Под кожей наших панелек

      Так всегда и бывает. Какой-то особенный момент проходит и уносит с собой трагедию. Она остаётся памятью, лёгким ветерком — иногда с привкусом горечи, а иногда, чуть позже, понимаешь — да какая же это горечь? Горечь здесь и сейчас. Горечь — безразличие. Тоска — серость. Настоящее небытие. Осознание редко бывает сладким, а возвращения никто не любит. Оно означает неудавшуюся попытку, бессилие под гнётом реальности, но самое ужасное — взросление.       Зеркало они так и не поменяли. Всё та же трещина разбивала лицо на осколки каждое утро, только слоёв скотча становилось всё больше, а трещина всё дальше пробивала себе дорогу вперёд. Отражение каждый день вполне себе живое, дышащее, только вялое, ещё более тощее и не выспавшееся, с красными глазами — всё от той же травки. Кто-то назвал бы это неуважением, но неуважением было бы плюнуть на могилу матери, а не выкурить один косячок с коллегой в конце тяжёлого дня.       В квартире стояла тишина. У кого-то из соседей гудел кран, и только он разбивал её. Даже часы нигде не тикали, и сквозняк не завывал, просачиваясь сквозь щели старых окон.       На ближнем горизонте замаячила зима. Антон вернулся домой с новыми тёплыми ботинками — синоптики прогнозировали страшные морозы. Поставил коробку в прихожей, глянул на часы — отец, наверное, спит ещё. Суббота, всё-таки. Антону бы тоже вздремнуть после смены, но спать некогда.       Первым делом — небольшой завтрак в духе двух мужчин, по воле случая живущих совместно. Кулинарными изысками Антон себя и отца баловать не умел, но обжарить картошку и сварить пару сосисок всё-таки мог. Эта мелочь казалась ему неплохим способом показать свою заботу. Нужна ли отцу эта забота теперь? Наверное, нужна, ведь он не протестовал. Хотя и не говорил ничего особенно. Отрешённо, но ел завтраки или вечерами открывал холодильник, видел купленную Антоном бутылку пива, смотрел секунд пять, наконец брал её и уходил к себе в комнату, которая теперь принадлежала ему одному. Делал что-то в ответ, в конце концов. Даже сигареты иногда покупал. Не всегда это был тонкий Парламент с кнопкой, но Антон всё равно курил, даже если это был вонючий красный Мальборо. В последнее время стало всё равно, что курить.       После смерти матери они почти перестали разговаривать. Не потому, что таили обиду или ненавидели друг друга, и не потому, что отец сказал все те страшные вещи прошлой зимой всерьёз. Причин разговаривать просто не было, а в своём тоскливом сосуществовании они, казалось, достигли абсолютной гармонии. Было в этом что-то тёплое. Огонёк от спички, не более. Отец стал молчаливее, тусклее, но спокойнее. Сползла эта бесконечная измотанность с его лица — осталась только мрачная тень самой жизни.       Антон жалел о многих вещах и мыслях из своего недавнего прошлого, но вот смерть матери, о которой он так мечтал, действительно сделала всё лучше. Он не страдал этим грязным альтруизмом современности, — в его душе была тотальная и беспросветная дрянь, и он этого не скрывал. Пожимал плечами, а на косые взгляды отвечал равнодушием в голосе и взгляде. Даже не притворялся — ему действительно было всё равно. Наркотики отрубили у него кусок «нормальной» социальной жизни, а, соответственно, и понимание, как там всё это работает. Да и надо ли оно? Как будто бы иногда надо. Не взрослое «надо», а искренняя человеческая нужда. Он думал, что придавал самого себя в эти моменты, подставлял свою великую мысль, но всякая великая мысль, не нашедшая своего выхода, рано или поздно начинает постепенно гаснуть, а потом и совсем пропадает. Бесследно. За спиной кто-то засопел как пёс. — Пахнет вкусно, — отец — седой, взъерошенный, — не подарив сыну ни взгляда, налил себе кружку воды и выпил залпом. Сел за стол. — Я тебя разбудил? — Антон небрежно — как он это дела всегда — поставил две тарелки и вывалил картошку с сосисками на них. Поджарки соскрёб только себе. — Не ты. Запах. Шастун вырубился в беспамятстве, даже не сумев позавтракав собственную стряпню. Так устал, что, отодвинув тарелку, коротко кинул отцу «потом» и отправился к себе. Сон был поверхностный, бредовый, — то и