Под кожей наших панелек

      Восемь утра. В глаза таращилось что-то размытое, почти серого цвета.       Антон смотрел в зеркало и видел заклеенную скотчем трещину. Пролегла через глаз, щёку и кончалась где-то на шее. Самые мелкие крошки были там, где глаз, но это как посмотреть: если встать под определённым углом, то можно даже увидеть цельное отражение. Пора бы уже новое зеркало купить, а отец всё старое бережёт.       Он наклонился и снова плеснул в лицо чуть тёплой водой, пытаясь вернуть себя к жизни после короткого сна в пару часов. Голова дико гудела после вчерашней травы. Он снял пижаму, снова посмотрел на отражение, отойдя чуть дальше, вплотную прижавшись к старой стиралке. Долго смотрел, оглядывал, теряя минуты, которые мог потратить на спокойный завтрак или хотя бы кофе. Выгнулся пару раз, провёл длинными пальцами по рёбрам, остановился на шее, обхватил её. Взгляд блуждал. Снова по рёбрам, животу и дальше — неизвестно куда. Куда-то, где начиналась цензура и кончалось отражение. Мотнув головой, Антон полез в ванную, прогоняя какое-то трансовое наваждение. Наверное, из-за травы. Надо бы освежиться.       Отец вернулся вовремя: как раз когда Антон собрал рюкзак и собрался выходить. Они обычно здоровались сухо: отец — уставший, сын — невыспавшийся.       На единственный вопрос «Всё хорошо?» парень коротко отвечал «Да, спокойно», ведь хорошо не было уже давно, но и тому, что спокойно, он безгранично рад.       Подъезд был тихим в девять утра. Алкаши разбегались, никто не ругался и не бил друг другу морды, разве что бомж Виталик иногда спал у батареи на первом этаже, но его часто выгоняли. В этот раз, видимо, тоже выгнали, потому что не воняло на входе. А может, откинулся где-нибудь. Чёрт его знает. На самом деле Антон не знал, как зовут бомжа. Ему просто нравилось имя «Виталик». Вообще, у Антона есть друг Виталик, но он толстый и глупый. Антон не очень его любил.       Двор встретил октябрьской прохладой и пасмурным небом. Брежневки вокруг — полуобветшалые серые коробки, меж которыми гуляет сквозняк. Мрачные, покоцанные, помятые, как дворовые вонючие коты и крысы, населяющие их подвалы, как люди, живущие в их квартирах. То ли душа их так просилась наружу и показывала внутренности, то ли, наоборот, — внешняя оболочка отравляла то, что внутри. Интересно, кто кого.       Дорога до школы занимала пятнадцать минут. Можно было бы и за десять дойти, но как-то хотелось утром подольше пройтись. Проснуться, покурить по дороге тонкий Парламент с кнопкой, подумать.       Школу Антон не любил. По нему и не скажешь: сидит на всех уроках, не прогуливает, контрольные хорошо пишет и даже списывать даёт в особых случаях. Не будь он таким засранцем, заслужил бы звание ботаника, да держит репутацию: постоянно ругается с Еленой Анатольевной на алгебре и Татьяной Андреевной на литературе. Учителя его не любили в основном за его скверный характер, но чётко понимали, что мозги у парня есть. Если бы не его лень и дурные привычки, мог бы поступить в хороший университет, найти работу. С седьмого по девятый класс учителя с классруком до него пытались достучаться, но в десятом это занятие бросили: в ответ видели только немую пустоту в глазах. А пустота хоть и немая, но такая живая, говорящая, будто выставлявшая всех кругом идиотами. Сразу было видно, что понимает всё. Вот от него и отстали, так что надежд особых не питают. Сторчится парень либо сгинет неизвестно куда, и никто ничего о нём знать не будет. Так все и думали.       Антон думал так же, но питал к этому некоторый энтузиазм. Он не грезил о будущем, не видел для себя какой-то мечты или цели. В голове у него было какое-то бессмысленное шатание из стороны в сторону, тупое передвижение из точки в точку без конечной цели. За это его фамилию даже коверкали иногда: Шатуном называли, как тех медведей, которые всю зиму не спят. Всё, чего хотелось, — узнать что-то от этого мира, от этой реальности, поглубже в неё нырнуть, порыться, покопаться, достать всё самое глубинное и на себе испробовать. Книжки, в конце концов, почитать, травки покурить, потрахаться. Он не переживал насчёт работы — по любому куда-нибудь возьмут даже без высшего образования. Антон знал, что умный, знал, что все об этом знают и оттого уважают, хоть и считают раздолбаем. Были у него какие-то свои критерии относительно мнения других, и по каким-то причинам то, что его считают торчком и раздолбаем, его не волновало.       