэтому он всегда выглядит как мальчик из маленького городка, которого впервые пригласили в Загородный клуб. Это, наверняка, было мило, когда ему было двадцать четыре, но теперь ему за сорок, и думаю, что его не убьет, если он будет выглядеть немного более утонченным. Но это не моя проблема, это проблема Пегги. Джимми всегда говорит, что мне нужен личный помощник, но я не потерплю, чтобы кто-то следовал за мной весь день, передавал мне дерьмо и следил за всем, что я делал. Этим летом я шутил с Джастином, что он выполняет работу помощника. Но Джастин делал это ради забавы и ради любви, я думаю. Так что я не возражал. На самом деле это было мило. И он проделал хорошую работу, прикрывая мою задницу, когда мне это было нужно. И именно поэтому Пегги очаровывает меня. Она работает на Джимми уже около шести лет. На самом деле у него пара «личных помощников», но Пегги — самая давняя и преданная. Я понимаю, что некоторые люди сублимируют всю свою жизнь на ком-то другом, но обычно это происходит из-за какой-то большой «концепции», такой как «любовь» или «долг». Обычно они не делают этого в качестве выбора карьеры. Но в данном случае это правда — на самом деле у Пегги вообще нет собственной жизни. Для Пегги Джимми — ЭТО вся ее жизнь. Когда Джимми снимается или когда он в одном из этих пресс-туров, она с ним двадцать четыре часа в сутки, или, по крайней мере, так кажется. И слава Богу, она живет в соседней комнате, а не в номере люкс, иначе она была бы и со МНОЙ тоже двадцать четыре часа в сутки. Да НИКОГДА в жизни! Но она меня пугает. Пег похожа на дворецкого Гарри Коллинза в «Огненных землях», который знает все и ничего не «видит». Это просто странно. Я последний человек, который способен хоть немного «стесняться», но подпрыгиваю каждый раз, когда она входит прямо в комнату, даже не постучав, чтобы предупредить вас. И это всегда в тот момент, когда я без гребаных штанов! Именно в ЭТО время! Как она его расчитывает? Она увидит много БОЛЬШЕ, чем просто хороший вид моей задницы, если не будет более осторожной, это все, что я могу сказать. Я всегда смотрю на нее, чтобы понять, о чем она думает, но она никогда не дает подсказки. Я хочу знать, какого черта она думает обо мне и Джимми. Не то чтобы Джимми даже задумывался об этом, потому что он не задумывается. По его мнению, Пегги — невидимка. Но она даже не моргнула глазом, чтобы выдать свои чувства. И она очень дружна с Тесс, по крайней мере, так кажется. Кто, черт возьми, действительно знает? Как я уже сказал, это просто странно. Или все дело в Джимми, в том, чего он хочет, в том, что ему нужно, и все остальное для нее не имеет значения. На экране радара Пегги больше ничего не видно. Так что если Джимми хочет трахнуть свою коллегу-звезду, и он трахал своих коллег-женщин в прошлом, он сказал мне, что… это нормально для Пег, потому что этого хочет Джимми. Я почти ожидаю, что она войдет и «облегчит» процесс. Может быть, она могла бы быть полезной и передать смазку? Господи! Она и это сделает! Она действительно предана ему. Джимми — это буквально вся ее жизнь, даже больше, чем Джимми для Тесс, потому что у Тесс есть свои друзья и клубы, и дела, и ее «работа» тоже. Работой Тесс, конечно, является то, что она «голливудская жена», так же как работа Джимми — «Самый влиятельный актер в Голливуде». Так что, я думаю, что Пегги — Идеальный Личный Помощник. Хрен его знает только, что является МОЕЙ работой, вероятно, то, что я всегда такой «идеальный мудак». — Пег! Мне нужен этот график! — кричит Джимми. — Какой график, Джимми? — кричит она в ответ. Они всегда кричат. — Ты знаешь! Все интервью! Он роется в грудах бумаг и прочего хлама. Джимми разбросал свое дерьмо по всему номеру. — Какие интервью, Джимми? Те, что в Чикаго? Или все те, что запланированы здесь, в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе? — Гм… Я думаю, все. Нет, только телевизионные. Да, телевизионные интервью! Могу я получить этот список? — Он здесь. И она спокойно протягивает его ему. И так весь день напролет. Джимми, пытающийся понять, чего он хочет, и Пегги, протягивающая ему это. Господи! — Ты дала людям «Опры» список? — Джимми встает впервые сегодня утром. — Список компании? — Да, тот самый, — говорит Джимми, расхаживая по комнате, в то время как Пегги следует за ним с парой брюк, чтобы он их примерил. — Это было довольно трудно, Джимми. Люди из «Опры» упомянули, что это большой список. — Я знаю, но у Тесс в этом городе восемь миллионов родственников. Ее тети, сестры и куча кузин, и ВСЕ они хотят бесплатные билеты на «Опру»! — Не волнуйся. Я уже позаботилась об этом, — говорит Пегги, протягивая ему брюки, когда он перестает бродить по комнате на две секунды. Джимми надевает их. Пресс-агент Лесли устанавливает свой ноутбук на столе. Она считается лучшей на Среднем Западе, поэтому она меня интересует. Быть пресс-агентом в значительной степени похоже на работу в рекламе, за исключением того, что вы должны продвигать продукт и продавать его лично. Угождать ему. Баловать его. Как будто продукт и клиент слились в одну большую гребаную головную боль! И поскольку Джимми — самый большой «продукт» в фильме, сегодня она проявляет особую заботу. А я… я как лишний багаж. В основном они будут переносить меня с места на место и бросать на растерзание после того, как Джимми сделает всю настоящую работу. Что, вероятно, и к лучшему. — Просто будь очаровательным, Брайан, — сказал мне Рон перед отъездом, — по крайней мере, попытайся. Это легко, ЕСЛИ ты хочешь это сделать. Так что, ХОТИ. И не будь со всеми сукой. Такие сладкие слова прощания! Этот Рон! Но я стараюсь. Действительно. Нет, ЭТО ПРАВДА! И я не просил людей из какого-либо гребаного списка моего сопровождения, не требовал каких-либо пидорских продуктов или секс-игрушек, или чтобы номер был перекрашен в какой-то «особый» цвет, как делают некоторые звезды. Не то чтобы я звезда, потому что не звезда, но когда я прошу два дня — ладно, я бы согласился хотя бы на ОДИН день — остановиться в Питтсбурге, руководство студии мне не позволяет. Это не соответствует их расписанию. Они не позволили мне уехать из Лос-Анджелеса ДО пресс-тура, потому что им нужно было, чтобы я был «доступен для вызова». Так что теперь, когда мы наконец-то в пути, они не отпустят меня, даже когда есть свободное время. — Они хотят, чтобы ты был «на тосте», Брайан, — предупредил меня Джимми вчера вечером, — привыкай к этому. Студия Terra Nova в данный момент ВЛАДЕЕТ твоей задницей. И даже когда ничего не запланировано или, по крайней мере, ничего для ТЕБЯ, твое время все равно принадлежит им. Так что забудь пока о Питтсбурге. — Вы готовы, мистер Харди? — спрашивает Лесли с мобильным телефоном в руке. — Машина подъехала, чтобы отвезти вас на запись. — Но я еще не решил, что надеть! Эти брюки вообще идут к этой рубашке? И где куртка? Я встаю и снимаю куртку с вешалки, которая находится примерно в пяти дюймах от головы Джимми, и протягиваю ему. — Надень это, Джим. И застегнись, — говорю я. — Может быть, мне нужна помощь с этим? — Джимми ухмыляется. Джимми думает, что он ТАКОЙ милый! — Разве это не входит в должностные обязанности Пегги? — говорю я, глядя на ассистентку, но она игнорирует нас двоих. Она занята упаковкой своего портфеля. Лесли, пресс-агент, с другой стороны, а это чертовы глаза и уши. Я вижу, как она наклоняется, улавливая каждый нюанс. Закатываю глаза, а затем застегиваю молнию на Джимми, сильно шлепнув его по члену. Очень сильно, чтобы он не забыл в следующий раз не быть идиотом. — Ой! Больно, Брай! — скулит Джимми, потирая промежность. — Я думал, тебе это нравится, Джимбо? Пожестче. Так что… с этого момента делай это сам, хорошо? А теперь двигай свою задницу, — говорю я, выталкивая его за дверь. Обе женщины следуют за мной. И мы спускаемся к машине. Конечно, Джимми приходится останавливаться и раздавать около двадцати автографов между лифтом и машиной. Он утверждает, что ненавидит это делать, но на самом деле ему это нравится. Он, блядь, проглатывает эту дрянь. В тот день, когда он пройдет по комнате и никто не попросит у него автограф, Джимми Харди бросится со скалы, по-настоящему. Еще один пресс-агент и два придурка из Terra Nova ждут в студии «Опры». Пресс-агент прикрывает Лесли, а придурки должны следить за тем, чтобы мы с Джимми вели себя прилично. Джимми напился вчера вечером на приеме, который открыл вечеринку, и «сболтнул» слишком много для комфорта студии. Забавно, но обычно это моя роль. Но я был трезв как стеклышко всю ночь. Просто сидел и смотрел, как разыгрывается фарс. Но, как обычно, Джимми может безнаказанно делать и говорить все, что угодно. Люди воспринимают его самые возмутительные высказывания как чистое комическое выступление. Но то, что он говорил о Тесс, студии и Роне — и обо мне, соответственно — было не так уж смешно. Назвать Тесс «старой цепью с мячом» было не так уж плохо, за исключением того, что он не улыбался, когда говорил это. Или сказать, что Рон был «лучшим режиссером-педиком в Голливуде», было не той данью, которую Рон действительно оценил бы. И говорить этому парню из «Трибуны», что у него был лучший секс в его жизни на съемках «Олимпийца», МЕЖДУ дублями, было слишком даже в шутку. Только Джимми не шутил. И это одна из причин, почему я оставался трезвым. Последнее, что мне сейчас нужно — это присоединиться к экспрессу Джимми Харди, чтобы покончить с собой. Потому что я убежден, что именно этим Джимми и занимается. Он идет по этой линии, и использует меня и «Олимпийца», чтобы сделать это. И почему? Потому что он МОЖЕТ. Или он думает, что может. Но Джимми понятия не имеет, с чем он играет. Ни хрена себе не представляет. У него нет представления, что такое настоящая гомофобия. Потому что Джимми Харди не понимает, что Средней Америке будет достаточно трудно принять «Любимого соседского мальчика Америки», трахавшегося в задницу в ФИЛЬМЕ, не говоря уже о том, чтобы ожидать, что они примут его ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Потому что тогда Джимми узнает, что такое Ненависть на самом деле. Он может попросить Джастина показать ему кое-какие шрамы от подобного урока. Но Джимми в ударе в гримерной. Он опробует свои коммуникационные навыки на женщине-гримерше и королеве, делающей прическу. Разбивает лагерь вместе с королевой, которой, естественно, это нравится. Они пока игнорирует меня. Но возьмутся за меня после того, как Джимми выйдет на съемочную площадку. В конце концов, это шоу Джимми. Они просто выводят меня в конце, чтобы раскрутить картину. Поэтому я просто сижу и наблюдаю. У Опры есть своя команда личных помощников. Я вижу, как Пегги и Лесли совещаются с ними и делают кучу записей, обновляя информацию и список вопросов, которые передадут Опре. Эти вещи всегда запрограммированы вплоть до «рекламных либов» — они ни хрена не рискуют в этом шоу. Вы точно знаете, что вы должны сказать, и они точно знают, что им предполагалось спросить. Это редко меняется. За исключением того, что Джимми в эти дни находится в режиме свободной пушки, отсюда лишние студийные выродки и все нервное напряжение. В конце концов, «Олимпиец» — это большой праздничный релиз студии Terra Nova. Это фильм, на который они возлагают свои надежды на «Оскар». В фильме снялся их «Самый влиятельный актер в Голливуде», он же «Американский Мальчик по соседству» — хуесос или не хуесос — все равно! Так что не годится, чтобы кто-нибудь из репортеров на вечеринке, или даже сама Опра, наткнулась на Джимми Харди, пытающегося засунуть руку в штаны своего коллеги-мужчины. Именно это он и пытался сделать вчера вечером на приеме для прессы. Конечно, всегда в хорошем настроении. Этот Джимми! Вечный клоун! Так, почему я соглашаюсь с этим? Об этом меня и спросил Рон. Почему я играю в «игру» Джимми? Ну, Рон должен знать. Он сам, черт возьми, поставил меня в такую ситуацию. Он бросил меня в «Олимпийца» с Джимми, тонуть или плыть — и я чуть не утонул. Почти. Но выжил. Я сделал это. Делая то, что я всегда делаю, плывя по течению. Реагируя на все, что происходит, а затем позволяя этому случиться. Это не мое гребаное место, где можно пытаться контролировать что-то или говорить кому-то другому измениться. Это для таких людей, как Рон, Джимми и даже Джастин. Они заставляют свершаться