дело приходилось смотреть на свои руки и пытаться понять: спит он или нет. Просыпаешься, и реальность рябит, шатается, где-то чернеет или шумит цветным шумом; свет вдруг становится похож на битое стекло; окно в комнате исчезает, и даже тогда Антон не уверен, сон ли это, потому что всё настолько спутанное, настолько безумное, что и не разберёшь. Время шло, и чувствовать разницу между сном и явью становилось всё сложнее. Монстры больше не пугали его, не гнались за ним ни в темноте, ни во снах — они просто были рядом, сидели тихо, гладили по голове — по-отечески ласково, по-влюблённому нежно. Их мощь поумеркла, но не тем, что начала во мраке ночи сходить на нет, а скорее рассредоточилась в сутках, каждую секунду напоминая себе. Антон рассказывал обо всём этом наркологу и психиатру, а те кивали болванчиками и продолжали выписывать таблетки. Толку почти ноль, но таблетки Антон глотать очень любил — по старой памяти.       Сутки выдались сложными, а следующие двенадцать часов станут апофеозом мучения человеческого организма: с одной смены на следующую с перерывом в несколько часов. Деградации психоактивами он предпочёл деградацию физическим истощением. К тому же от этого была польза, деньги, уважение со стороны знакомых и безразличие со стороны уголовного кодекса. Кому в конце концов какое дело, что ты попадёшь в психушку от усталости? Даже кости не перемыть.       Но самое тяжёлое, — то, что ждало его почти под ночь — встреча с Позовым в конце смены. Почти год прошёл… Вряд ли он изменился с тех пор, как они последний раз виделись. Это было в конце лета, когда Димка так и не смог поступить в медицинский, а его семья, решив, что смена обстановки поможет им всем оправиться от бесконечных трагедий, переехали в самый серый город страны. Они списывались изредка, но, как и всё остальное, их общение стало сырым, бесцветным, слова хлюпали как в болоте, и после пары фраз от диалога веяло тоской. Антону по большей части стало всё равно, как живёт Дима. Наверное, отвыкать от старых друзей это то же, что от вредных привычек отвыкать. Сначала ступор невероятный, потом тяжело, позже — легче, а проходит время, и вот — посмотришь на сигарету, и даже сердце не ёкнет от мысли засунуть её в рот. Так же и с Димкой произошло. Аня говорила, что по этому поводу нужно обязательно поговорить с психиатром, но Антон считал, что в этом нет необходимости.       Теперь казалось, что во всём мире только одно единственное место осталось, где собираются хоть и относительно, но родные души. Это место стало его домом. Он тут работал, иногда ночевал, встречался с немногочисленными знакомыми.       Бар так и остался тем самым местом, с той самой компанией, стать частью которой он так мечтал прошлой зимой. Мечту он потрогал руками. Однако теперь она — пыль.       Литературные вечера стали до крайности редки, скучны, однообразны, да и в целом, мало уже чем напоминали литературные вечера. Антон посетил их пару раз по доброй памяти одного единственного вечера — в надежде, что там он найдёт хоть кусок того необузданного трепета, тех ощущений, что от него оторвались и канули в бездну, но, через время понял, что это бессмысленно. Забросил. Оставлял время в своём расписании только на совместные попойки, которые хоть и не так как раньше, но продолжали его веселить. Игнат, Оля, Паша, иногда Аня. Прохор приходить перестал — как он говорил, — здоровье уже не позволяло столько пить, а по-другому он не умел. Никто ему не верил, конечно же.       Магия ушла. Философские разговоры куда-то пропали, уступив место обсуждению цен на машины, процентов по ипотеке и вопросов этики: сказать ли коллеге, что у её отличная задница? Пашу этот вопрос очень волновал. Ольга смотрела на него с грустью в глазах.       Игнат в конце концов поступил в университет и нашёл себе девушку. Почти что лысая, с розовым ёжиком (и не только на голове, как утверждал сам Игнат), страшненькая до крайности, но тот, кажется, её любил. Её звали Аниша. Она была тихой, всегда расслабленной, будто под травкой, и постоянно лезла лобызаться. В эти моменты Игнат терял способность вести осмысленный разговор, и у него вставал член. Он пытался это скрывать, но все всё видели. Никто ничего не говорил. Он стал походить на самого обычного паренька своего возраста, и теперь Антон запросто видел в нём ровню.       