Сигарета кончилась, а парень подошёл к школе: двухэтажной, маленькой, из белого кирпича, за чёрным забором с железными кольями, больше похожими на пики. Сегодня по расписанию пять уроков — в пятницу всем давали расслабиться, даже выпускникам. География, биология, русский и две алгебры. В целом день был бы ничего, если бы не две алгебры. Не то чтобы Антон был плох в точных науках — математика ему давалась очень даже хорошо. Он не любил Елену Анатольевну — крикливую суку, которая за мельчайший проёб могла довести до слёз. Один раз даже Димка Позов чуть не расплакался от её криков, и это с его-то стальными нервами и полной отрешённостью от всего происходящего. Вот, кстати, и он идёт. Довольный, как кот. Очки на нос съехали, а он их поправляет и целенаправленно топает в сторону Шастуна. — Как дела, Шаст? Что-то выглядишь неважно, — всё ещё с довольным лицом сообщает Димка и хлопает по плечу тыльной стороной ладони. Оба направляются в сторону кабинета географии на второй этаж. — Голова трещит и залипаю постоянно, — как-то отрешённо ответил Антон, глядя себе под ноги. Состояние было и впрямь паршивое. — Нет худа без добра! В нашем случае добра без худа, — засмеялся Позов как-то особенно звонко, отчего Шастун поморщился. — Дим, сходи на хуй со своим добром. — Да ну брось! — он начал говорить тише. — Я с тобой новостью пришёл поделиться, а ты меня на хуй посылаешь, — справедливо заявил Дима. — Чё за новость? — всё ещё недовольно, но уже заинтересованно отозвался Антон.       Дима огляделся по сторонам, высматривая учителей, — никого не было. Он как-то заговорщически глянул на друга и потянулся рукой в карман. Тут же показался край коробочки, напоминающей коробку от лекарств. Это были и впрямь таблетки, название которых Антон разглядел, только когда Дима показал почти всю пачку. — Бля, ты долбоёб?! — зашипел Антон и пихнул Диму в руку, призывая убрать известное своими свойствами обезболивающее. — Спрячь!       Дима поспешил убрать упаковку таблеток обратно в карман, всё ещё хитро улыбаясь. — И чё, много? Где надыбал? У нас на районе ни одна аптека не продаст, мы же проверяли, — Шастун вдруг стал внезапно разговорчивым. — Нам хватит, — тихо проговорил Дима, — связи надо иметь, — самодовольно заявил он, отвечая сразу на все вопросы. — Ты с нами сегодня? — Конечно. По сколько скидываемся? — По две сотки. — Договорились.       На этом диалог закончился. Они вошли в кабинет географии, сели вместе, но весь урок не разговаривали. В целом никто не разговаривал, кроме географички. Ученики досыпали. Серёгу Антон и Дима не ждали — тот, как обычно, первый урок просыпает, да и географию считает бесполезной. Как выглядит глобус, он знает. Этого, по его мнению, достаточно.       Уроки проходили скучно и бессмысленно. Антону было легко: он схватывал всё быстро и умел грамотно импровизировать, пройдясь глазами по строчкам учебника, даже если чувствовал себя овощем, как сегодня. Димка был не такой: он разлагался на парте, как дохлый пёс, и, даже когда к нему начинали приставать учителя, лишь лениво отмахивался или вовсе молчал. Ему не хотелось учиться, не хотелось получать образование и работать. Он хотел только отдыхать, играть в компьютер или слоняться по дворам. Лень его отступала только в случае, когда нужно было найти какие таблетки или травку. В остальном он был пропащей душой — так считал Антон, но ничего, конечно же, не говорил. Друг всё-таки.       Серёга влетел в кабинет биологии к середине урока. Огрызнулся на замечание преподавательницы, вещавшей что-то про генетические процессы, прошёл в класс под её крики и сел позади друзей, поздоровался рукопожатиями. Когда биологичка успокоилась и перестала визжать, дал Антону и Диме подзатыльников, вызвав очередной резонанс по всему классу, который снова заставил учительницу визжать. Антон сравнивал это с кругами на воде. Только почему-то злосчастным камнем всегда оказывалась их шайка-лейка. Не то чтобы конкретно они делали что-то. Состояла компания из куда большего количества людей, которые рассредоточились по разным классам. Антон был со всеми в относительно хороших отношениях, но в близких — ни с кем, кроме Серёги и Димки. Больше, конечно, с Димкой.       