события. Они думают, что могут изменить мир. Изменить людей. Я знаю, что не могу. Я ни черта не могу изменить. Так что даже не буду пытаться. Потому что не могу изменить даже себя. Хотя я и пытался. Вот почему я соглашаюсь с тем, чего хотят другие люди. По крайней мере, думаю, что именно поэтому. Какого хрена. Гримерша и королева причесок усадили меня в кресло после того, как Джимми вышел на съемочную площадку. Можно услышать, как идет шоу через мониторы, которые установлены в Зеленой комнате — много смеха и аплодисментов. Опра задает обычные вопросы, наклонившись к Джимми, чтобы казалось, что они близкие друзья, разделяющие интимный момент. Она уже несколько раз брала у Джимми интервью. Он знает, что ей дать, если сам в хорошем настроении. И он в прекрасной форме, как только появляется перед людьми. Джимми играет прямо перед аудиторией. Из него вышел бы отличный театральный актер, потому что он может оценить реакцию толпы, а затем приспособиться к ее настроению. Или он может провести их через кучу разных эмоций, как считает нужным. Это действительно мастер-класс по звездности, за которым полезно понаблюдать. Джимми может быть занозой в заднице, но когда он делает то, что у него получается лучше всего — играет на публику — он действительно самый влиятельный парень в Голливуде. Если бы у меня была хотя бы половина мозга, я бы изучал, что он делает и как он это делает, и я бы копировал это. Но я никогда не буду таким, как Джимми. В этом Дориан прав — я никогда не стану истинным творением Голливуда. Не смогу им быть. Я сойду с ума. Как только визажистка закончила и вышла из комнаты, королева волос доебывается до меня. Он не может удержаться, чтобы не вытрахать мой мозг так, как никогда не осмелился бы с Джимми. Но кто я такой, черт возьми? В конце концов, никто, по крайней мере, ПОКА никто. — Итак, — говорит королева, — ты действительно «бойфренд»? Или все это часть шумихи? — Не понимаю, о чем ты, — холодно отвечаю я. Пристально смотрю на этого парня. Он чертовски любопытный. — Я имею в виду, судя по тому, что я слышал от некоторых «осведомленных» парней, эти любовные сцены были не просто «спецэффектами», если ты понимаешь, о чем я говорю, дорогой! — Я понимаю, о чем ты говоришь. Просто я этого НЕ говорю. — Ну, тогда скажи мне вот что, — бормочет парикмахер, взбивая мои волосы на макушке. Я ненавижу это! — Вы действительно показываете ВСЕ в этом фильме? Это кайф! Я прищуриваюсь, глядя в зеркало. Теперь мне придется самому заново причесываться. — Конечно, — отвечаю я, — ты ВСЕ видишь. Со всех сторон, — я откидываюсь на спинку вращающегося кресла, чтобы он мог хорошо рассмотреть, — как ты думаешь, почему они платят мне такие большие деньги? А? И я имею в виду БОЛЬШИЕ. — Действительно? У королевы огромные глаза, чего я не могу сказать о жалкой выпуклости в его штанах. Если бы у него был хоть немного больше, я бы трахнул его прямо здесь, за гримерным столом. Это немного сняло бы напряжение, которое я чувствую, напряжение, которое делает меня готовым взорваться в любую минуту. Но он не стоит моего времени или усилий, которые потребовались бы, чтобы расстегнуть мой ремень. Я на самом деле рад, когда входит Лесли, чтобы проводить меня на съемочную площадку. Мы стоим в полутьме за сценой и смотрим на монитор. Я должен выйти после того, как они покажут определенный клип. Опре и всем этим шоу дали определенную подборку «очищенных» сцен для показа, чтобы гарантированно не «напугать» домохозяек. Я думаю, что это чушь собачья. Думаю, что женщины хотели бы увидеть некоторые из самых горячих сцен. В конце концов, они не дети. Как будто я не пытался сказать этим идиотам в «Продвижении» — гетеросексуальные мужчины понятия не имеют, что заводит женщин. Им страшно думать о том, что их действительно возбуждает, поэтому они игнорируют это или отрицают. И это самая большая ошибка, которую люди совершают в этой картине, думая, что огромная аудитория женщин будет потеряна, если сделать акцент на сексе. Но их это не напугает. Я ЗНАЮ, что не напугает. На самом деле все как раз наоборот. Чем жарче будут сексуальные сцены между мной и Джимми, тем больше женщин будет стекаться в кинотеатр! — Ты готов? — спрашивает Лесли. — Думаю, да, — говорю я, внезапно окаменев. — Кстати, фильм фантастический, — говорит она, не глядя на меня. Она не отрывает глаз от монитора, когда показывают клип, который должен познакомить меня с миром. Сцена на ипподроме. Джимми/Гай подходит, чтобы о чем-то расспросить меня/Бобби. Господи, эти шорты для бега такие узкие. Наверное, в то время я был слишком напуган, чтобы понять, насколько «откровенными» они были. Ты не видишь моего члена, но это вряд ли имеет значение, когда видно все мое бедро и половину задницы. Да, моя ЛУЧШАЯ актерская игра всегда делается моей задницей. Эти бессмертные слова, несомненно, будут фигурировать в моем некрологе. — Спасибо, Лесли. — Серьезно. Я должна продвигать много дерьма, день за днем. Говорить людям, что ужасные вещи, в основном ужасные фильмы, действительно хороши. Я слышала, ты работал в рекламе, так что понимаешь, что я имею в виду, — она наконец поднимает на меня глаза, — так что мне очень приятно сделать что-то стоящее. Что-то, что делает важное заявление, но еще и является хорошей картиной. Я сглатываю. — Я ценю это. Приятно, слышать, как ты это говоришь. И я действительно имею в виду именно это. Блядь. Теперь у меня трясутся руки. — Рон Розенблюм поработал гениально с этим сырьем. Взял отличную книгу и превратил ее в отличный фильм. И он сам написал сценарий и снял фильм! И Джимми, как всегда, потрясающий. Лесли делает паузу, и я начинаю делать несколько глубоких вдохов, чтобы не упасть в обморок, когда меня представят. — Но ты, Брайан, — говорит она, — ТЫ — вся эта картина. Так что не позволяй Джимми, или Рону Розенблюму, или студии управлять тобой. Не забывай этот простой факт — это ВСЕ ты. Так что иди туда и дай всем об этом ЗНАТЬ. И делай это каждый раз. И с этими словами Лесли выталкивает меня на площадку, и я слышу аплодисменты, крики и Безумие Славы, которое действительно и по-настоящему начинается. *** На телешоу. Опра: — Наш следующий гость — одна из звезд «Олимпийца». Он играет свою первую главную роль в кино — роль Бобби, спортсмена-гея, у которого трагическая любовь со своим тренером на пути к попытке завоевать медаль на Олимпийских играх. Вот отрывок из «Олимпийца». Запустите клип Джимми Харди и Брайана Кинни с места тренировки… Бобби сталкивает с трассы другой бегун, и Гай прекращает противостояние. Другие спортсмены плюют в Бобби, когда он покидает трассу. Парень (хватая Бобби и встряхивая его): «Чего ты пытаешься добиться, Бобби? Чтобы нас тоже вышвырнули с этого поля? Где ты собираешься тренироваться? На тротуаре? На улице?» Бобби (сердитый и расстроенный): «Я бы предпочел рискнуть на улице, чем терпеть оскорбления от этих (бип)! Я терпел это всю свою жизнь — и я не собираюсь терпеть это СЕЙЧАС! Эти парни не годятся даже для того, чтобы носить мой спортивный ремень, и они думают, что смогут сбить меня с пути? Они не могут победить меня в гонке, поэтому должны сделать это каким-то другим способом! Что ж, мне больше не нужно это терпеть!» Парень (стоящий очень близко к Бобби, интимно): «Но ты примешь это — если хочешь бежать. Если они ПОЗВОЛЯТ тебе сбежать. Ты ДОЛЖЕН принять это, Бобби. И ты должен победить. Потому что это единственное, что их остановит. Если ты выиграешь. И ты должен выиграть, Бобби. У тебя нет другого выбора. У нас нет другого выбора». Конец клипа. Опра: — О боже! Что ж, давайте поприветствуем созвездие «Олимпийца» — Брайана Кинни! Входит Брайан Кинни под аплодисменты и громкие визжащие крики преимущественно женской аудитории. Опра: — Дамы! Пожалуйста! Дайте мальчику присесть. Прямо здесь, Брайан, рядом с Джимми. Я полагаю, вы знаете друг друга? Брайан: — Нас представили друг другу. Один или два раза. Когда нам нужно было сыграть несколько, э-э, сцен вместе. Опра: — Да, в этом фильме действительно есть кое-что интересное… графические любовные сцены. Но они сделаны… со вкусом. Джимми: — А они ТАКИЕ? Со вкусом? Первый раз такое слышу! Брайан: — Да, все хотят знать, кого Джимми нанял в качестве дублера. Джимми: — Это все Я сам! Признаю это. Опра: — Послушай, Джимми, я не помню, чтобы ты раньше снимался голым в других фильмах. Это что, новый поворот для тебя? Джимми: — О, в этом фильме для меня много новых поворотов, Опра! На самом деле, я обнаженный с Брайаном в этом фильме больше, чем когда-ЛИБО был со своей женой Тесс! — зрители смеются. — Это правда! Обычно я очень застенчивый! Но кто бы не хотел раздеться перед этим парнем? Я прав, дамы? Громкие возгласы зрителей. Опра: — Пожалуйста, не поощряйте их. Мне придется послать охрану, чтобы они поливали публику из шланга! Еще больше улюлюканья от нескольких чрезвычайно громких женщин в аудитории. Брайан: — Я схожу туда и успокою их — как ты думаешь, это поможет? Крики из одного сегмента аудитории, смех из другого. Опра: — Пожалуйста, не надо. Ты можешь не вернуться! Брайан: — О, я не боюсь. Я привык рисковать. Джимми: — Он действительно так думает, дамы! Снова свист. Опра: — Мы вернемся сразу после перерыва. Рекламный перерыв. Опра: — С возвращением. У нас в студии Джимми Харди и Брайан Кинни, звезды нового и противоречивого фильма студии Terra Nova «Олимпиец». Итак, Брайан, мне сказали, что это твое первое появление на ток-шоу. Брайан: — Это мое первое появление где бы то ни было. Так что не задавай мне слишком сложных вопросов. Я могу занервничать и упасть со сцены. Опра: — У тебя все отлично получается. Но как ты можешь нервничать ЗДЕСЬ, когда снялся в этом очень откровенном фильме? И мы хотим, чтобы нашим зрителям было ясно, что это фильм для ВЗРОСЛЫХ, а НЕ для детей. Брайан: — Но послание важно для всех, и я надеюсь, что именно это люди вспомнят после фильма. Потому что речь идет о цене ненависти и гомофобии. Но это не просто политика — это еще и история любви. Опра: — Ты действительно думаешь, что люди готовы увидеть то, что изображено в этом фильме, Брайан? И я не имею в виду секс — я имею в виду понимание наших собственных страхов и предрассудков?» Брайан: — Я не знаю, готовы ли люди, но фильм уже есть. Зрителям придется увидеть его и составить свое собственное мнение об этом. Опра: — В этом фильме много шума из-за Оскара, Джимми. Что вы на это скажете? Ты уже однажды получил премию «Оскар» за лучшую мужскую роль — не хочешь ли забрать домой еще одну? Джимми: — Это не мне решать. Но если сарафанное радио, шумиха или сплетни заставят людей пойти в кинотеатр и посмотреть картину, тем лучше. Кроме того, чтобы увидеть мою подтянутую фигуру! — зрители смеются. — Почему вы смеетесь? Я тренировался неделями, чтобы отлично выглядеть в своих сценах! Опра: — Брайан, ты часто закатываешь глаза. Брайан: — Не верь ему! Он ни разу в жизни не тренировался! Идея Джимми о тренировке — поднести пончик ко рту. Джимми: — Мне больше не нравится этот парень! Он не только ПЕРЕИГРЫВАЕТ меня в кадре — он еще и в лучшей форме, чем я! Это СПРАВЕДЛИВО? Женщина в зале кричит: — Нет! Но кого это волнует? Все смеются. Опра: — Премьера «Олимпийца» в Голливуде состоится 20 ноября, а 22-го откроется широкий показ в кинотеатрах. Это фильм, который, безусловно, откроет всем глаза — по МНОГИМ причинам! И я пойду со своими подругами, чтобы спокойно наслаждаться пейзажем, и мужчины не будут «странно» относиться к некоторым сценам. Это то, что Брайан предложил во время нашего перерыва. Что бы все вы, дамы, пошли вместе посмотреть этот фильм. Почему ты так говоришь, Брайан? Брайан: — Потому что я знаю женщин… — много шепота из аудитории, — и думаю, что женщины могут быть более открыты для тем этого фильма, чем мужчины. Не хочу создавать стереотипы у зрителей, но это фильм, который женщины поймут от природы. Гораздо лучше, чем мужчины, даже если кажется, что речь идет о «спорте». Это НЕ о спорте. Речь идет о любви. Все дело в надежде. И я думаю, что женщины отреагируют на инстинктивном уровне. Опра: — Это интересное наблюдение. Брайан: — Но я верю, что это правда. Джимми: — Он прав. Женщины сходят с ума от этой картины. Во всех предварительных показах, которые проводила студия, сильнее всего реагирует женская аудитория. Брайан: — В конце концов, у них вкус получше, — крики усиливаются, — может быть, мне СТОИТ сходить туда! Еще больше криков. Джимми: — Ты не можешь. Я обещал, что привезу его домой целым и невредимым! Так что вам придется ПОДОЖДАТЬ с фотосессией, хорошо, дамы? Много радостных возгласов и аплодисментов. Опра: — И на ЭТОЙ ноте я хотела бы поблагодарить Джимми Харди и Брайана Кинни за то, что пришли на шоу, чтобы обсудить их очень спорный новый фильм «Олимпиец». И надеюсь, что это будет большой успех для вас, мальчики. Спасибо вам всем за то, что были с нами сегодня! *** Субботний вечер — большая вечеринка для прессы, которая закрывает пирушку в Чикаго. Отсюда мы с Джимми должны отправиться на три дня на какой-нибудь курорт в Висконсине, болтая с кучей владельцев кинотеатров и толстосумов, связанных со студией. Это та часть, которую Джимми с нетерпением ждет. Он смотрит на эту отвратительную трату времени и энергии и видит «бесплатный отпуск» — бесплатную еду, выпивку, теннис, гольф, шикарный люкс и много свободного времени, чтобы эти парни могли пойти домой и похвастаться тем, как они веселились с Джимми Харди. Затем он возвращается в Лос-Анджелес, чтобы сделать еще несколько записанных на пленку интервью, которые телевизионные станции по всей стране будут использовать, чтобы «вмешаться» в это дерьмо — они усаживают своего «репортера развлекательных программ» на темном фоне, и этот человек читает вопросы, на которые мы с Джимми уже ответили. Затем они записывают этого человека на пленку, которую им дает студия, и кажется, что он находятся в комнате с вами, делая настоящее интервью. Все это такая чушь собачья! Но телевизионные станции слишком бедны — или слишком дешевы — чтобы посылать своих репортеров на настоящую пресс-вечеринку, чтобы реально присутствовать, задавать свои утомительные вопросы и заставлять нас отвечать лично. Как я уже сказал — ВСЕ это чушь собачья. Сегодня было ни что иное, как один сеанс за другим из тех «настоящих» встреч один на один. Я имею в виду, неужели НИКТО даже не может попытаться ПРИДУМАТЬ оригинальный вопрос? Я чувствую себя одним из тех гребаных Ферби, которых я купил Гасу — ты говоришь — Ферби повторяет снова и снова. Это язык, не имеющий под собой реальной основы. Более половины журналистов дают вам понять глазами или языком тела, что они ЗНАЮТ, что то, о чем они просят — полная чушь. Они знают, в чем дело. Но они все равно спрашивают. «Итак, Брайан… Я МОГУ называть тебя Брайаном, не так ли? Мы теперь такие ХОРОШИЕ друзья! — каково это было — сниматься в любовных сценах с МУЖЧИНОЙ? Это заставило тебя почувствовать себя СТРАННО? Что ты сказал своей ДЕВУШКЕ? Ты не БОИШЬСЯ быть типажом? А как насчет обнаженных сцен? Насколько это неудобно? А Джимми Харди? Как ОН отреагировал? Эй, а как насчет тех Медведей?» Чушь. Всегда чушь собачья. Я содрогаюсь при мысли о том, что произойдет в некоторых телевизионных шоу, на которые нас записали. «Опра» была достаточно плохой — эта «заботливая» атмосфера и «понимающая» манера, которая у нее приветствуется! Я боялся, что она притащит доктора Фила, чтобы провести со мной психоанализ. Слава Богу, я был на камере всего около десяти минут! Но как насчет «Вида»? «Реджис и Келли»? «Сегодняшнее шоу»? Ничто не сравнится с разговорами о небольшом гейском романе и роковой трепке педиков в семь утра! Я был совершенно трезв во время всей этой поездки в Чикаго, но сегодня вечером я сломлен. Я начинаю с пива, но не могу остановиться на нем. Я попал в кадр «Абсолюта» примерно в середине этого чаепития. А почему бы и нет? Репортеры напиваются. Им насрать на все! У них есть интервью в банке или статьи, и теперь они могут распустить волосы. Лесли говорит мне, что эти вечеринки похожи на Съезды Шрайнеров* прошлой ночью — все хотят напиться и потрахаться. Отчаянно хотят напиться и потрахаться, прежде чем им придется ехать домой в Пеорию, Кеношу или Де-Мойн. Просто пройти в гостиничный номер — все равно что пробираться по минному полю. Каждая пьяная и возбужденная женщина по близости ждет, чтобы наброситься на меня, черт возьми, и так каждый раз, когда я пытаюсь добраться до бара. Джимми сидит в углу и хохочет до упаду, наблюдая, как я пытаюсь оттолкнуть их, не теряя хладнокровия. И это становится все труднее и труднее по мере того, как выпивка продолжает течь. Некоторые из этих женщин элегантны, а другие скромны, как гребаные монахини, но некоторые вещи, которые они говорят, шокировали бы меня даже в задней комнате в «Вавилоне»! Наверное, я всегда думал, что у женщин гораздо больше «мужества», чем у мужчин, которые в основном трахают свиней, независимо от их ориентации. Но некоторые из них — самки! Я должен записать некоторые из изречений для дальнейшего использования. К тому времени, когда Вечеринка для прессы готова завершиться, около полуночи, я уже пьян. С меня тоже хватит этого дерьма. Один из барменов — парень, о котором я бы даже не подумал в обычное время — начинает мне нравиться. Я наблюдаю за ним, ожидая, когда он сделает ход, пока они устраивают последний раунд. Обычно это одна из частей охоты, которая мне больше всего нравится — предвкушение. Наблюдать за его руками и гадать, что он будет ими делать. Смотрю на его рот и представляю, как хорошо он будет ощущаться на моем члене. Каково будет чувствовать его волосы, когда я запущу в них пальцы. Мысленно снимаю с него одежду, чтобы посмотреть, что под ней. Вот только… чем больше я об этом думаю, тем больше он меня отталкивает. Его руки выглядят грубыми и неуклюжими. Рот выглядит обычным. А задница выглядит дряблой под этими черными форменными брюками. Даже волосы выглядят сальными и тусклыми. Я чувствую, как у меня сводит живот. Это больше, чем неприятно. Мысль о том, чтобы трахнуть этого незнакомца, вызывает у меня отвращение — а я даже еще не сделал ничего! Только думал об этом. Но тогда я понимаю, что не сделаю этого. Не могу. Допиваю последнюю порцию «Абсолюта» и не могу перестать думать о том, чего я действительно хочу. Задница не дряблая, а гладкая, бледная и тугая. Волосы чистые и пахнут клубникой. Руки, которым никогда не нужно указывать, куда идти и что делать, потому что все, что они делают, каждый раз идеально. И рот такой вкусный, что я бы предпочел съесть его, чем стодолларовую еду, которой студия «угостила» нас сегодня. Та самая студия, которая не пускает меня туда, а значит не позволит мне иметь такую задницу, такие волосы, такие руки или такой рот, которого я не пробовал, не видел, не трогал и не нюхал уже шесть недель. Завтра ровно шесть недель. И мне нужно убраться отсюда к чертовой матери, пока я действительно не сошел с ума. Я подхожу и стягиваю Джимми с дивана. Пришло время прощаться. Ему все равно. Он уже давно был готов уйти. Джимми напился и повторил свои любимые истории всем, кто слушал, так что он покончил с этими людьми. И я могу сказать, что он хочет, чтобы я хорошенько трахнул его, когда мы вернемся в номер. Он висит на мне, и ему наплевать, кто его видит. Он улыбается, хихикает и говорит всякую чушь, которую вы не хотите слышать от взрослого мужчины — по крайней мере, я не хочу слышать, что говорит ЭТОТ человек. На самом деле Джимми, вероятно, уже мечтает обо всех халявах, которые он получит на этом курорте в Висконсин-Деллс, когда мы отправимся туда завтра. За исключением того, что я не поеду. Когда мы возвращаемся в номер, несколькими этажами ниже, я бросаю Джимми на кровать, а затем сажусь за телефон и звоню в разные места. — Брайан, — говорит Пегги. Она появляется внезапно. Она ВСЕГДА рядом. За исключением того, что она почти никогда не обращается ко мне. И никогда не называла меня по имени. До сих пор. — Брайан! — повторяет она. — Что? — Ты не можешь уехать. Ты не можешь. — Смотри на меня. Я НЕ собираюсь проводить следующие три дня, наблюдая, как Джимми играет в гольф с кучкой богатых ублюдков, на которых студия хочет произвести впечатление. Я выполнил свою часть работы. — Брайан, ты не можешь этого сделать! — Что я не могу сделать, Пегги? — То, что ТЫ хочешь. Ты не можешь поехать в Питтсбург. Она почти выхватывает трубку у меня из рук, но потом передумывает. В конце концов, я НЕ Джимми. И она немного побаивается меня. — Хорошо! Что я должна всем сказать? Что сообщить в студию? Теперь она пристально смотрит на меня. Я усложняю ее тщательно продуманную жизнь и создаю трудности Джимми. Итак, она ненавидит меня. По крайней мере, теперь я знаю, на каком положении с ней. — Скажи им, что у меня чрезвычайная ситуация. Мне нужно уехать в Питтсбург по семейным делам. Важное СЕМЕЙНОЕ дело. Скажи им это. И это правда. Джастин — моя семья. И то, что я чувствую, определенно чрезвычайная ситуация! Завтра воскресенье, и я не смогу вылететь до позднего вечера, но это придется сделать. — И когда ты планируешь вернуться в Лос-Анджелес? Что ТЫ им скажешь, Брайан? Потому что Я за ТЕБЯ не отвечаю, ты же знаешь! — Знаю, — отвечаю я, — я ни за кого не отвечаю — даже за себя самого. Но ты можешь сказать им, что я вернусь в среду. У меня на утро четверга запланирована какая-то фотосессия. Обещаю, что не пропущу ее. — И почему я должна ТЕБЕ верить, Брайан? — Пегги брыжжет слюной. — Почему студия должна тебе верить? Почему кто-то должен ТЕБЕ доверять? Она бросает взгляд на дверь в спальню Джимми. Он не совсем потерял сознание, но и не совсем в сознании. Но это не значит, что он не скулит, чтобы я пришел к нему. — Они не должны, Пег. Потому что я засранец. Ублюдок. Подлый маленький педик, — я вешаю пиджак и снимаю галстук, бросая его на стол, — но если Студийные Костюмы не будут осторожны — если они каким-либо образом выведут меня из себя — я возьму Джимми с собой в свой Великий Побег. Как бы им ЭТО понравилось? Потому что все, что мне нужно было бы сделать, это сказать одно слово, и он уйдет. Так что радуйся, что я оставляю его здесь, чтобы отправиться на студийную вечеринку в качестве маленькой шлюхи в Висконсине. Потому что Джимми тот, кого они действительно хотят там видеть. От меня не будет ничего, кроме неприятностей. Я это тебе обещаю. Пегги не отвечает. Она знает, что это правда. Джимми ушел бы со мной в мгновение ока. Точно так же, как на лодке. Он действительно хотел, чтобы я отправился в Мексику и мы вдвоем спрятались там. Он думал, что это будет «путешествие»! «Как Бутч и Сандэнс!» — кричал он. И Пегги это знает. Она знает, что я могу играть Джимми, крутить Джимми и трахать Джимми очень серьезными способами. Вот почему она действительно ненавидит меня и не хочет иметь со мной дела. Она также знает, что финансистам и владельцам кинотеатров все равно, кто я такой, черт возьми. Я был бы положительной помехой на их первозданном курорте. Мое имя для них значит меньше, чем ничего. Они просто хотят поиграть в гольф и подружиться с Джимми Харди. Это все, чего они хотят. Я знаю это. И она это знает. И Пегги выходит из комнаты. Она не мешает мне бронировать столик. Она не звонит в студию громилам, чтобы устроить мне допрос третьей степени. Я подхожу, закрываю дверь в комнату Джимми и даю ему выспаться. А это значит, что завтра я вылетаю из Чикаго в Питтсбург на самолете «Либерти Эйр». И я должен успеть как раз к закрытию художественной выставки Джастина. Потому что я могу быть идиотом, и могу быть мудаком, но иногда я знаю, где я должен быть. Там я должен быть. Иногда даже мне приходится поступать правильно. Для моего собственного спокойствия. Ради моего собственного здравомыслия. И для кое-кого еще. Это ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО я до сих пор помню. И я, блядь, молюсь, чтобы никогда этого не забыть. Часть вторая Краткое содержание: Брайан хочет успеть на выставку Джастина в галерее вовремя. Питтсбург, октябрь 2002 года. К тому времени, когда я подъезжаю на арендованном «Лексусе» к своему дому, уже почти семь вечера, прием в галерее уже начался, и в восемь будут раздавать награды. Со всеми этими гребаными задержками в Чикаго, а затем еще большими задержками по прибытию в Питтсбург, я боялся, что пропущу все это чертово дело. А так у меня как раз достаточно времени, чтобы переодеться и притащить туда свою задницу. Мои гребаные руки дрожат от нервной энергии, когда я открываю дверь в лофт. Не ожидаю, что кто-то будет там, но я знаю, что он там, как только ставлю свою