Аня захаживала редко и выглядела счастливой — как и всегда. Ничего в ней особенно не изменилось — она осталась, возможно, единственным светлым образом прошлой жизни. Создавалось ощущение, что только она и была свидетельницей трагедии, развернувшейся в небольшом кругу детей год назад. Мир вокруг продолжал вертеться, люди продолжали вливать в себя алкоголь, а Аня, прохохотавшись после несмешной шутки Паши, ловила взгляд Антона и легко улыбалась, поджимая губы. Аня была искренне рада за Антона, но скрыть своих грустных глаз она не могла. Антон улыбался в ответ и хлебал свою нулёвку стаута. Пить он по-прежнему не любил.       А сейчас Шастун, умотавшись в край, обессиленно развалился за столиком в углу в одиночестве. Уставился во входную прозрачную дверь мёртвыми глазами. Где всякие вопросы его сознания? Почему там пусто? Психиатр называл это «клинической депрессией на фоне пережитых трагических событий и последствиями употребления психотропных веществ». Много-много умных слов. Антон повторял их как стишок и веселился. Уж очень складно они звучали.       Он думал обо всём этом, перемалывал в черепушке мысли просто от нечего делать, потому что уже пятнадцать минут как ожидал Позова. Огляделся по сторонам, оглядел бар. Любопытно, как одни и те же места выглядят по-разному. Три параллельные вселенные, три состояния, три мира: первый день, дни судьбоносные и день сегодняшний. Три разных места, а по факту одно, в котором от первых двух теперь не осталось ничего, кроме воспоминаний. Первые два мира исчезли, умерли вместе с канувшим в никуда временем, оставив только здесь и сейчас. Но, не смотря на всё это, день сегодняшний казался ему странно особенным, хотя ничего особенного-то не предвиделось.       Дима ввалился в бар очень чужеродно. Теперь большой, грузный, внешнего от его прошлого в нём осталась лень и беззаботность в лице. В целом он как будто бы и остался собой, и в голове у Антона даже появлялась картинка этих минувших дней, но как-то отрывисто, кусками разрозненных воспоминаний, в которых из общего у них был только один на всех затуманенный разум.       Дима, когда увидел Антона, заулыбался, потом огляделся по сторонам, будто искал ещё кого-то. — Рад тебя видеть, бро, — искренне и честно произнёс он и обнял поднявшегося Антона слишком уж крепко, как обнимаются в более горестных обстоятельствах. — А ты тут…? — Работаю, — поспешил объяснить Антон. Оба сели за столик. Антон попросил одну из девочек-официанток два пива, оба алкогольных. — Работаешь, значит… — Позов всё ещё не мог отдышаться. Он сидя пытался вытащить руки из рукавов своего пальто, которое было ему мало и совсем не шло. Пыхтел, вертелся, и, когда официантка принесла им пиво, случайно ударил её локтём в бедро. — Простите, пожалуйста!       Девушка тихонько произнесла что-то вроде «ничего страшного», поставила пиво и поспешила удалиться. Она молодец. Новенькая. Антон лично учил её, потому что сам за короткий срок успел сделать большие успехи на поприще обслуживания. Возможно, умение обслуживать — его духовное призвание. Давненько ему не приходилось этого делать.       Дима, сделав глоток пива, принялся нести какую-то чепуху про Питер, про новых друзей, совсем неинтересные новости; заканчивал каждую свою фразу глупым смешком и постоянно оглядывался. Слишком театрально и показушно, чтобы это было случайным или незаметным. Шастуну захотелось уйти. Не прошло и пяти минут, а его эта встреча уже утомила. Позов стал слишком грузным как снаружи, так и внутри и теперь походил на жирдяя-Виталика; его былая юношеская хваткость куда-то делась, и это стало заметно уже сейчас. Он всегда был трусом, но если раньше это было одной из черт характера, то сейчас трусость стала бы его описательной характеристикой от и до. Было ли это последствием его попыток «отойти» от смерти Серого в первые месяцы, когда он каждый день курил траву, или это культурная столица с ним такое сотворила — сказать было трудно, но он явно отупел как умом, так и эмоционально. Антон точно помнил, что уезжал Дима совершенно другим человеком, но тогда Шастун и сам едва соображал, что к чему, поэтому не вполне точно мог сказать, насколько тот был «другим». Он не хотел думать, что куда-то двинулся, оставив лучшего друга позади. Хотя они оба сделали шаг от той точки, где находились, но раньше этим шагом могло быть направление либо вперёд, либо назад, а сейчас — в любую из сторон света и ничто из этого не будет тем самым «вперёд» или «назад». Шаг куда-то. В никуда. — Не вернулся?       