Как обычно, на большой перемене, после третьего урока, вся компания собиралась у ржавого шлагбаума, прикрытого кустами и деревьями. Точка была заметна только со стороны ворот с видом на улицу, а прохожим обычно всё равно, что там у них происходит. Камер тоже не было, учителя гоняли нечасто, а если и гоняли — ничего им за это не прилетало. Проведут пару бесед, сводят к директору, ну, может, родителей вызовут, если не лень. Никого это не останавливало. Всё равно все продолжали там собираться, дымить и сосаться, иногда пить энергетики. Алкоголь и наркоту никто не приносил (разве что передать), предпочитая расслабляться в более подходящей для этого обстановке, — например у кого-нибудь на хате или в подъезде. На крайний случай за какими-нибудь гаражами, но это летом и весной. Сейчас уже слишком холодно. Не то чтобы их компания была какой-то особенно испорченной. По сути, вся школа была такой. — Антоха-а-а-а! — жирный Виталик подлетел к Шастуну, чуть не сбив его с ног, и заключил в свои объятия. Тот самый Виталик Яковлев, в честь которого Антон назвал бомжа. — Чего кислый такой?       Антон поморщился, только сейчас вспомнив про головную боль, и отпихнул парня. — Отвали, голова болит, — сделал он такой вид, будто и впрямь страдает.       Шастун не хотел портить ни с кем отношения, но жирдяй ему не нравился, и было сложно игнорировать эту неприязнь. Не понятно, чем конкретно она была вызвана: его глупостью или его задницей, выглядывающей из сползающих вечно штанов. Торчащие бока и поясница, вся в испарине, вызывали отторжение, и Антон в эти моменты думал о том, как Яковлев трахается с девчонками. Морщился, чувствуя тошноту, и продолжал представлять, как его маленький член едва ли выглядывает из-под свисающего живота. Он не видел член Виталика, но почему-то был уверен, что у него маленький. Мерзко.       Виталик не особо обиделся и упёрся задницей в шлагбаум. За ним следом пришли Маринка Любимцева и Серёга, который сорвался в столовку после русского, стоило звонку прозвенеть. Видимо, специально, чтобы встретить Марину и пройтись с ней. Он очень хотел с ней встречаться.       Марина была настолько же красива, насколько высокомерна. Самая настоящая сука, которая делает всё исключительно из корысти. Она нравилась Антону. Не как девчонка, как человек. Она была хоть и сукой, но честной и умной. Серёжа ей, кажется, тоже нравился. Это Шастун недавно подметил. Не то чтобы ему было какое-то дело до их отношений.       Все поздоровались, уселись: кто на шлагбаум, кто на землю, кто прислонился к дереву или присел. У кого были сигареты — тот доставал и делился, но чаще сигареты были у всех — эдакий признак крутости у подростков. — Все сегодня будут? — поинтересовался Позов, прикуривая свой вонючий Винстон. — Конечно. Виталик, как всегда, на стрёме, — Серёга посмотрел на возмущённого парня. — Да почему я опять? — затряс он своими пальцами-сардельками. — Сами торчите, а я что? Я тоже скидываюсь, между прочим! — А ты у нас самый ответственный, — показушно сделал комплимент Матвиенко. — Кто-то же должен оставаться в трезвом уме. Коллективно мы решили, что это будешь ты. «Обидно, наверное, быть компанейской шавкой», — подумал Антон. — Пусть вон Дима на стрёме будет! Или Марина! Она вообще девчонка, — недовольно пробубнил он.       Дима начал возмущаться, мол, он вообще-то всё это достаёт и ему по факту полагается, а Марина фыркнула — да и только. Ей Виталик тоже не нравился. — Про тебя Света опять спрашивала, — затянулась она и обратилась к Антону под фон общей перепалки, — заебала уже, вот честно. — Скажи ей, что я занят… Кем-нибудь, — Антон прочертил носком белого кроссовка черту на земле. — Сам скажи. Делов натворил, а я страдаю. — Прямо-таки страдаешь, — хмыкнул он. — Да! Мне не особо интересно, что и как у вас там произошло, а она во всех подробностях мне рассказывает, — она выпустила колечко дыма, — и не только мне, я думаю. Ты смотри: скоро так очередь выстроится к тебе.       Антон закатил глаза.       