сумку. На подиуме кто-то лежит в постели. Свет выключен, но я слышу, как он дышит. Вздыхает. Раньше я был, блядь, достаточно тверд, но теперь я как железо в предвкушении. Но это как-то странно. Джастин должен быть в галерее. Если только он не болен. Или узнал, что не получит награду, и сорвал прием. Это то, что сделал бы я, но совсем не то, что сделал бы Джастин. Никогда. Значит, что-то не так. Что-то неправильно. Это забавно. Моя «вибрация», должно быть, каким-то образом отключилась. То обычное сильное ощущение электрических разрядов, которое я испытываю, когда он рядом, отсутствует. Как будто между нами какая-то завеса. Желудок слегка сжимается. Это потому, что меня долго не было дома. Я знаю, что это так. И я был таким гребаным идиотом. Может быть, это моя вина разделяет нас. Но здесь все выглядит нормально. Лофт в типичном для Джастина порядке — немного грязный, с его художественным дерьмом, образующим маленькие кучки здесь и там, компакт-диски и DVD разбросаны повсюду, корзина для белья стоит в углу. И никаких признаков болезни — ингалятор не извергает пары с запахом Вики по всей комнате, и его мать не стоит с термометром в руке. Я снимаю пиджак и бросаю его на подставку. Джастин никогда не использует эту штуку, кроме как для хранения, так что с нее уже свисает несколько вешалок. Я вытаскиваю одну из вешалок и снимаю брюки, затем бросаю рубашку, трусы и носки в корзину для белья. Что-то все еще не так, но если я собираюсь докопаться до сути этой маленькой тайны, то доберусь и до ее настоящего «дна». Прямо сейчас. Поднимаюсь в спальню и включаю неоны так тихо, как только могу. На улице уже довольно темно, так что мне нужно пролить немного искусственного света на происходящее. Я проскальзываю под одеяло и протягиваю руку, нащупывая его теплую задницу, его член, его… Подожди секунду. Черт! — Кто ты, черт возьми, такой? — почти кричу я, садясь. Потому что, кто бы это ни был, это определенно не Джастин. Даже в полутьме я могу сказать это в одно мгновение. Все неправильно — запах, ощущение, вибрация. Всё. Незнакомый пацан садится и смотрит на меня. Он чертовски напуган. Но он и вполовину не так удивлен, как я. — Я спросил — кто ты, черт возьми, такой? — Я У… Уэйд, — заикается он, — пожалуйста, не убивайте меня! Пожалуйста! Но я готов схватить этого парня и встряхнуть его. — Какого хрена ты здесь делаешь? Скажи мне правду! Его глаза похожи на чертовы блюдца. — Я… просто остался на ночь. Я должен был… уйти после того, как Джастин уехал в галерею… но я решил потусоваться. И мне захотелось спать, поэтому я вздремнул. Я не ожидал, что сюда кто-нибудь войдет. — Ну, Джастин не ожидал меня… Очевидно, — говорю я. Да, очевидно. Черт! — Уэйд. Разве ты не тот парень, который ходил на промо-вечеринку «Олимпийца» с Джастином? — Да… сэр. Он взял меня. Я… Я хорошо провел время. Клипы были просто великолепны. Ты… был великолепен! Это был мой первый раз в «Вуди». Или в любом баре. Итак, это тот новичок, о котором мне рассказывал Джастин. И к тому же девственник. Я не могу винить Джастина. Как я МОГУ винить его? Я был бы последним гребаным лицемером! Теперь мне нужно подумать. Да, подумать. — Ты приходишь сюда почти каждый вечер? — Я? — спрашивает он, отпрянув от меня. — Нет! Я просто иногда прихожу, чтобы потусоваться. И на чаепития. — Что? — Чаепития. С Джастином и Эмметтом. Мы собираемся вместе, разговариваем, пьем чай и все такое. Чаепития! Что, черт возьми, дальше? Сеансы макияжа? Мне нужно срочно поговорить с мистером Ханикаттом. — Вчера вечером я был в «Дрочи на работе», — продолжает мальчик, — и Эммет пригласил меня поехать с ним. Я позвонил маме, и она сказала, что я могу остаться, потому что сегодня субботний вечер. И моей маме очень нравится Джастин. Но мне так жаль, что я все еще здесь! Ничего не было! В самом деле! Мы просто спали. Ты должен мне поверить! Парень говорит так быстро, что начинает задыхаться. — Господи, не дыши на меня так сильно. Успокойся, — я протягиваю ему салфетку из коробки на тумбочке. Парень сморкается и пару раз шмыгает носом. Еще одна гребаная принцесса драмы! Затем он оглядывается и видит, как темнеет снаружи. — Который час? О, Боже мой! Уже больше семи! Я пропустил ужин, и мама УБЬЕТ меня! Верно. Ей придется стоять в очереди, малыш, потому что я ПЕРВЫЙ убью твою маленькую полудевственную задницу! — И я не хочу ПРОПУСТИТЬ прием у Джастина! Я должен успеть на автобус! Мне лучше уйти СЕЙЧАС ЖЕ! И малыш Уэйд вылезает из кровати и, спотыкаясь, бродит по комнате в поисках своей одежды. — Уэйд, — говорю я, потому что теперь мне любопытно, — что ты делал в «Дрочи на работе»? Только не говори мне, что ты работаешь на сайте Теда? Это невозможно — этот ребенок слишком мал. — О, нет! Тед… мой парень, — парень останавливается и отворачивается от меня, когда говорит это. — Тед Шмидт — твой парень? — недоверчиво спрашиваю я. Потом вспоминаю, что Джастин упоминал что-то об этом, но я никогда в это не верил. И все еще не верю. Мне лучше знать. Джастин сказал, что Тед и этот пацан трахаются. И, похоже, это была сделка не с одним выстрелом. Но кто мог винить кого-то из этих мальчиков? Разве так не должно быть? Парочка геев, немного повеселась? Не так ли? — Угу. Джастин представил нас друг другу. На промо-вечеринке в «Вуди». Тед действительно потрясающий! Я не могу представить, чтобы кто-нибудь, даже какой-нибудь невежественный твинк, описал Теда Шмидта как «потрясающего», но какого хрена? Я смотрю, как Уэйд пытается одеться. Тощий и совершенно безволосый. Моложе, чем Джастин, даже если он немного выше. И совершенно блядски боится меня. Я не виню его за это. Он ДОЛЖЕН бояться меня! В конце концов, он в МОЕЙ постели, моей и Джастина, и я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО накричал на него. Какого черта? Но я чувствую, как мой гнев отступает, и теперь мне жаль ребенка. — Уэйд, — говорю я, вставая с кровати. — Что? — он подпрыгивает, думая, что я иду за ним. Он прижимается спиной к двери шкафа. — Я быстро приму душ и оденусь. Позвони своей матери и скажи ей, что я возьму тебя с собой в галерею. И включи здесь свет, — говорю я, выключая неоны и включая настольную лампу, — и застели постель, если не возражаешь, пока я приведу себя в порядок. — Хорошо, конечно. Я все сделаю! — бормочет Уэйд. Он смотрит на меня, оглядывает с ног до головы. Его взгляд задерживается на моем члене, который все еще наполовину тверд от предвкушения Джастина. Он улыбается мне. Теперь он счастливый турист. Блядские дети! Я иду в душ и пытаюсь смыть с себя все это вонючее настроение. Я должен прийти в себя. Особенно перед Джастином. Я поощряю его делать то, что он должен делать, удовлетворять свои «потребности» так же, как и я, а потом ревную, когда он это делает. Ревную. Да, я чертовски завидую этому безволосому, чокнутому парню, который явно без ума от… моего… кого? Блядь. МОЕГО парня. Вот КОГО! И Джастин с ним трахается! Как я уже сказал, я худший из лицемеров, и мне лучше побыстрее покончить с этим, иначе испорчу эти несколько дней, которые мне придется провести здесь. Я стою в душе и делаю много медленных, глубоких вдохов. Потом выхожу и вытираюсь. — Уэйд? — зову я из ванной. — Что? — он бежит, как Армани, виляя своим маленьким хвостиком. К счастью, он уже полностью одет. — Не мог бы ты принести сюда мой чемодан? И он тяжелый, так что не надорвись. — Хорошо! Я принесу! И он убегает, я слышу, как он тащит его по полу к подиуму, а затем поднимает по ступенькам. Заворачиваюсь в полотенце и выхожу. — Она заперта! — говорит Уэйд, теребя сумку. Я спускаюсь к лестнице и достаю из кармана пиджака связку ключей, нахожу нужный ключ и поворачиваю его в маленьком замке, затем набираю код, чтобы снять предохранитель. Расстегиваю молнию на сумке и открываю ее в поисках того, что хочу надеть. — Может быть что-нибудь повесить? — спрашивает Уэйд. Теперь, когда он знает, что я не собираюсь его душить, он похож на гребаного угодливого детеныша-разведчика. — В этом нет необходимости, — отвечаю я, вытаскивая свои черные джинсы. В шкафу есть несколько пар черных ботинок в комплекте с этими джинсами. И там должно быть что-нибудь еще. Потому что теперь я знаю, что надену сегодня вечером. Определенно. Я роюсь в сумке, достаю свой набор, пытаясь решить, нужно ли мне бриться. Да, к черту все это. У нас нет времени. Затем моя рука натыкается на пластиковый пакет. Я засунул туда всю халяву с пресс-конференции. Открываю сумку. Там четыре пары часов, набор позолоченных зажигалок, несколько зажимов для галстуков, авторучки — просто куча очень дорогих мелочей. — Эй, Уэйд. Тебе нужна ручка? — я протягиваю ему причудливую авторучку «Монблан» с выгравированным сбоку логотипом «Олимпиец». — Конечно! — он берет ее и вертит в руках. Я смотрю на Уэйда, который стоит и улыбается мне. Он неплохо выглядит, но он слишком обычный. Определенно не Джастин. Он блондин и WASP, но неженка. Воодушевление и внутренняя жизнь, которая заставляет Джастина практически светиться в гребаной темноте, отсутствуют у Уэйда. Я думаю, это харизма. Вот и все. У Джастина есть харизма. Это слово люди всегда приписывают мне. Но у Джастина она действительно есть. И я чувствую это, даже когда его нет в комнате. Неудивительно, что Уэйд влюблен. Почему он должен отличаться от меня? Я снова лезу в сумку и достаю часы. Это «Bulgari». Миленькая вещица, которую я никогда не надену и за миллион лет. У меня уже есть целая куча часов, подаренных мне Роном, к которым я никогда не прикасался. Абсолютно НЕНАВИЖУ носить часы. Это похоже на золотой наручник, а другой конец прикреплен к американским горкам, которые движутся прямо к концу вашей жизни! Тик-тик-тик. Ни в коем случае. Я приберегаю большой «Ролекс» для Джастина — для него, чем больше часы, тем лучше. И ему нравятся циферблаты. Мне тоже нравились все эти циферблаты, когда я был ребенком. Но на этих маленьких часах тоже есть несколько наворотов, и я думаю, что Уэйду они могут понравиться. — Вот, малыш, возьми и это, — говорю я, вкладывая часы в руку Уэйда, — надень их. И никому не говори, что я тебе их подарил. Они могут подумать, что между нами что-то происходит. Его глаза снова становятся большими. — Хорошо! Я не скажу! Это отличная штука, мистер Кинни. Я имею в виду… Брайан, — теперь он скромничает, — большое спасибо. — Пошли, нам пора ехать. И я иду к шкафу, чтобы найти рубашку, которую я хочу надеть сегодня вечером. Да, единственная рубашка, которую я МОГУ надеть на художественную выставку Джастина. Я заезжаю на стоянку галереи Остина в четверть девятого. Я бы приехал вовремя, но свернул не туда, и пришлось возвращаться. Это должно научить меня точно знать, куда я еду, и не так чертовски спешить. Уэйд показал мне, куда повернуть, но я проигнорировал его. И кто теперь мудак? Паркую «Лексус» и поворачиваюсь к Уэйду. — Ты иди. Я приду через минуту. И если увидишь Джастина — или кого-нибудь еще — не говори им, что я здесь, хорошо? — О, я никому не скажу! Я сделаю все, что скажешь, Брайан, — говорит парень, практически хлопая глазами. Заискивающий маленький ублюдок, это точно. Я не могу себе представить, как Тед поспевает за ним. Может быть, поэтому ему еще нужен и Джастин. Но сейчас я выбрасываю эту мысль из головы. Последнее, что мне нужно — это взвинтить себя и испортить отношения с Джастином. Уэйд заходит в галерею, а я пару минут сижу в машине, собираясь с мыслями. И еще пытаюсь привести в порядок волосы. Сегодня это безнадежно, даже после душа. Может быть, мне было бы лучше состричь все это и начать сначала. Но я думаю о своей странно выглядящей дыне без волос, и, блядь, выкидываю ЭТУ идею из головы. У Джастина, наверное, случился бы сердечный приступ, если бы я вошел лысый! Я знаю, что у меня бы точно случился, если бы он испортил СВОИ прекрасные волосы! Но я был рад, что нашел свою старую черную рубашку без рукавов с застежками спереди, которую надевал на первую художественную выставку Джастина в Центре геев и лесбиянок два года назад. Я довольно хорошо помню ту ночь, и у меня есть фотография нас двоих, так что я точно знал, какая черная рубашка нужна из моего разнообразного гардероба. Я порылся в задней части шкафа, и она висела прямо там. Я знал, что даже если Джастин решит сделать какую-нибудь «Весеннюю уборку», когда вернется