Антон задумался, а Дима воспринял это как удачный момент, чтобы наконец спросить прямо то, что его так интересовало. — Нет, — получилось как-то даже слишком спокойно.       Антон вдруг не кстати вспомнил их разговор с Димой на балконе. На удивление, по Серёге он не скучал. Даже почти не думал о нём. Нет его и нет. Но он отчётливо помнил, как плакал тогда. Тогда было очень больно, и хуй его разберёт, от чего больнее ему было. — Маринка как? — Антон больше не общался со школьными друзьями. Даже не видел их с последнего дня их общей встречи. Вроде как разъехались все — кто куда, но большинство просто съехали с родительского дома. — Нормально, — пожал плечами Позов. Он так сильно растолстел за год, что его огромные щёки почти доставали до плеч. — Замуж собирается.       Антон дёрнул бровями. Недолго она горевала. — Светка? — Вроде переехала куда-то, — сморщился Дима, — Хуй её знает.       Ну, хуй, значит, хуй.       Они пили пиво, а Дима один жевал заказанную Антоном картошку фри молча. Стояла неловкая пауза, в которую оба пытались делать вид, что так и надо. Тем для разговоров не было, а с вопросом «А что ещё новенького у тебя?» расквитались ещё в самом начале разговора. — Знаешь, я иногда скучаю по этому всему.       Антон снова успел улететь в свои мысли. — А? — не понял он. — По той жизни. Даже года не прошло, а как будто несколько лет, да? — Есть такое, — Антон сделал глоток пива.       Он не знал сейчас, хотел ли вернуться. Было бы глупо хотеть снова испытывать все те вещи, но, кажется, всякая личность — даже самая светлая, — имеет страсть к разрушению себя и всего вокруг. Может, будь у него машина времени, он бы и вернулся. И переживал бы пару месяцев событий снова и снова. Без финала только, пожалуй. — Но я рад, что ты не сторчался. Ты молодец, Тох.       Тоха молодец, но Дима тоже молодец — по его рассказам, сидел в большой питерской квартире, жевал чипсы с сухариками, спал до обеда и играл в компьютерные игры. Прожигал волшебное время, «искал себя» и ждал новых вступительных. — Я тоже рад, Дим. — И пидором не стал, — добавил тот.       Об обиде речи не шло. Какая, к чёрту, обида? Сейчас это не важно, однако как на зло от не тонкого намёка кольнуло в груди против воли, а потом появилось то самое мерзкое, горькое журчание, глубоко разлившееся между горлом и солнечным сплетением, которое обычно предвещает стеклянные глаза и томно скатывающуюся слезу.       «Чем бы это всё закончилось?» подумал Антон и запил чувство сразу несколькими глотками пива — настолько сегодняшняя трезвость была для него мерзкой на вкус.       Они не просидели и двух часов, за которые каждый успел выпить две по 0,5. Отшлифовали рюмашкой травяной настойки. — Чтоб согреться, — объяснил Дима. — Травяные — они ж полезные! Антон расплатился сам, заметив, как у Позова дёрнулся глаз при виде чека.       Когда вышли из бара, решили вместе покурить — вспомнить былое, так сказать. Зашли в ту самую табачку около бара. Шастун поздоровался с продавцом, которого регулярно видел каждые несколько дней, попросил две пачки: тонкий Парламент с кнопкой и красный вонючий Мальборо. Документы у них никто не спросил.       Когда закурили, Антона неожиданно повело. — Бро, да ты совсем слабенький стал, — захохотал Позов, и Антону стало вдруг неожиданно хорошо. Может, алкоголь в голову ударил в конце концов, а может это последствия того, что делать категорически нельзя: мешать его с выписанными психиатром таблетками.       «Прямо как раньше» подумал он. Вспомнил вдруг о своей невероятной живучести. «Наверное, Бог, если он есть, любит меня». — Да я поесть сегодня забыл…       Антон глупо засмеялся, пошатнулся. Дима, подхватив его под локоть, произнёс: — Пошли, провожу тебя, что ли.       Они шли по холодным дворам, вжимали головы в плечи, пряча затылки от ледяного сквозняка, гуляющего меж бетонных коробок. Шли медленно, зигзагами. — Поз, тебе бы схуднуть, — ляпнул Шастун. Голова лёгкая, ноги заплетаются. — Да знаю я, — рявкнул Дима беззлобно. — Вот в универ-то пойду… — он рыгнул и оглядел Шастуна. — А тебе бы поднабрать. Выглядишь как труп ходячий. Когда нюхал — и то живее был! — Пх-х-х-х, — выдавил из себя Антон снова — некое подобие смеха. Отвёл ногу как-то чуть дальше положенного и чуть не завалился, но Дима его поймал. — Да, ещё минус семь кило за этот год. Скоро растворюсь, блин, нахрен!!!       Оба загоготали.       Чем дальше они заходили в дворы, тем темнее становилось. Они выкурили по пути ещё несколько сигарет, каждый раз останавливаясь. После пятой по счёту Антона затошнило. Решил — надо бы заканчивать этот вечер в конце концов — сколько уже можно? — Дим, я, это… — он попытался кинуть бычок в мусорку, но промахнулся, — пойду… — никакущие глаза едва сумели сфокусироваться на лице сегодняшнего собутыльника. — Дойдёшь сам? — Дима соображал чуть лучше, но его отупевший мозг нивелировал этот факт, поэтому, в целом, они были в одинаковом состоянии. — Угу, — кивнул Шастун, медленно развернулся и, получив ободряющее похлопывание по плечу, поплёлся прочь.       Дима стоял и смотрел на удаляющийся во тьме безглазых дворов силуэт. Фонари не горели, — только один из них, стоящий на углу, изредка подмигивал как эпилептик, прощаясь с жизнью, хватаясь за неё как за корешок сухого дерева над обрывом. Он мигал быстро, но иногда чуть медленнее, позволяя выцепить взглядом всё уменьшающуюся фигуру Антона среди старых гигантских уродок-панелек. Они казались такими большими, всеобъемлющими, пожирающими всё кругом, но в особенности — то живое, что само шло к ним в их подъезды-пасти, ступало по острым позеленевшим ступенькам-зубам и тонуло в их квартирах-желудках. Да, Антон мерк на их фоне, и даже не смотря на то, что лица его видно не было, чувствовалась в его сгорбленной осанке и неуверенной пьяной походке какая-то смиренность, покорность той бесконечной, нереальной силе, которая все эти годы высасывала его из него же самого. Он шёл прямиком в темноту безо всякого страха, как завороженный чем-то, загипнотизированный, или как зомби, и Дима, наверное, даже мог бы представить, как он плачет сейчас — совсем неслышно с не выражающим ничего взглядом. Сдавшись. Но это не в духе Антона, нет. И пусть он устал от тяжести того мира, что, играючи облокотился на его плечи, придавливая к земле и пытаясь утянуть его в своё нутро; и от бесконечной борьбы с тем миром, что ему совсем чужд, как чуждо было бы роду человеческому оказаться в другой галактике.       Ногами он еле шаркал по земле, почти стоял на месте, но каким-то образом силуэт быстрее, чем должен, исчезал в чëрном обволакивающем тумане. Его всё ещё едва-едва выцеплял свет наконец опомнившегося фонаря-глаза, который чудом смог вернуться к этой жизни. Сначала огромная позади, потом совсем крохотная, и теперь вновь набирающая силу тень Антона перед ним всё росла. Сантиметр за сантиметром с каждым шагом она увеличивалась, становилась всё длиннее и длиннее, а потом, как от второго источника света, появилась вторая и тоже начала расти, — только в другую сторону. Затем третья, четвёртая, пятая… Тени постепенно облепляли его, образовывая некое подобие лучей, расходящихся от него во все стороны, похожие на лепестки черного цветка, распускающиеся один за одним вокруг такой же чëрной серединки.       Дима проморгался и оглядел двор, не понимая, откуда эти тени, ведь источник света был только один. В конце концов, когда фотоны света уже с трудом дотягивались до склонившейся в бессилии почти к земле спине, тëмные бесформенные и кривые силуэты вылезли из своих теней и поплыли вперёд, сопровождая Антона как давние друзья. Дима подумал, что он, всё-таки, перепил этим вечером и пора бы ему уже идти восвояси.       Это был последний вечер, когда он видел Антона.