Для всех заинтересованных давно не секрет, что неделю назад Шастун отлизал Светке из десятого «А» прямо в кабинете геометрии. Антона тогда оставили после уроков класс убирать, даже ключи вручили, а Света как-то всё просекла и пришла. Она давно в Антона влюбилась, ещё, наверное, когда в восьмом классе училась, но заговорить боялась. В девятом классе осмелела, даже подошла пару раз. Они так никуда и не сходили: Антон её отшивал, но ни «да» ни «нет» не говорил, поэтому брюнетка надежд не теряла. Вот и решила, что называется, «взять быка за рога». Пришла в кабинет, кокетничала сначала долго, пока Антон веником орудовал и не особо внимание обращал на неё. Всё заливала про какие-то книжки, которые Антону нравятся, хотя несла полную околесицу, потому что ничего не понимала. Потом ходила мимо, то садилась на парту нога на ногу в короткой юбке, то верхние пуговицы своей кофты расстёгивала. Грудь у неё была маленькая, зато ножки ничего. Антону, в принципе, нравились. Он поглядывал на них пару раз. Света замечала. Она болтала без умолку минут двадцать, наверное, но как-то затихла в один момент, когда Антон доску мыл. Парень повернулся, а тут она смотрит хитро на него и на учительском столе сидит, опять нога на ногу. Всё бы ничего, да только взгляд парня зацепился за розовые трусы, лежащие прямо на раскрытом журнале девятого «Б».       Светка дождалась, пока он заметит, и медленно, как в дешёвом порно, раздвинула ноги, поставив пятки в балетках на стол.       Антон смотрел как-то безразлично, пусто, из-за чего девушка, скорее всего, нервничала. Сразу было видно, что готовилась.       Эта сумасшедшая уже вовсю текла и тяжело дышала. Ждала, пока Антон что-нибудь сделает.       Антона Света не возбуждала. Ему нравилась её вагина, нравилось, как она нервничает перед ним, но не более.       Постояв так секунд десять, Шастун больше медлить не стал — метнул взгляд на её лицо, заставив течь, кажется, ещё сильнее. Опустился на колени рядом с учительским столом, положил руки на её бедра и медленно провёл языком по клитору. Девчонку как током прошибло.       Кончила она быстро: то ли Антон был так хорош, то ли она перевозбудилась. Он только успел два пальца в неё засунуть, как почувствовал, что вокруг них всё запульсировало, а девушка изогнулась и замерла с тихим вздохом.       Испуганное лицо Светы Шастун запомнит надолго — она то ли от себя была в шоке, то ли от ситуации, но лицо её выглядело так, будто её против воли трахнули. Соскочив с парты и быстро надев трусы, Света, не сказав ни слова, унеслась из кабинета, хлопнув дверью.       Антон толком ничего не понял, да и всё равно ему было как-то. Член у него, конечно, встал, и это доставляло неудобства, но ему больше хотелось поскорее вернуться домой и отдохнуть, чем подрочить. Вытерев лужу, оставшуюся после Светки, Антон прихватил чужой журнал, чтобы занести его в учительскую, оглядел кабинет, привёл себя в порядок и вышел, закрыв за собой дверь на ключ.       С тех пор Света не даёт покоя Марине. Просит её поговорить с Антоном, а сама подойти боится, бегает по углам как крыса. Ну или ей просто стыдно. Дура какая-то. — Я подойду к ней. Поговорю, — как-то неохотно проговорил Антон. — Да уж, пожалуйста, — девушка выпустила струйку дыма в сторону, сверкая на Шастуна своими карими глазами.       Маринка была красивая до невозможности. Антон даже пару раз подумывал о ней, когда дрочил. Марине было всё равно. Наверное, если бы Антон предложил ей потрахаться, она бы согласилась, а потом они просто продолжили бы общаться. Шастуну казалось, что её вся школа перетрахала, включая мужской преподавательский состав. Он не был уверен, но почему-то думал так. Хотя Любимцева не особенно распространялась о своей личной жизни. Но пару раз Антон видел, как она с парнями сосалась. — А у кого собираемся сегодня? — Марина отстала от Антона и обратилась ко всем, но большей частью к Диме: он всё-таки главный организатор. — У меня, — тут же отзывается Позов, бросая окурок под ноги, — родители на дачу уехали. — Нахрена им дача в октябре? — спросил Антон. — А я ебу? Уехали — и на том спасибо.       Все были с ним согласны.       К концу перемены компания разошлась: Серёга и Марина свалили, Виталик пошёл куда-то по своим делам в непонятном направлении, Дима и Антон пошли на алгебру. Оставалось перетерпеть крикливую суку и можно расслабиться до понедельника.