в Питтс, он ни за что не выбросит эту рубашку. Она немного пахнет кедровой стружкой, но в остальном идеально подходит. Вся моя старая одежда сидит идеально. Всегда. Я бы хотел, чтобы у меня была сигарета, чтобы успокоиться, но больше даже не ношу их с собой. Вот насколько мне удалось избавиться по крайней мере от ОДНОЙ зависимости. Наверное, я все еще работаю над остальными. Медленно, но верно. По одной за раз. Наконец я вылезаю из «Лексуса» и направляюсь к двери галереи. Там действительно полно народа. Не знаю, почему я удивлен. Я знал, что эта выставка в галерее была чем-то важным. Но присутствие всех этих людей здесь, а большинство из них одеты намного лучше, чем я, заставляет меня понять, что искусство Джастина — это серьезный бизнес. Серьезный взрослый бизнес. Это не маленькое шоу для кучки детей-геев, это настоящее культурное событие Питтсбурга. «Четырнадцатая ежегодная художественная выставка в галерее Остина». Вот что написано на вывеске. И Джастин в этом замешан. Я узнаю пару репортеров из газет и одного из журнала «Питтсбург», которые брали у меня интервью в разное время. Один — пару лет назад для статьи о рекламе, а двое других пригвоздили меня прошлой весной, когда я жил здесь те две недели, восстанавливаясь после «Олимпийца». Слегка отступаю, потому что не хочу, чтобы эти ребята увидели меня и начали задавать вопросы. Последнее, чего я хочу, это чтобы все закончилось шумихой вокруг фильма. Это не обо мне, и я не хочу, чтобы внимание отвлекалось от того, где оно ДОЛЖНО быть. Что прямо относится к Джастину. Я вхожу бочком и встаю у задней стены. Вижу Дебби и Дженнифер Тейлор впереди. Чуть дальше Эммета, и Уэйд теперь стоит в стороне. Я оглядываюсь, но не вижу Майкла и Бена. Или Теда, если уж на то пошло. Но вижу здесь Линдси и Мелани, болтающих с пожилым бородатым мужчиной. Никто из них меня не видит. И я не вижу Джастина. Нигде. Мне хочется побродить вокруг, поискать его, но я решаю, что пока мне лучше остаться здесь. У входа. Высокий парень в черном костюме, который выглядит украденным у директора похоронного бюро, зачитывает призы. Трудно расслышать этого ублюдка, между его бормочущим голосом и разговорами по всей галерее. Я хочу крикнуть всем, чтобы они заткнулись, но, конечно, этого не делаю. Не хочу, чтобы Джастин злился на меня за то, что я поставил его в неловкое положение перед всеми любителями искусства в городе. Похожий на жабу мужчина подходит и берет что-то из руки высокого парня. Конверт. Я предполагаю, что это главная «награда». Затем он начинает произносить речь о ценности искусства в гражданском обществе и прочем подобном дерьме. Так что это важная победа. Интересно, что это за награда? Надеюсь, что не скульптура, которая выглядит как куча собачьего дерьма, выкрашенная в разные цвета. Или мобильный телефон, который выглядит точно так же, как какая-то пластиковая штука, которую Линдси вешала над кроваткой Гаса, когда ему было около двух месяцев. Я оглядываюсь и очень ясно вижу работу Джастина. «Вернуть все это домой». Я наблюдал, как он работал над этим в августе. Складываю кусочки воедино. Перемещая их по кругу. Сопоставляя видео с музыкой. И я никогда ничего не комментировал — если только меня не спрашивали. Но я думал, что все, что он делал и как он это делал, было чертовски идеально, так что я мог сказать об этом? В конце концов, это ни хрена не значит, если ты не разбираешься в искусстве. Я знаю, что хорошо смотрится в рекламе таблеток от головной боли или спрея от зуда, но ничего о РЕАЛЬНЫХ художественных достижениях. Но, находясь здесь, в галерее, со всеми этими людьми и другими работами вокруг, произведение Джастина все еще выглядит как самая интересная вещь в этом месте. Уверен, что я бы сразу подошел и захотел узнать, что это, кто это сделал. Как ему пришла в голову эта идея. Я бы хотел знать все. И пока я смотрю на это, внезапно появляется Джастин рядом со своим произведением. С ним блондинка, она что-то шепчет ему. Она такая знакомая, но я не помню ее имени. Она была этим летом в загородном клубе. Но именно Джастин ошеломляет меня. На нем обтягивающие черные кожаные брюки и шелковая рубашка разных оттенков синего, со шнуровкой спереди. Но шнурки наполовину развязаны, как будто он вот-вот позволит этой штуке упасть с него. И на шее ожерелье из ракушек каури. И рабский браслет на правом запястье. Мой член встает дыбом в тесных джинсах при одном его виде. И почти в тот же момент, когда мой член отдает честь, Джастин смотрит прямо на меня, как будто слышит, как он зовет его. И он вздрагивает широко открыв рот. Я пристально смотрю на него в ответ. Джастин делает движение, чтобы подойти, но мы оба слышим, как кто-то зовет его по имени. Это директор похоронного бюро -… хотя он был самым молодым художником, номинированным на выставку в этом году, и самым молодым, принятым за многие годы, жюри посчитало, что его работа была настолько оригинальной и настолько совершенной для студента-первокурсника Питтсбургского института изобразительного искусства, что мы предлагаем специальный приз жюри с Почетным Упоминанием мистеру Джастину Тейлору. И высокий парень протягивает руку, подзывая Джастина подойти. Конечно, Дебби и Дженнифер хлопают и плачут. А Эммет и Уэйд прыгают вверх-вниз. И Линдси с Мел тоже кивают и аплодируют. Но Джастин колеблется еще секунду, не сводя с меня глаз. Я делаю толкающее движение рукой, говоря ему, чтобы он тащил свой зад туда. И вижу, как Дебби поворачивает голову и видит меня. Джастин останавливается еще на секунду, а затем идет вперед. Директор похоронного бюро пожимает ему руку и вручает конверт. Даже не гребаный приз или что-то в этом роде? Может быть, это чек. Или подарочный сертификат на художественные принадлежности. Кто знает, что эти ребята раздают за призы? Но ведь важна «честь», верно? Тем не менее, держу пари, немного наличных было бы полезно. В конце концов, он должен заплатить за эти шелковые рубашки. Это не значит, что у него есть какой-то папик, дающий деньги только потому, что у него самая сладкая в мире задница. — Спасибо, мистер Гамильтон. И я также хотел бы поблагодарить профессора Минтона за то, что он пригласил меня на шоу. Именно для его класса я сделал оригинальную версию «Вернуть все это домой», и он был чрезвычайно обнадеживающим на каждом этапе процесса. Много аплодисментов вокруг. Джастин улыбается. Он, блядь, абсолютно естественен. Светловолосая девушка и крупная женщина — ее мать, насколько я помню с этого лета, возглавляют овацию. Верно. Эта женщина — большая шишка в здешнем художественном сообществе. Может быть, ОНА хотела бы купить несколько рисунков моего члена? У Джастина, возможно, есть несколько, с которыми он был бы готов расстаться. В конце концов, он может нарисовать еще кучу в течение следующих нескольких дней. — Но, — продолжает Джастин, — я также хочу поблагодарить человека, который действительно несет ответственность за это произведение — и за все мое искусство. Тот, кто дал мне возможность стать художником или даже вообще учиться в ПИФА… Я оглядываюсь, и Мел подталкивает Линдси встать и отвесить гребаный поклон. А в другом углу Деб кивает Дженнифер Тейлор, которая широко улыбается. Все хотят приписать успех Солнышка себе. У меня есть для вас новости, дамы — это ВСЕ он сам. И никто другой. Никто. — Потому что больше года назад я был тяжело ранен в результате преступления на почве ненависти. Некоторые из вас, возможно, знают об этом. В то время мне сказали, что есть лишь небольшой шанс, что я когда-нибудь снова буду пользоваться правой рукой, будь то рисовать, держать ложку или делать что-либо еще. Но этот человек никогда не отказывался от меня и не позволял мне отказаться от себя… Дерьмо. Теперь я чувствую, что взгляд Деб прикован ко мне. Дженнифер проследила за ее взглядом и тоже увидела меня. И сказать, что это не очень довольный взгляд, было бы чертовским преуменьшением. — Итак, я хотел бы поблагодарить моего… — и Джастин действительно колеблется. Он смотрит на меня. Потому что теперь, когда он зашел так далеко, он боится сказать больше. Не из-за НЕГО, а из-за МЕНЯ. Теперь я трус. Тот, кто должен все скрывать. Но я больше не ХОЧУ прятаться. Я пытаюсь подать ему сигнал. Затем я вижу, как один из репортеров поворачивается и узнает меня. Джастин тоже его видит. — Моего друга Брайана, — заканчивает он мягким голосом. Что-то внутри меня переворачивается. Он защищает МЕНЯ. Как всегда. Особенно сейчас, прямо перед премьерой «Олимпийца». Как чертовски иронично! Джастин улыбается и поднимает конверт. Затем бросается в толпу, когда все аплодируют и похлопывают его по спине. Я вижу, как Линдси и Мелани оглядываются по сторонам, пока тоже не замечают меня. И Уэйд указывает на меня Эммету и шепчет что-то. Но Джастин проталкивается сквозь толпу, как пловец по воде. Пока не оказывается рядом, прижимаясь ко мне. — Привет, — говорит он. — Привет, — отвечаю я, мои руки автоматически обнимают его. — Где ты нашел эту рубашку? — В шкафу. Не могу вспомнить, почему я решил надеть эту старую вещь сегодня вечером. — Не можешь? Это забавно, — говорит Джастин, — я думал, ты никогда не носишь ничего другого — по крайней мере, в моем воображении ты этого не делаешь. Голубой шелк рубашки на ощупь похож на его кожу, теплую и чувственную. И кожаные штаны облепили задницу, как будто они там выросли. На нас пялится около сотни человек, но мне действительно наплевать. И я знаю, что Джастину тоже. — Брайан! Я слышу, как Линдси зовет меня с другого конца комнаты. Позже, Линдс, я могу позвонить тебе завтра. Приеду и повидаюсь с Гасом. Отведи его в Big Q-Mart и купи грузовик с Хаггисами. Но сейчас я занят. — Ты закончил здесь? — дышу я ему в ухо. Джастин откидывается назад и смотрит на меня снизу вверх. — У меня есть приз… О, и конверт тоже! — он смеется. — И я благодарил, благодарил и еще раз благодарил всех, кого знаю, за то, что пришли. И миссис Уортинг «представляет» меня на своем следующем художественном вечере. И я даже подписал программку с автографом! Так что, да, думаю, что здесь я закончил. — Тогда чего мы ждем? Потому что я еще даже не начал, — рычу я ему на ухо. И я беру его на руки, перекидываю через плечо и выношу из галереи на парковку. Надеюсь, это репортеры хорошо разглядели. Пусть они ЭТО напечатают, если у них хватит смелости! — На чем поедем? «Лексус» или джип? — спрашиваю я. — Кого, блядь, это волнует? — выдыхает Джастин. Я опускаю его на асфальт. Он лезет в карман и протягивает мне ключи от джипа. Мы можем забрать «Лексус» завтра. Довольно сложно управлять даже джипом, когда на коленях извивается Джастина. Но я уже довольно хорошо знаю дорогу назад. И не делаю никаких гребаных неправильных поворотов и ни во что не врезаюсь! Паркуюсь прямо на улице. Я не могу сейчас беспокоиться о том, чтобы убрать джип в гараж. Может быть, если я подумаю об этом позже, я спущусь и переставлю его. Но не сейчас. Я открываю входную дверь, и Джастин бросается вверх по лестнице. Не может дождаться лифта. Он, блядь, хочет довести меня до сердечного приступа! Но я бросаюсь за ним вверх по лестнице. Наверное, я все еще в приличной форме, потому что добираюсь до вершины даже не запыхавшись. На самом деле, пробежка меня подкачала. Как будто мне нужно было подкачаться. Джастин уже отпер дверь. Открывает ее и заходит внутрь. Я следую за ним. — Закрой дверь, — говорит он. Это старая, старая привычка. Я захлопываю ее и запираю. И запираю на засов. Последнее, чего я хочу, это чтобы Майки забрел сюда и отчитал меня за что-то вроде того, что как в ПРОШЛЫЙ раз я появился в Питтсе без предупреждения. — Могу я предложить тебе выпить? — спрашивает Джастин, останавливаясь у холодильника и вытаскивая бутылку воды. Он выпивает примерно половину. — Мне это было нужно. Я так нервничал, что даже не мог сглотнуть перед приемом. Я подхожу к нему сзади и забираю бутылку, допивая остаток. Это вкусно. Холодная. Я и не подозревал, как мне хотелось пить. — Это была отличная речь. Ты все это спланировал заранее? Ты знал, что получишь эту награду? — Не совсем, — говорит Джастин. — Профессор Минтон намекал на это, но он не мог открыто сказать. Хотя я рад, что выиграл, — он поворачивается и смотрит на меня. Его глаза светятся, — так что я смог сказать то, что хотел сказать. О