***

      Димка жил на пятом этаже в паре минут ходьбы от Антона. Его дом был поприличнее, но тоже весь какой-то мёртвый, дышал плесенью и ядовитым чёрным грибком, отхаркивал жирных подвальных крыс. Стоял себе спокойно — такой же девятиэтажный инвалид, как и десятки вокруг него. Подъезд был без надписей, но весь обдолбанный, хуже своих обитателей. Димка сказал, что им обещали ремонт в этом году, но в это никто не верил, как и сам Димка.       Квартира у него классная. Побольше, чем у Антона, да и почище. Планировка была такая же, за исключением ещё одной комнаты. Шастун часто бывал у Димки. Ещё когда Позов переехал пять лет назад, Антон стал его первым другом в новой школе. С тех пор так и ходят вдвоём, как парочка.       Антон плюхнулся на стул на кухне, Димка копался в холодильнике, но так ничего для себя подходящего и не нашёл. — Травки хочешь? На балкон можем пойти. — Не, сегодня я не для этого пришёл, — улыбнулся Антон, — тащи добро.       Дима хмыкнул. Ушёл куда-то и вернулся с пачкой тех же таблеток, что накануне показывал Шастуну в школе.       Антон взял пачку, полез рукой в карман и достал две сотки. Вложил в руку Димы. — Спасибо, бро. — Да на здоровье.       Антон покрутил пачку в руке. Обычно такие брали старики, у которых сильные боли. — По сколько? — Сказали, что по десять, но мне кажется, это много. Для первого раза штук пять хватит, думаю, — Димка видел нетерпение Антона. — Валяй, я подожду остальных, — и он снова ушёл в свою комнату.       Антон по-хозяйски налил себе стакан воды, поставил на стол. Вывалил пять таблеток, но, подумав, положил ещё одну. Было не страшно и даже не нервно. Антон привык. Он смотрел на то, чем убивал себя с каким-то тупым безразличием, думал только об эффекте.       Таблетки были большие — глотать сразу несколько тяжело, так что Антон закидывал их по одной. Горькие, мерзкие, некоторые не сразу проходили в пищевод и проезжались по глотке, оставляя горький привкус. Он морщился, но продолжал закидываться и уже чувствовал внутри что-то наподобие кайфа, хотя эффект должен наступить не сразу.       Все шесть таблеток оказались в желудке, и Антон расслабился на стуле, посидев так минут пять. Димка где-то завис, и Антон пошёл искать его по дому. Тот сидел в своей комнате, перебирал запасы. Антон плюхнулся рядом, заставив скрипучие пружины прогнуться. — Доволен? — Ага.       Антон почти улёгся на диване, дожидаясь эффекта, а Позов продолжал что-то перебирать в своей коробке с заначкой. — Надо тебе чего? — А что у тебя там ещё есть? — Антон привстал на локтях, заглядывая в коробку. — Да не густо. Два фена, меф, пара марок. Таблетосы.       У Антона были карманные, и ему бы даже хватило, но тратить он их не хотел. — До конца следующей недели в долг дашь? — Не, Тох. Дружба дружбой, но в долг больше никому не даю.       Антон понимающе кивнул. Снова полез рукой в карман за смятыми купюрами, протянул Диме две. Теперь ему хватит на сигареты и, может быть, на пару обедов в столовке. — Фен? — Ага.       Обмен произошёл быстро, а зип-лок с порошком оказался в маленьком кармашке джинсов. — Это так, на будущее… — шёпотом проговорил Антон в никуда и снова откинулся на диминой кровати, прикрыв глаза.       Они просидели так несколько минут. Антон валялся с закрытыми глазами, а Позов всё шебуршал своими пакетами. — Ты бы хотел уехать отсюда? — внезапно спросил Дима, ложась рядом. Их коленки соприкасались. Позов снял очки и положил рядом, на прикроватную тумбу. — Нет. Что я там забыл? Я бы хотел умереть здесь. — Что-то ты рано про смерть, Тох. — С нашим образом жизни в самый раз, — справедливо заметил парень.       Прямо сейчас умирать не хотелось, да и жить тоже. Ощущение, будто, когда все стояли на старте, ты проебал сигнал о начале гонки и теперь стоишь где-то в начале и не знаешь, что делать. Ходишь, бродишь кругами, слоняешься, как лунатик, и ждёшь, когда всё закончится. Антон-то гонку точно проебал. Димка тоже. Насчёт Серёги он не был уверен. Серёга был бойкий, всегда лез на рожон. Хотел со всеми подраться. Один раз даже мать свою ударил. Может, ему это в жизни поможет.       Взрослые говорили, что школа — хуйня, что школьные годы забудутся, как страшный сон. В семнадцать лет, когда в тебе куча проблем, боли и сожалений, когда страх топчет тебя в грязь лицом, кажется, что ты и вправду умираешь, будто жизнь твоя скоро закончится, а она только начинается. Как-то это расстраивало.       Рука скользнула по мягкому пледу. Ворс, приятный на ощупь, щекотал руку. Антон попытался поднять её, но та прилипла и казалась такой тяжёлой, будто весит целую тонну. Так он её и не смог поднять, даже когда второй попытался помочь. — Когда твоя мать сможет снова нормально жить? — снова вопрос от Димы. — Никогда, думаю. Она потерялась у себя в голове. — Как это? — Вот так. Потерялась и всё. Смотрел «Астрал»? Мне кажется, она точно так же потерялась там. Бродит, бродит, бродит… А выхода найти не может. Думаю, она уже умерла, — Антон глубоко вдохнул. — Хочу, чтобы то, что снаружи, тоже умерло. Не хочу, чтобы она жила.       