тебе. Я ухмыляюсь. — Линдси думала, что ты говоришь о НЕЙ! — Ну, она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО помогла мне, Брайан. Но не тогда, когда это действительно имело значение. Не тогда, когда это было труднее всего. Она и мама были рядом, когда было легко. Но ты… ты был единственным, кто поддерживал меня, когда я был готов все бросить. Оба раза. Когда я чуть не уехал в Дартмут, а потом, когда я не мог восстановить контроль над рукой. Это все благодаря тебе. Я качаю головой. — Я так не думаю, Джастин. ТЫ тот, кто всего добился. Ты единственный, кто не сдался бы. Кто продолжал пытаться и пытаться, пока не смог сделать это снова. Ты единственный, перед кем ты должен отчитываться, Джастин. И ты единственный, кому ты чем-то обязан. Всегда. Я ничего не сделал, — я отвожу взгляд, — и ты даже не смог признать, что… что… — я должен остановиться, потому что в эти дни я так привык отступать от правды, — из-за МЕНЯ ты даже не смог сказать правду об ЭТОМ! Джастин улыбается. — Ты так полон дерьма! И это то, что я люблю в тебе, Брайан. — Ой ли? Тебе нравится, что я большой гребаный идиот, который к тому же еще и лживый мешок дерьма? — спрашиваю я. — Конечно! Что еще? Затем он хватает меня за ворот рубашки и тянет вверх по ступенькам в спальню. Я чуть не отпускаю язвительный комментарий по поводу того, что нашел Уэйда там сегодня вечером, но держу язык за зубами. Насколько это странно? Я говорю себе, что это не важно, но это не так. На самом деле это не так. Все, что важно, находится прямо здесь — наконец-то в пределах досягаемости. Он расстегивает рубашку, медленно, по одной серебряной кнопке за раз. Ему всегда нравилась эта рубашка. И эти щелчки! Он снимает ее и бросает на пол. Амулет с красным сердечком покоится в ложбинке на моей шее, и он слегка потирает его пальцем, а затем целует место под ним. Затем наклоняется, расстегивает мой серебристый пояс и каждую пуговицу на джинсах. Я просто стою и позволяю ему наслаждаться собой. Почему нет? Мне это тоже нравится. Он любит разворачивать подарки, поэтому я позволил ему развернуть и этот. И именно тогда он хватает мои джинсы и стягивает их. Проводит левой рукой по татуировке, обводя сердечко, обводя свое имя. И улыбается. — Что там говорит Стив Мартин в «Придурке»? «Сначала мое имя в телефонной книге, а теперь мое имя на твоей заднице! Это был замечательный год!» И это правда, — говорит он. Затем наклоняет голову ко мне. — Тебе приходится объяснять это всем своим трахам? Они ревнуют? — Да, — шепчу я, — они все хотят знать, кто такой этот «Джастин». Какой он из себя. Действительно ли он по-настоящему величайший ублюдок, которого когда-либо знал Брайан Кинни. Ты легендарен в Западном Голливуде. Как Святой гребаный Грааль. У тебя там свой собственный фан-клуб. Мой член теперь действительно как железо. Со всем предвкушением, ожиданием и тоской. Но Джастин встает и заставляет меня подождать еще немного. Я знаю почему. Он поднимает мои руки, чтобы развязать шнуровку на его рубашке. Маленький крестьянский мальчик — вот только ни один крестьянин не стал бы носить шелк. Или эти оттенки синего, как радуга, состоящая из разных частей неба. Я снимаю рубашку через его голову, проводя ею по глазам, которые голубее любого синего цвета, который можно нарисовать на куске ткани. И черные кожаные штаны. Они новые. Они пахнут потом и седельной кожей. Заставляют меня вспомнить тот пикник у реки в Сассексе. Жаль, что мы не на улице, на мокрой прохладной траве, в середине лета. Я стягиваю кожаные штаны с его идеальнуой задницы и опускаю их на пол, останавливаясь, чтобы почувствовать его кремовые шарики. Я так скучал по ним, что даже не могу думать об этом. Но теперь, когда мы оба раздеты, нам немного неловко, на мгновение. Затем я тихо наклоняюсь, кладу руку на его татуировку, золотую звезду. Это похоже на огонь в моей ладони. — Надеюсь, я не испортил ни один из твоих планов, — говорю я, — но я должен был приехать. Я должен был быть с тобой. Я, блядь, сходил с ума. — У меня не было никаких планов. Кроме этого. Трахать тебя, я имею в виду, — он толкает меня обратно на кровать, — хочешь, чтобы я включил свет? — Неважно. В эти дни ты хозяин в доме. — Хорошо, — говорит Джастин. И он встает, подходит к высокому комоду и, вместо того чтобы включить неоновые лампы, зажигает одну из больших свечей. Я чувствую запах серы от спички и ванили от свечи, наполняющей комнату. Он снова ложится на одеяло. — Мне нравится свеча. Это дает другое ощущение. — Ты босс, — говорю я. И я не шучу. Я позволил ему взять контроль на себя. Мне так надоело, что от меня ждут, что я буду какой-то гребаной машиной, что испытываю облегчение, позволяя Джастину делать то, что он делает лучше всего — просто воспринимать каждое ощущение так, как оно приходит. Не ожидал какой-то большой добычи. Не настаивая ни на чем. Не лезть туда и не рыть гребаную канаву. Но… заниматься любовью. Ко мне и со мной. Это звучит так… банально. Но это то, чего я хочу. Это то, что мне нужно. И я позволил ему это сделать. Он повсюду на мне, но методично. У него на языке карта моего тела, и он идет по каждому следу, который может найти. И торопиться тоже некуда. Потому что я могу сдерживаться столько, сколько нужно. Столько, сколько будет необходимо. Я думаю, что смогу продержаться, пока чертово солнце не выгорит. Или пока длится эта ночь — что бы ни произошло раньше. Но в конечном итоге это будет хорошо. Я кончаю еще до того, как осознаю это. И сам удивляюсь, когда понимаю, что совсем не контролирую себя. Джастин такой и есть. И он точно указывает, когда кончить — когда ОН этого захочет. Его язык говорит мне СЕЙЧАС. И я это делаю. Но я все еще тверд. Он достает презерватив, смазку и делает то, что нужно. Затем направляет меня туда, где мне нужно быть. Лицом к лицу — это единственный реальный способ общения с Джастином, хотя мы делали это во всех позах, известных людям и обезьянам. Это был первый способ, и он по-прежнему остается лучшим для нас. Вот в чем дело. Не просто трахаться — что я могу делать, и делать, и делать, и не кончать много миль. Но ЭТО. Заниматься любовью, наблюдая, как каждая эмоция мгновенно отражается на его лице. Радость. Надежда. Печаль. Триумф. Единственное лицо, которое я действительно хочу видеть, когда трахаюсь. Или ДОЛЖЕН видеть. Потому что я не могу продолжать и не кончать сейчас. Это больше не просто трах, и не будет никогда больше. Только не после Джастина. И потому я так не удовлетворен, когда нахожусь с кем-то другим, даже когда говорю себе, что все в порядке. Это не имеет значения. Это ложь. Это не нормально. Никогда. И теперь я должен это признать. И по мере того, как я погружаюсь все глубже и глубже, снова и снова, мой единственный настоящий страх — это то, что произойдет, когда это закончится? Это действо, это чувство, этот момент. Потому что наступит утро, а потом еще один день, а потом еще один. И я снова уеду. И я не знаю, что мне делать, чтобы выжить без него. Если я вообще выживу. Но на данный момент ЭТО единственная реальность. Потому что я был чертовски полон сил с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать лет, но я только сейчас начинаю понимать, ЧТО все это на самом деле значит. И это финиш. Все мои философии, правила и напыщенные заявления были такой ужасающей чушью. Я слышу, как мои собственные слова эхом отдаются в моей голове: «Я не верю в любовь, я верю в трах!» Ну, Кинни, ты трахнул половину известного мира, и куда это тебя привело? К осознанию того, что, в конце концов, это не просто трах. Это чувство, которое ты испытываешь, когда находишься рядом с человеком, который принадлежит тебе. Вот в чем все дело. Теперь все, что мне нужно сделать, это попытаться сохранить его. Если смогу. Если мне будет позволено. Если мы ОБА все переживем. Потому что это может быть что-то замечательное. Часть третья Краткое содержание: Брайан и Джастин в лофте, они получают сюрприз по почте. Питтсбург, октябрь 2002 года. Джастин объезжает мой член уже около двадцати минут, и мы как раз подходим к точке невозврата, когда… Бам-бам-бам! — Что это, черт возьми, такое? — спрашиваю я. Я знаю, что сейчас середина дня, но какого черта? Все, кого мы знаем, ДОЛЖНЫ понимать, что мы здесь трахаемся! У меня всего три дня в Питтсе, и мы не виделись ШЕСТЬ гребаных недель! Я имею в виду, что еще мы могли бы делать? Блядь! — Похоже, кто-то стучит в дверь, Брайан, — говорит Джастин, останавливаясь в самый неподходящий момент. — Ты так думаешь, Шерлок? — говорю я в отчаянии. Но Джастин только вопросительно наклоняет голову. — Тот, кто за дверью, просто будет продолжать это делать, пока ты не откроешь. — Господи. Я ЗНАЛ, что есть веская причина, чтобы заставить тебя запереть гребаный засов! Это место похоже на ебаный Центральный вокзал! Особенно когда мы трахаемся! — Мне посмотреть, кто это? — спрашивает Джастин, слезая с меня. Со всеми этими отвлекающими факторами он уже не так «занят», как это было всего несколько минут назад. — Нет, я схожу. Уверен, что это моя обожаемая публика. По крайней мере, я знаю, что это не моя чертова мать, снова. Я даже не слышал о ней почти год. Бам-бам-бам! Стук начинается снова. — Похоже, они требуют тебя, Брайан. Я закатываю глаза. — Придержи своих гребаных лошадей! — кричу я. — Иду! Дай мне, ради бога, надеть штаны! Натягиваю джинсы и застегиваю их примерно наполовину. Я открываю дверь, и в комнату входит Деб, неся большую пачку почты и огромную хозяйственную сумку, полную итальянской еды, запах которой пропитывает все здание. — Ты планировал выйти на воздух в ближайшее время? — спрашивает Деб. Я стреляю в нее своей фирменной ухмылкой. — Эй, в этой поездке у меня всего ТРИ дня. Разве ты никогда не слышала об «управлении временем»? Мы наилучшим образом используем наше время. Дебби упирает руки в бока. — Я подумала, что Джастин, по крайней мере, может проголодаться, поэтому принесла лазанью, суп, хлеб, итальянские бобы и лимонные брусочки на десерт, — она ставит сумку на кухонный стол и протягивает мне почту, — ты даже не потрудился забрать свои счета? — Зачем мне это делать самому, если у меня есть ты? — Хм! — фыркает она. — Привет, Солнышко! Дебби кричит Джастину на подиум. Он как раз ищет одежду в куче рядом с кроватью. — Привет, Деб. Как дела? — Держу пари, не так хорошо, как «наверху» где был ты. Или НЕ БЫЛ! — хрипит она. — Почему бы тебе не надеть трусы, не спуститься сюда и не выяснить? Обещаю, что не буду смотреть! Дебби подходит к шкафу и начинает вытаскивать тарелки. Затем она включает духовку и засовывает лазанью внутрь. — Деб, сейчас только три часа дня. Ты думаешь, я хочу ужинать в такую рань? — Ну, давай посмотрим, — говорит она, — сейчас вторник. Ты приехал сюда в воскресенье вечером. Не отвечал на телефонные звонки, не отвечал на электронную почту и не отправлял никаких сообщений почтовым голубем, поэтому я решила, что ты ничего не ел. Возможно, ТЫ можешь жить на диете из «чистого белка» и пары рюмок Джима Бима, но у Солнышка — растущий организм. ЕМУ нужна еда! — У нас здесь есть еда! Поверь мне, если он голоден, он найдет что поесть. В конце концов, он живет здесь и делает покупки. И готовит. — Конечно, если ты позволишь ему встать с постели достаточно надолго, чтобы что-нибудь приготовить. Эй, Солнышко! Спускайся сюда, пока суп не остыл! Джастин спускается по ступенькам, одетый в белые короткие шорты и футболку первого помощника, которые были такими горячими на острове прошлым летом. Мы как раз играли в пиратов. Джастин отрабатывал некоторые движения Первого помощника, которые наверняка пригодятся на новой лодке. Я привез ему фотографии «La Diva» для его альбома. Представляю, как он сидит на носу, когда мы рассекаем воду, и ветер откидывает его светлые волосы назад. — Привет, Деб, — застенчиво говорит Джастин, слегка натягивая футболку на бледный живот. У НЕГО нет никаких гребаных причин смущаться! Это Дебби ворвалась сюда без предупреждения и без приглашения. Он садится своим хорошо оттраханным плюшевым задом на табурет, и Деб толкает к нему огромную миску итальянского свадебного супа с большой ложкой. И Джастин отчаянно набрасывается на него. Думаю, он БЫЛ немного голоден. Еда пахнет довольно вкусно, на самом деле, поэтому я сажусь рядом с ним. Деб отрезает пару кусочков итальянского хлеба и намазывает их маслом, кладя перед Джастином. Она дает мне гораздо меньшую миску супа и половину ломтика хлеба, тонко нарезанного, без масла — слишком хорошо меня знает. Затем достает лазанью и нарезает ее. Чем больше мы съедаем, тем счастливее Деб. Она всегда была такой. Это странно. Майки утверждает, что это итальянский характер. Может, и так, потому что моей матери было наплевать, ем я или нет. Лилит похожа на Дебби — всегда пытается запихнуть в тебя еду. Я думаю, это материнский способ показать, что она заботится о тебе, но, думаю, можно было бы сделать это менее калорийным способом. Конечно, Джастин совсем не возражает. В его возрасте не имеет значения, что он ест. Если бы я так ел, то не смог бы пролезть в дверь. Джастин говорит, что у меня анорексия. Но еда — это единственное, что я МОГУ контролировать в своей жизни, когда все остальное кажется неподвластным мне. Если это анорексия, то, может быть, она у меня и есть. Но Джастин не имеет ни малейшего представления, вообще никакого, о том, что Голливуд требует быть худым. И не только от женщин. Ну и что с того, что я немного параноик по поводу своего веса и своего тела? Но, черт возьми! Когда твоя голая задница оказывается на экране размером с двухэтажное здание, это заставляет тебя дважды подумать о том, что ты кладешь в рот. Я имею в виду еду. — Ты мог сбить меня с ног гребаным пером, когда я увидела тебя на художественной выставке, Брайан, — говорит Дебби, — я горжусь тобой, малыш. Я действительно не думала, что ты это сделаешь. Не думала, что ты оторвешься от блеска и гламура, чтобы приехать сюда, в Питтсбург, на большую Солнышкину ночь! — Ну, Деб, я пытался сделать все возможное, чтобы подорвать всеобщие ожидания от меня как от Короля-Мудака Западной Пенсильвании. Так что… пораньше прервал пресс-тур, — говорю я, откусывая кусочек хлеба, — и теперь я Король-Мудак для Голливудской прессы. По крайней мере, я уверен, что студия так думает. Джастин поворачивается ко мне и смотрит на меня с беспокойством. — Ты ведь не вляпаешься в неприятности, Брайан? Я пожимаю плечами. — Да, они вырезают меня из «Олимпийца» и фактически вставляют Брэда Питта в каждую сцену вместо меня. Джастин и Дебби уставились на меня с открытыми ртами. — Я, блядь, шучу! Господи! — качаю головой я. — Они ничего не сделают. Я просто пропущу несколько раундов гольфа с некоторыми богатыми владельцами кинотеатров. Джимми справится со всем этим и без меня. На самом деле они хотят быть с НИМ. Им все равно на меня наплевать. — Ну, этот Джимми Харди, должно быть, отличный парень, вот и все, что я могу сказать! — решительно отвечает Дебби. Джастин слегка давится лазаньей, сдерживая смех, и я предупреждающе тыкаю его в ребра. — Да, Джимми отличный парень, Деб. Совсем как в кино. Точь-в-точь как в кино, на самом деле. — Особенно в «Олимпийце», — добавляет Джастин с невинным видом. Я наклоняюсь к Дьяволенку. — Может, ты уже заткнешься на хрен? — Я не сказал ни слова, — шепчет он. Но потом он ухмыляется мне в ответ. Вот что я получаю за то, что рассказываю ему все. И я имею в виду все. Ну, и что мне теперь делать? Он делает мне такое лицо, что я не могу ничего утаить. В конце концов, он рассказал мне о себе и об этом чертовом маленьком Уэйде. Так что я тоже должен быть честным. Раньше я никогда так не делал. Джастин хотел, но это было не его дело. А теперь это его дело. И в ту ночь, когда мы вернулись после закрытия галереи, я поймал себя на том, что рассказываю ему все, что делал с тех пор, как покинул Питтс в августе. Очевидно, о Роне. Юджине. Джимми, конечно. Выпивка. Наркотики. Даже о «Шомполе». Даже это. О многих вещах, которые я делал, которые заставляли меня чувствовать себя так… дерьмово. И Джастин удивил меня. Он не испугался. И не начать ныть, как какая-нибудь преданная домохозяйка. На самом деле он вовсе не вел себя так, будто его предали. Или его это удивило. — Если это все, я чувствую облегчение, — сказал он, — потому что я представлял себе гораздо худшее. На самом деле, я и видел, как ты занимался и худшими вещами здесь, в Питтсбурге. Иногда прямо у меня на глазах! — Я сожалею об этом, Джастин. Я… Не знаю, что еще сказать. Я был придурком в прошлом, я и теперь придурок. Просто он слишком хорошо меня знает. — Не пойми меня неправильно, Брайан, — продолжает он, — я НЕНАВИЖУ то, что ты делаешь, и не буду притворяться, что это не так. И не могу понять, почему ты намеренно хочешь причинять себе боль в таких местах. Я знаю, что ты иногда это делаешь. Но я не понимаю, в чем тут привлекательность. — Знаю. Я мудак. Всегда был, всегда буду… — Заткнись! Это неправда! И ты говоришь, что чувствуешь себя дерьмово из-за этого. Это правда? — Да, это правда. Что еще нового? — Только ЭТО! Ты чувствуешь себя плохо из-за этого. Это совсем не заставляет тебя чувствовать себя хорошо. Всего год назад такого не было. Ты бы НИКОГДА не почувствовал себя плохо из-за того, что сделал, независимо от того, как это больно для меня или кого-то еще. Или как ранит. Помнишь? Никаких оправданий, никаких извинений, никаких сожалений? — Я, блядь, помню, — сказал я, — не надо мне напоминать! — Ну, твоя «философия» — чушь собачья. Сейчас это неправда, если это вообще когда-либо было правдой для тебя, на самом деле. Твое «обезболивание» больше не работает, Брайан. Интересно, почему? И он уставился мне прямо в лицо, как кошка, которая подходит и смотрит тебе в глаза. Или как чертов психиатр. — Откуда, черт возьми, мне знать? Но что-то изменилось. Это я точно знаю. — Тогда подумай об этом. Это ТВОЕ задание на эту поездку, так же, как ты дал мне задание, над которым я должен был подумать во время перелета в Англию, почему ты взял меня с собой? И оказалось, что все просто. Ты взял меня с собой, потому что любишь меня! Я слегка поморщился. Это звучало так… не похоже на меня. — Ты так думаешь? — Да. Это всегда было несложно. Тебе нужно только признаться в этом самому себе. — Спасибо, док, вы спасли меня от совершенно нового раунда терапии. — Посмотрим, — сказал доктор Джастин, перекатываясь на меня, что завершило разговор так, как я всегда люблю заканчивать головокружительные разговоры — еще одним раундом энергичного траха. А теперь Джастин шутит о Джимми! Блядь! К счастью, Дебби понятия не имеет, что он имеет в виду. Но это не значит, что все остальные в мире тоже невежественны. Как Джимми собирается выкручиваться, если он не следит за своими шагами! Пока Джастин доедает еще один лимонный брусочек, а Дебби смотрит, как он ест, я просматриваю почту. Деб права — это в основном счета. Я отложил их в сторону, чтобы Синтия могла с ними разобраться. Даже с ее новым положением младшего менеджера по работе с клиентами, она все еще выполняет мою дерьмовую работу. Я мысленно делаю пометку послать ей что-нибудь по-настоящему приятное. Я должен спросить Джастина, что, по его мнению, было бы приятно для нее. У него хороший вкус. Хороший, артистичный глаз. — Эй! Новая «Ярмарка тщеславия» уже вышла? — спрашивает Джастин, протягивая руку за журналом, который только что пришел по почте. Но это последний «Эсквайр». — Когда он выйдет, Брайан? — Я думаю со дня на день. По словам Юджина. — Что это за «Ярмарка тщеславия»? — спрашивает Деб, вытирая стойку, как настоящий профессионал. — С Брайаном на обложке! — Мы ДУМАЕМ, что я на обложке. Если меня не вышвырнет Саддам Хусейн в своем новом праздничном гардеробе, — вставил я. — Нет, Брайан, ты ЖЕ знаешь, что это решено! Он на обложке, Деб, с интервью и целой фотосессией внутри! И я был на этой фотосессии с Гасом и Линдси еще в июне. Фотограф даже сделал несколько снимков Брайана со мной и Гасом. Это было потрясающе! — Ты действительно снимался в этом журнале, дорогой? Деб выглядит удивленной. Я думал, что все уже знают об этом. Наверное, я отсутствовал в Питтсе дольше, чем думал. Я считаю само собой разумеющимся, что все здесь знают все тонкости моей карьеры в качестве гребаной кинозвезды! — Да, Деб. И, вероятно, будет еще пара обложек. Как говорит Джимми. Джастин резко поворачивает голову. — Правда? Где еще? — Может быть, «Премьера» — мы с Джимми снимались для него на прошлой неделе. Или это может быть один Джимми. И «Entertainment Weekly». Возможно, «Movieline». Мы делали фотосессии для всех них, но это не значит, что они вообще будут использовать фотографии, не говоря уже о обложках. — Потрясающе! Мне нужно завести альбом для вырезок! Я даже не подумал об ЭТОМ раньше! — говорит Джастин, спрыгивая с табурета. — Эй, может быть, ты можешь начать новый художественный проект, в котором будут представлены все мои самые неловкие вырезки из прессы? Можешь начать с газетных публикаций о моем аресте в Англии, — говорю я. Но Джастин только строит мне рожу. Но Деб не оставляет это в покое. — Я должна сказать Вику! Ты же знаешь, как он относится к кинозвездам. А теперь он знает одну из них лично! У него есть видеомагнитофон, настроенный на запись всего, что упоминает фильм. У него уже есть пара вещей из «Access Hollywood»! — Дебби кладет передо мной лимонный брусочек. — ТЫ это съешь! — Камера прибавляет двадцать фунтов, Деб! Этот лимонный брусочек сделает меня похожим на Рэймонда гребаного Берра. — В твоем случае, Брайан, набрав двадцать фунтов, ты только будешь выглядеть человеком! Ты СЛИШКОМ худой. Послушай меня! — Да, мам, — бормочу я. — Вот именно! Когда ты в Питтсе, я твоя мама! И не забывай об этом! И я никогда не СМОГУ этого забыть. Деб всегда была для меня гораздо большей матерью, чем моя собственная. Джоани Кинни ясно дала это понять своими громоподобно молчаливыми ответами на все мои попытки связаться с ней в последнее время. Какого хрена. Открываю остальную почту, пока Дебби убирает со стола, а Джастин помогает ей. Я отложил в сторону несколько писем и спам в электронной почте для Джастина. Затем нахожу мягкий почтовый конверт, покрытый британскими марками. — Джастин, тут тебе кое-что от Дориана. Он подходит и посмотреть. — Забавно. Что бы мог мне прислать Дориан? — он вертит конверт в руках. — Открой и узнай! — теперь и мне любопытно, как кошке. — Кто этот парень? Какой-нибудь поклонник Джастина? — смеется Деб. — Нет. Он режиссер того фильма, в котором я снимался в Лондоне. «Хаммерсмит.» Не могу себе представить, что он прислал Джастину. И тут меня осенило: я попросил Дориана заглянуть в тамошние школы искусств и дизайна. На случай, если мы действительно захотим переехать, как того хочет Дориан. Может быть, он соблазняет Джастина какими-нибудь брошюрами. — Это компакт-диск, — Джастин вытаскивает его из почтового конверта, и его глаза становятся огромными, — о Боже мой! — Ну что? Что, черт возьми, это такое? — я почти выхватываю эту штуку у него из рук. — Саундтрек к «Хаммерсмиту»! — и он поднимает его, чтобы мы с Деб увидели. — Что? — удивляюсь я. Это что-то новенькое для меня. — Саундтрек, Брайан! У каждого фильма есть саундтрек! Как ты думаешь, зачем ты провел кучу времени в студии звукозаписи? — Для ФИЛЬМА, вот зачем! Ни для какого-то компакт-диска. Дай мне посмотреть! Я долго вожусь с термоусадочной пленкой. Эти чертовы компакт-диски обернуты плотнее, чем обычный презерватив на моем члене! Наконец я открываю коробку и достаю диск. — О, нет! Конечно, я узнаю всю музыку. Все дерьмо, которое мы записали для концертных сцен, плюс некоторые другие треки для различных частей фильма. Но записать эти гребаные песни — большинство из них с МОИМ отвратительным голосом! — на настоящий компакт-диск, который люди могли бы купить… ЭТОГО я не ожидал. Ни за миллион гребаных лет! Я тупо смотрю на эту штуку. — Брайан, — говорит Джастин, — это еще не все, — он достает что-то еще из конверта. Записка от Дориана, и еще один компакт-диск, — Сингл! Смотри! Это потрясающе! — Брайан! — визжит Деб. — Ты настоящая рок-звезда! Прямо как Джим Моррисон! — Я так не думаю, Дебби. Во-первых, у меня нет никакого таланта. А во-вторых, я не мертв. Еще. — Брайан, посмотри на эти обложки, — говорит Джастин, — это та фотография, которую, они используют для плаката. Посмотри на это! Я не вижу здесь сэра Кеннета, Брайан! Только ТЫ! Я смотрю. Это я, все в порядке… я имею в виду, это Джеймс Хаммерсмит. Верхняя часть моего туловища и нижняя часть моего лица на черном фоне. Черный жилет. И в