Комната на пару минут погрузилась в тишину. — А мы найдём? — снова спросил Дима. — М? — Антон повернул голову и посмотрел на Диму, который уставился в потолок. Его голова утонула в пледе по уши. Он будто плавал в этом мягком ворсе. Антон тоже. — Выход. Как думаешь, мы найдём выход? — он лизнул губы и сглотнул так шумно, что Антон услышал эхо внутри его глотки. — Когда-нибудь мы уйдём так глубоко, что не вернёмся. — Надеюсь, — ответил Антон. К чему было это «надеюсь» он сам не знал.       Внезапно захотелось трахаться. Странно, потому что под такими препаратами либидо обычно падает. Жалко, Светки нет рядом. Он бы её трахнул сейчас. — Дим, я тебе нравлюсь? — неожиданно для себя спросил Антон. — В каком смысле? — Ну… ты бы хотел меня? — А ты что, гей?       Антон задумался. — Не знаю.       По правде сказать, ему было всё равно. С пацанами он ни разу не спал и даже не целовался, но ему было интересно, каково это. С девчонками-то всё банально, скучно. Ты всегда главный; они всегда липнут к тебе и надеются, что ты всё сделаешь, защитишь их, побьёшь кого-нибудь за их честь. Антон этого не хотел. Он в принципе ничего не хотел, но любопытство брало верх. Прямо как с наркотиками.       Антон повернулся к Позову, чтобы что-то ему сказать. Димы не было.       С кухни доносились звуки. Смех, девчачий визг и крики. За окном стоял мрак, хотя, когда они разговаривали с Димой минуту назад, было ещё светло.       Антон встал на ватных ногах, поплёлся на звук. Тут же врезался в косяк двери и даже удара не почувствовал. Голова как из очень плотно набитой ваты или опилок, обшитых тканью. В голове мутняк, но в целом приятно. На кухне было шумно. — О-о-о! Какие люди! — обрадовался Позов. — Как чувствуешь себя? — Да нормально… — как-то зажато ответил Антон. — Ну и зрачки у него, вы посмотрите!       Все засмеялись.       Марина, сидевшая на коленях у Серёги, послала ему воздушный поцелуй. Все были обдолбанные, кроме Виталика, — он судорожно заедал свою трезвость каким-то бутером из холодильника. — Ребят, я домой, — глянув на экран телефона, проговорил Антон, — поздно уже. — Наглотался как крыса и валишь? Единоличник ёбаный, — нагрубил Серёга, но Антон привык и не обратил внимания. — Тебя, может, проводить? — предложил Позов, хоть и был уже никакущий.       Антон чуть не сморщился. Он до одури боялся темноты, и все это знали. А ещё он не любил, когда о нём сильно пекутся, как о малолетке. Об этом тоже все знали. Отрицательно помахав головой, Антон покинул кухню, надел кроссовки. Димка вышел за ним в прихожую. — Чувак, ты окей? Может, у меня переночуешь? — Позов переживал. — Всё в порядке. Ты же знаешь: мне домой надо.       Дима понимающе покачал головой. — Как тебе, кстати? — улыбнулся он. — Ты, как лёг, начал бубнить что-то себе под нос — я и ушёл. У тебя там были какие-то интеллектуальные беседы с самим собой. — А ты сразу ушёл? — не ответив на вопрос, поинтересовался Шастун. — Ну да.       Антон чувствовал себя сносно, разве что голова была какая-то тяжёлая, но в теле лёгкость. Он понял, что вставило слабовато. Надо было больше всё-таки глотать.       Парни попрощались.       Время было восемь, на улице уже час как стемнело. Ветер мерзко бил в лицо. Пачка Парламента опустела — придётся идти за новой. Он должен успеть домой до того, как отец уйдёт на смену. Ускорив шаг, Антон пошёл в сторону табачки, где не спрашивали документы. Какой-то нерусский продавец всегда с радостью встречал их компанию и продавал что угодно. Они даже разговаривали иногда.       Чем дольше он шёл, тем более шумно становилось. Минутах в двадцати пяти-тридцати ходьбы было метро. Пройдя петляющим путём между многоэтажек, Антон вышел на пешеходную дорогу рядом с проезжей частью. Ломбард, какая-то забегаловка, Пятёрочка, аптека, снова забегаловка. Москву Антон любил. Вечно куда-то спешащие люди вокруг, и он один идёт-бредёт непонятно куда и непонятно зачем. Это успокаивало.       На следующем повороте показалась знакомая вывеска. Вторая буква «А» то гасла, то снова загоралась, отражаясь в мокром асфальте. Из бара рядом орала тупая музыка и кричали пьяные мужики. На углу тёрлись бомжи.       Рядом с табачкой стоял какой-то мужчина в костюме с галстуком и курил.       Антон зашёл в открытую дверь маленького магазина площадью метр на метр. Продавец был другой — не тот, что обычно продавал им сигареты. Тоже нерусский, но лицо у него было какое-то злое. Это насторожило. — Тонкий Парламент с кнопкой, — сразу же выдал Антон, стараясь придать голосу уверенности.       Продавец посмотрел на него недоверчиво, но за пачкой всё-таки полез. Шастун было обрадовался, но рано: — Документы. — Чего? — Документы покажи. Восемнадцать есть? — Есть, — твёрдо ответил Антон. — Документы покажи, — настаивал продавец. — Всегда без документов продавали, чего вдруг? Я не брал с собой, — всё так же уверенно отвечал Антон. — Ну вот занесёшь паспорт — тогда продам, — мужик поставил пачку на место. — Да какого чёрта? Чел, спроси у своего коллеги, он меня знает! — Чел, — выделил продавец, передразнив парня, — он тут больше не работает. Паспорт принесёшь — продам.       Антону стало до жути обидно. Он потоптался на месте и, не найдя больше никаких аргументов, вышел.       За ним стоял тот же мужик в костюме, что недавно курил на улице. — Пачку Бонда и Парламент с кнопкой, пожалуйста…       Антон вышел и поплёлся обратно. Надо бы ребятам сказать, что ещё одна точка накрылась. Поиск табачек, где сиги продают без паспорта, достаточно утомителен. — Парень!       Вот и где теперь сигареты брать? — Эй, парень! Глухой, что ли?       Антон обернулся. Его окликнул тот самый мужик в костюме с галстуком. — Подойди, — он махнул рукой, подзывая к себе.       Антон огляделся, как диковатый, будто его маньяк конфетой поманил. Кто знает, что от него хотят. Когда Шастун подошёл ближе, тот протянул ему пачку Парламента с кнопкой. — Держи.       Толстые. Антон тонкие любил. Но, как говорится, дарёному коню… — Спасибо… — Антон неловко взял пачку и полез в карман джинсов, — сколько я вам должен? — Забей.       Мужчина развернулся и зашёл в тот самый бар, из которого орала музыка, а Антон так и остался стоять со смятыми купюрами в руке. Небывалая щедрость.       Усмехнувшись и убрав деньги в карман, Шастун направился в сторону дома. Будет он часов в девять, как раз когда отец уйдёт на ночную смену.       Людей на улицах становилось всё меньше, особенно во дворах. Фонари, конечно, освещали путь, но под деревьями, балконами, в гуще кустов и за углами была непроглядная тьма. Казалось бы, темнота — друг молодежи. Но Антон боялся темноты и сам не понимал, откуда это взялось и когда появилось. Что-то как будто мёртвое там было, потустороннее. Тянуло свои руки к нему через особенно мрачные тени. Наверное, где-то там, за пределами, только такое и обитает, но Антон отгораживался от этих мыслей. Он не хотел быть там, где темнота, и не хотел верить, что, разорвав реальность, извне потечёт что-то мрачное и до одури страшное. Всё, что вне — должно быть избавлением и радостью, а не мучением. Так он считал. В жизни и так мрака достаточно.       Откуда ноги росли — чёрт его знает. Просто в какой-то момент мальчик начал видеть в темноте то, чего там не было. Всякие образы, глаза, руки, тянущиеся к нему. Какие твари его донимают? Богу одному известно. Антон боялся, что будет таким, как мать. Иногда он думал, что именно из темноты она однажды к нему вернётся. Или то, что от неё осталось. От того, что выжило. Что-то искалеченное, мрачное, с кровавыми ошмётками вместо частей тела и чёрными глазами. С дыркой вместо рта, откуда торчат уродливые зубы, с изуродованной пеленой вместо лица. Выйдет из угла под мерный бой барабанов и пойдёт под собственный визг навстречу. Захочет ли она вернуться в своё искалеченное, увядающее, медленно гниющее тело? Он не знал и не хотел знать. Лучше бы она умерла.       Несколько раз он нюхал на ночь. Включал настольную лампу. Игнорировал её вздохи и редкие крики, не переходящие грань психоза. — Антон… Антоша, сынок.       Антон в такие вечера закрывал дверь на замок. Отец поставил замки на все двери в доме. На всякий случай. — Антоша, родненький…       Обдолбанный, он лежал на кровати и смотрел в потолок под мерное дёргание дверной ручки. Улыбался и радовался жёлтым разводам и потрескавшейся побелке. Хотелось написать кому-нибудь, предложить встретиться, но он не рисковал никого тревожить, да и понимал: оставить мать одну права не имеет.       Хотелось дрочить. Тени снова как-то лениво сгущались по углам, но к нему не приставали: боялись света лампы. Чувство опасности возбуждало. Он знал — его не тронут. Пока лампа на столе горит, он в безопасности. Они будут только смотреть.       