центре, это очарование красного сердца, свет от вспышки камеры искрится от него, как электричество. Внизу написано: «Хаммерсмит — самая трудная вещь на Земле — это Любовь». — Иисус, — это все, что я могу сказать. — Брайан! Это самая крутая вещь НА СВЕТЕ! — Джастин протягивает руку и касается амулета, висящего у меня на шее. — Ты знал, что они собираются это сделать? Выпустить компакт-диск и все такое? И использовать сердце на фотографии. — Ты, должно быть, шутишь. Я ни хрена не знал! Даже не помню, когда они сделали эту фотографию. Но я носил его каждый день, поэтому наверняка, это есть в каждой сцене, в которой я участвую. Они, должно быть, подумали, что это «символическая» часть моего костюма! — я смотрю на Джастина и касаюсь его руки, перебирающей амулет. — Давайте послушаем! — предлагает Деб. — Пожалуйста, Дебби… Нет! — Да! — кричит Джастин. И он подбегает к системе с CD-синглом и включает его. Я только молюсь, чтобы это была не та ужасная песня, которую написал Чарли Уэстон, о которой он все время говорил, что она станет огромным хитом и спасет его карьеру! Конечно. В ту секунду, когда я слышу первую ноту, я понимаю, что это такое. И это не песня Чарли Уэстона. Это один из каверов, которые мы сделали. Он у меня был на магнитной ленте, которую я записал, чтобы попасть в «настроение» того периода. — Я знаю эту песню! — восклицает Деб. Она должна была знать… Это было в начале 1970-х. Дориан сказал, что нам нужна баллада, чтобы сыграть одну из более тихих сцен, и я предложил эту. Джастин тоже это понимает. Он слышал запись всего-то тысячу раз, когда я пытался запомнить все песни, которые мы делали для фильма. Но Джастин знает кое-что еще об этой песне. Что я нашел ее, когда он работал над своим арт-проектом и не мог перестать слушать песню Дилана «It's All Over Now, Baby Blue». Эта песня словно продолжение той. Или ответ. Мой собственный ответ Джастину о многом другом дерьме. Из великой, но обреченной группы под названием «Badfinger». — Брайан! Это звучит здорово! — Джастин сияет, как будто эти слова были написаны о нем. Обо мне. — Это действительно ты, Брайан? Почему ты поешь не фальшиво? Вы с Майки ВСЕГДА фальшивили, когда пытались создать группу! — говорит Дебби. — Тогда, должно быть, это все Майки, Деб! — говорю я. На самом деле, должно быть, продюсеры сделали что-то в студии, потому что я звучу не так плохо, как боялся. — «Badfinger»! — говорит Дебби. — Я пыталась вспомнить название группы, которая это пела. Раньше я любила эту песню. И не слышала ее уже много лет! — Это Брайан выбрал для них, — говорит Джастин, глядя на меня, — я думаю, что это будет большой успех! И Деб улыбается ему. Он полон энтузиазма. Иногда это заставляет меня бояться за него. Деб заканчивает уборку, складывает остатки в холодильник, а затем собирается идти домой. Тем временем Джастин играется с диском, щелкая по разным трекам, слушая и смеясь. Он кружится по комнате, танцуя, как панк, и ищет, в кого бы врезаться. Я сижу за стойкой, читаю буклет к компакт-диску и смотрю на обложку. Думаю, что Рон обосрется от злости. Даже саундтрек к «Хаммерсмиту» опередил «Олимпийца» в глазах общественности, по крайней мере, в Англии. И это сердечное очарование красуется прямо на гребаной обложке. Он ненавидит этот амулет, потому что подарил мне его Джастин. Рон действительно будет гадить! Я прочитал записку Дориана Джастину. В ней говорится, что он хотел бы, чтобы Джастин приехал на премьеру, но вот саундтрек, будет выпущен там уже сегодня. Судя по всему, сингл уже выходит в эфир! И он упоминает следующее лето. И что Джастин должен убедить меня поехать в Лондон. Навсегда. Дебби целует меня, поднимая сумочку. — Вы планируете покинуть эту комнату, прежде чем тебе снова придется уехать? Я вздыхаю. — Скорее всего, нет. В любом случае, на самом деле меня здесь нет. Запомни это. Я ускользнул без разрешения. И должен быть невидимым. — Ну, тебе лучше хотя бы позвонить Майклу, прежде чем ты уедешь. И Линдси. Иначе ни один из них никогда больше не заговорит с тобой. — Я сделаю это, Деб. И спасибо за еду. — Не стоит благодарностей. Я провожаю Дебби до двери и распахиваю ее. — Пока-пока, Солнышко! — кричит она. На мгновение он перестает кружиться. — До свидания, Деб! А потом снова продолжает кружить по лофту. Дебби выходит, и я нажимаю кнопку вызова лифта. — Итак, рок-звезда, — говорит она, — куда дальше? — В Лондон. На премьеру «Хаммерсмита». Затем в Нью-Йорк на ток-шоу. Затем в Лос-Анджелес на премьеру «Олимпийца» в ноябре. И ты будешь там. Ты и Вик. — А как насчет Солнышка? Где ОН будет? Я потираю лоб. Чувствую, что скоро начнется головная боль. — Я не знаю, Деб. Но знаю, что для него безопаснее остаться здесь. По крайней мере, сейчас. — Безопаснее, чем где? Что происходит там, в Калифорнии? Это Рон… или что-то еще? А как насчет ТЕБЯ, малыш? Это безопасно для тебя? — Конечно. Я в порядке. Со мной всегда все в порядке. Ее глаза сужаются. — Ты, блядь, беспокоишь меня больше, чем все остальные, вместе взятые, ты это знаешь? Я пожимаю плечами. — Что-то здесь не так, хотя все КАЖЕТСЯ таким правильным. СЛИШКОМ правильным. СЛИШКОМ хорошим. Но я чувствую что-то спинным мозгом, — говорит Деб. Блядь! Теперь Дебби говорит как эта чертова Фиона! Я окружен женщинами, у которых есть экстрасенсорные «способности»! Фиона. Диана, всегда в моем деле с Роном. А теперь Дебби. — Может быть, тебе нужно немного Сверхсильного Тайленола для этого «чувства»? — Не умничай, Брайан. БУДЬ ОСТОРОЖЕН, — говорит она, беря мое лицо в свои руки с красными ногтями и сжимает его, — я серьезно. Обычно я так занята, беспокоясь о том, что ты собираешься сделать с Солнышком, что не думаю о ТЕБЕ самом. — Спасибо за вотум доверия. — Твой послужной список не самый лучший, дорогой, давай посмотрим правде в глаза. Но теперь, когда ты признался себе и ЕМУ, что любишь его… — она видит, что я упираюсь, но продолжает настаивать, -… что ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО его любишь, значит, тебе лучше. С Джастином тоже все в порядке, даже я должна признать это. Может быть, даже лучше, чем хорошо. Но сейчас… иногда у меня плохое предчувствие, Брайан. Лифт с грохотом останавливается, и я отодвигаю решетку, чтобы она могла войти. — Ваша колесница, мадам. — Послушай меня. Ты все еще можешь облажаться по-крупному, детка! Так что, пожалуйста, не надо. — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Деб, — но она просто смотрит на меня, спокойно, — я постараюсь. Знаешь, Деб, под твоей утонченной внешностью ты просто еще одна маленькая старая итальянка в черном платье, боящаяся Сглаза, — говорю я, пытаясь заставить ее рассмеяться. Но она даже не улыбается. — Будь осторожен, Брайан. Это все, что я хочу сказать. Я опускаю решетку, и она спускается вниз. Возвращаюсь в лофт, а Джастин стоит у музыкальной системы, достает компакт-диск и кладет в лоток сингл. — Ты не говорил мне, что вы с ребятами, записывали эту песню, — говорит он, — разве не эта песня, как ты сказал, напомнила тебе обо мне? — Наверное, забыл. У меня было много забот в Англии, — говорю я. Как будто я почти полностью не испортил там свою жизнь! — Как звали парня, который написал эту песню? Тот, который покончил с собой? Значит, Джастин слушает, когда я говорю о музыке. — Пит Хэм. Он написал кучу замечательных песен. Но явно не думал, что этого достаточно. Не настолько, чтобы захотеть остаться в живых, — отвечаю я. И настоящая проблема в том, что я понимаю это чувство. Я сам там бывал. И не один раз. Джастин нажимает на панель, и песня звучит. Я должен признать, что звучит хорошо. Не мой вшивый голос, конечно, а постановка. Звенящие гитары. Напряжение в барабанах. Звук заполняет лофт. Он подходит и тянет меня за собой, чтобы я двигался вместе с ним. «Голубая крошка» — это баллада, но в ней есть нечто большее. Это не совсем то, подо что можно танцевать медленный танец, но мы все равно танцуем. «Полагаю, я получил то, что заслуживаю Заставил тебя долго ждать, моя любовь Все это время ни единого слова Не знал о чем ты подумаешь, что я забыл или, что я сожалел У меня особая любовь к тебе, моя Голубая крошка** Дни становятся все длиннее Ты правда думаешь, что я тебя обижу? Дикси***, когда я отпущу тебя Думаю, что потом ты поймешь, что я осознаю и докажу Мою особую любовь к тебе, моя Малышка Что я могу сделать, что сказать Только то, что я хочу, чтобы ты была рядом Как мне доказать тебе, покажи способ Знаешь сколько я пытался? Полагаю, это все, что я хотел сказать Кроме этих чувств, которые все сильнее с каждым днем Еще одна вещь перед тем как я уйду Позаботься, детка, дай знать, дай вырасти Моей особенной любви к тебе, моя дорогая Дикси.» Пит Хэм (Badfinger)**** «Baby Blue» — Похоже, я буду слышать эту гребаную песню везде, куда бы я ни пошел, когда буду в Лондоне, — выдыхаю я, придвигаясь ближе к нему. Он включил чертов проигрыватель компакт-дисков на повтор, так что песня заиграла снова. — Это хорошо. Поскольку я не смогу быть там с тобой, может быть, это самое лучшее, — он стягивает через голову футболку Первого Помощника и бросает ее на диван, — если ты будешь думать, что я повсюду и наблюдаю за тобой, у тебя не будет никаких неприятностей. — Я никогда не попадаю в неприятности! — настаиваю я. — По крайней мере, в последнее время. — Ты имеешь в виду, не в последние два дня? Это потому, что ты здесь, под моим домашним арестом, — говорит Джастин, — но завтра… — он замолкает. — Не раньше завтрашнего вечера. Я не уеду до позднего вечера. Очень позднего, — говорю я, пытаясь в это поверить. Последний возможный рейс, который все еще доставит меня в Лос-Анджелес вовремя, чтобы успеть на фотосессию в четверг. Я буду выглядеть как черт после ночного полета, но заставить меня выглядеть живым — ИХ проблема. — Три гребаных дня, Брайан! Кажется, прошло только три часа! — Что ж, тогда не будем больше терять время. — Еда не была пустой тратой времени, — напоминает мне Джастин, — Дебби права, мне действительно нужно есть, даже если ты можешь жить на одном воздухе. Или… что она сказала? Про, Джим Бим? — «Чистый белок» и Джим Бим! И не критикуй, пока не попробуешь, Солнышко. Как, по-твоему, я сохранил свою девичью фигуру? — Мне она не кажется такой уж «девичьей», и Слава Богу, — он ощупывает мою талию и спускается по джинсам к заднице. Его палец скользит между моих ягодиц, вызывая гребаную дрожь. Я хочу схватить его и бросить на диван, но жду. Теперь это его постановка. Пусть он сам режиссирует. А я последую за ним. Наверное, я был рожден, чтобы следовать чьим-то указаниям. Может быть, в этом и есть секрет, в конце концов. Мне просто нужно найти того, кто возьмет на себя ответственность и будет показывать мне, что делать, давать мне правильные подсказки. И Джастин дает немного — всего несколько маленьких подсказок, чтобы я понял, чего хочу, и что мне нужно. Но иногда немного — это как раз то, что нужно. Идеальная сумма. «Особая любовь к тебе — Моя Голубая Крошка.» *Шрайнеры — это братство мужчин, которые превыше всего ставят дружбу и семейные ценности. Основная их задача — благотворительность. **На молодежном сленге означает: «Молодая девушка» ***Дикси Армстронг — девушка, которой Пит Хэм посвятил эту песню. Они познакомились во время тура Badfinger в США в 1971 году. Песня также использовалась в финальной сцене последней серии сериала «Во все тяжкие» (S5E16), когда главный герой осматривает лабораторию, вспоминая, как варил метамфетамин. Особенностью метамфетамина Уолтера Уайта был синий цвет. Выбрана именно эта песня, потому что в сериале обыгрывается обращение «Baby Blue», показывая любовь главного героя к своему творению — синему (blue) метамфетамину. Оригинал: https://en.lyrsense.com/badfinger/baby_blue_b Copyright: https://lyrsense.com ****Британская рок-группа, образовавшаяся в 1969 году в Суонси, Уэльс, и исполнявшая пауэр-поп; многие критики относят её к числу пионеров этого жанра в Великобритании. В начале 1970-х Badfinger считались прямыми последователями The Beatles — как в стилистическом плане, так и в силу того обстоятельства, что группе покровительствовал Пол Маккартни, спасший её от раннего краха и спродюсировавший основные релизы. Участники: Пит Хэм, Майк Гиббинс, Рон Гриффитс, Том Эванс, Боб Джексон, Тони Кэй, Джо Тансин.