Рука потянулась к члену. Он сжал его через пижамные клетчатые штаны, второй рукой задрал растянутую серую футболку. Знал, что выглядит сейчас круто.       Ручка всё дергалась. — Антон, Антоша…       Перед глазами всё тот же потрескавшийся потолок и желтеющий угол от протекающей крыши. Голова его сейчас так же текла, как эта сраная крыша. Сочилось из неё что-то. Не то мозги, не то гной, не то мысли так плавно текли, создавая ощущение течки.       Член реагировал на движения руки, она плавно двигалась вдоль. Антон чувствовал жар во всём теле, чувствовал туман в голове. Хотел чьи-нибудь руки на себе вместо своих. Не важно, чьи. Пусть их даже будет несколько. Он пытался представить кого-нибудь, но на ум ничего не шло — это раздражало. Каждый человек ну совсем не то. Что-то особенное нужно было. Что-то, чего он ещё не знал.       Антон выгибался, как кот, чувствуя, как кожа плавно очерчивает рёбра. Он хотел театра для своих монстров, сидящих по углам. Тьма обтекала их, наполняла, будто ещё немного — и они лопнут, не выдержав. Тьма смотрела на Антона.       Кое-как он снял с себя футболку. Опасность, незащищённость. Тяжело дышал, сжимал головку, вздыхая и дёргаясь. Пусть тьма поглотит его. Возьмёт его целиком и полностью, проникнет в него. Свободная рука потянулась к настольной лампе.       Может, когда-нибудь он даст свободу этим монстрам. Шастун знал: их там много, все они ждут его, хотят его.       Палец нащупал выключатель — вот оно.       Щелчок… И тьма.       Антон успел к уходу отца. — Я покормил её. Тебе нужно помыть и уложить, договорились?       Они стояли в прихожей. Мать сидела на кухне, на табуретке, и смотрела на сына, повернув голову вбок. Этот взгляд всё ещё пугал. Он пустой, но в то же время осмысленный.       Антон кивнул на вопрос отца. — Давай, сын, скоро буду. Утром увидимся. Ужин в холодильнике, — тяжёлой рукой отец похлопал сына по плечу.       Антон снова закивал, как автомобильный болванчик. Хорошо, что в прихожей был тусклый свет, — его необъятных размеров зрачки сказали бы отцу всё. Хотя, возможно, он бы и не заметил. Шастун-старший до сих пор не знал, что его сын курит. Или просто не придавал этому значения. Может, ему было всё равно. Антон сжал в руке халявную пачку Парламента в кармане толстовки.       Отец ушёл, и парень закрыл за ним дверь. Снова посмотрел на мать, теперь прожигающую взглядом что-то впереди неё. Снял кроссовки.       Лучше было бы сперва поесть, а уж потом вести маму в ванную. Но она сидела на кухне, ничего не говоря, и этим очень напрягала. Не прогонять же её. Кусок в горло не лез, хотя отец отварил макароны и пожарил котлеты, которые купил по акции этим утром.       Мальчик подошёл к матери и положил ей руки на плечи. — Мам? — она не ответила и даже не обратила на него внимания. — Мам, пойдём, пора в ванную.       Женщина смиренно встала и под руководством сына, который всё ещё придерживал её за плечи, пошла в ванную. Она была такой маленькой и хрупкой, по сравнению с Антоном. Казалось бы, ничего не стоит переломить её пополам. Вот болезнь и переломила. Не пощадила. Совсем.       Раздевалась она сама, сын лишь помогал и сворачивал вещи. Её худое морщинистое тело, согнувшееся, словно она не может держать спину прямо, аккуратно ступило на чугунную поверхность, как в замедленной съёмке.       Антон включил тёплую воду. — Так нормально? Не горячо?       Она кивнула.       Шастун, ещё чувствуя некоторую прострацию, не совсем чётко сознавал реальность. Это не было большой проблемой — такие процедуры, как что-то обыденное, вроде сбора рюкзака или похода в душ. Одеть, покормить, помыть, дать таблетки, уложить.       Антон водил мочалкой по серой коже. С грустью и отвращением оглядывал её тело. Обвисшая грудь, морщинистые руки, возрастной живот. Волосы с проседью и глупое выражение лица. Ничего тёплого он к ней не испытывал. Разве что иногда чувствовал проблески былой привязанности и любви… Где-то под гнилым налётом жалости и ненависти.       На вечерние процедуры ушло около получаса. Мать он уложил и дал таблетки. — Оставишь дверь открытой? — Антон обернулся у выхода из комнаты. — Пожалуйста.       Она смотрела так тепло и так осмысленно. Та, прежняя мама, которую он видел последний раз в десять лет. Иногда у неё случались ремиссии и она несколько минут или часов — как повезёт — вела мало-мальски осмысленные разговоры.       Антон грустно улыбнулся, поджав губы. — Хорошо, мам.