Под кожей наших панелек

      Это утро Антон мог бы назвать самым страшным, самым тошнотворным из всех, которые ему удалось встречать за свою недолгую жизнь. Его мерзость заключалась не в физическом дискомфорте (бывало и похуже) и не в психологическом упадке, а в том, что в это утро он был в абсолютно здравом уме.       Наркотическая дымка, которая плотно застилала его сознание, испарилась и забрала с собой кайф, и при этом оставила все самые отвратительные ощущения, боль от которых она до этого самоотверженно — но на самом же деле притворно — поглощала. Четыре стены, окружавшие Антона, плыли чертовски правдоподобно, что иной раз казалось: вот-вот дом упадёт; а яркие и неимоверно детальные воспоминания минувших суток теперь не были неясным эхом или дуновением ветра от далёкого урагана; они были тут, и Антон существовал в их эпицентре. Он осознал себя этим ураганом, крушащим всё вокруг, и уже не могущим остановиться. Ураган-то себя вряд ли сознаёт, когда рассыпает по воздуху очередную кровлю или поднимает в воздух чью-то корову, а вот семнадцатилетний мальчишка — вполне себе.       Попытавшись подняться на руках и сесть, Шастун одними усилиями воли не стонал, потому что болело всё: от кончиков пальцев до макушки. Болело даже лицо — сильно щипало и тянуло, представляя из себя открытую рваную рану. Антон аккуратно кончиками пальцев дотронулся до него и ощутил множество подсохших, местами ещё влажных ссадин. Сами пальцы, кстати, тоже были ободраны, и ладони тоже. Их знатно потряхивало, а сжать в кулак было и вовсе невозможно, но не от боли, а от отсутствия силы в них.       Антон прислушался к обстановке в доме: полная тишина. Нутром он чувствовал присутствие кого-то лишнего в этом доме… а отец скорее всего взял отпуск за свой счет. Оглядев комнату, Шастун попытался обнаружить мобильник. На тумбе его не было, в кровати, посреди складок одеяла, кажется, тоже; в рюкзак он его не кладёт. На полу валялось несколько грязных шмоток, — в том числе джинсы. Телефон, скорее всего, в кармане. Но до джинсов ещё добраться надо, потому что, как на зло, валялись они у противоположной от кровати стены.       Встать Антон не решался.       Угол обзора сузился до считанных сантиметров, если брать прямой угол, перпендикулярный положению глаз. Антон смотрел на джинсы и видел только джинсы, а вот тумбу у кровати справа и шкаф слева уже не видел, а когда поворачивался к окну, — неяркий утренний свет из которого всё равно больно слепил глаза — то видел только его и тумбу, но уже не мог увидеть джинсов. Когда он опустил взгляд на свои руки, то видел только синие с красными прожилками ладони, такие же синие костлявые ступни, ободранные коленки с кучей синяков на них; часть кровати и пыльного пола.       Пытаясь сильно не сотрясать сознание, Антон плавно согнулся вправо ближе к кровати, как будто собрался лечь набок, перекрутился и лёг на неё животом. Держась левой рукой за тумбу, а правой за кровать, он опустился одной коленкой на пол, затем другой. Вся нижняя часть его тела оказалась внизу, на полу. Теперь он ближе к своим джинсам, а состояние хуже не стало, а если и стало — то несильно. Идея показалась неплохой, так что Антон продолжил опускаться. Поставил сначала одну руку на пол, тут же сморщился, почувствовав что-то острое, впившееся в его ладони. Руку переставил, а взглядом старался не отрываться от уголка одеяла. Этот уголок, на котором он сфокусировался, помогал сохранять сознание некружащимся. Вторая рука легла рядом с первой. Теперь он стоял на четвереньках, а голова лежала на кровати. Антон выдохнул, улёгся щекой на тёплую простынь. Сейчас в его узкий угол обзора попала подушка — вся в кровавых разводах. Немного передохнув и собравшись с духом, Антон, нехотя оторвав голову от подушки и неуклюже развернувшись, пополз к джинсам, стараясь медленно и тихо переступать коленями по грязному полу. Когда до джинсов можно было дотянуться, он наконец-то сел на задницу, пошерудил рукой по ткани — и оказался прав. Телефон действительно был в кармане и даже не разбитый или разряженный… в глаза ударил яркий свет. Время — пятничное утро, десять часов. Под огромным, на пол экрана циферблатом числились звонки, смс и уведомления, и каждое с двухзначной цифрой в скобках рядом. Антон зажмурился, проморгался. Затошнило. Сердце нехорошо заухало. От страха ли или от возможности откинуться, но гнилая мысль закралась в голову. Заползла через ухо, защекотала мозги, захихикала.       Сколько вчера было свидетелей? Двое? Трое? Десять? Или больше? Грёбаная дура. Вот и нужно было ей подойти? Большинство проблем всегда у тех, кто не может пройти мимо и суёт нос не в свои дела. Антон прислонился боком к стене, сглотнул со звуком глубокого страдания. Он знал, что Света получила по заслугам. Сама нарвалась. Не хотела она помочь или ещё чего — просто надоесть, выжрать мозги. Вот и пусть теперь думает.       Антон провёл пальцем вверх по экрану и по нему тут же пробежала длиннющая простыня из пропущенных вызовов.       Сообщений и того больше оказалось.       Антон пролистал всю эту простыню до конца, открыл последний диалог с Серым, закончившийся, как оказалось, этой ночью. Он даже не помнил, как ответил на сообщение. За подкопом идёшь?

Не

      Стало страшно читать остальные сообщения. До чего всё может дойти? Странно, что отец его всё ещё не разбудил, потому что, если бы у него были большие проблемы, в первую очередь оповестили бы отца.       Антон был уверен: Света всё расскажет. Она теперь всё сделает, чтобы испоганить ему жизнь.       Шастуна так сильно увлекли эти мысли, что он дёрнулся и подкинул телефон, когда тот завибрировал в руке. Звонил Дима. — Да? — Антон своего голоса не узнал. Сиплый, как у насквозь пропитого. — Мать твою, Шаст, какого хуя, Шаст?! — заорал Дима в трубку. Голос истеричный, дрожащий. Он, кажется, плакал, как в тот день, когда она бежали от барыги, который грозился их убить. — Где ты, Шаст?! — Не ори… — Шастун отнял трубку от уха. — Чего? — Шаст, да где ты, мать твою, — не слушал Дима и продолжал орать, — ты живой?! — Нет, из могилы с тобой говорю, — нашлись вдруг силы пошутить. — Дома я. Чего случилось?       Дима выдохнул со стоном облегчения. Истерил, как девчонка. Антон не мог понять, что это за реакция такая и что конкретно его смущало в этой реакции. Чего там Света наплела?       Оба молчали секунд пять. Всё это время Шастун слушал что-то вроде всхлипов, а потом Дима произнёс: — Антон, Серого убили! Сознание почти что прояснилось.

***

С чем можно сравнить рваный край белой бумаги? С облаком? Нет… С обрывом. С царапиной от когтей кошки, оторванной лапой у мишки, с сознанием, то приходящим, то уходящим, в котором остаётся край туалетного ободка, мягкость пледа, вкус чьего-то члена; он похож на купание в шторме, когда волны глотают тебя одна за одной и стоит вздохнуть, вынырнуть на мгновение — кажется, что тебя уносит далеко-далеко… Рваный край белой бумаги можно сравнить с жизнью под наркотическим дымом, но, если честно, рваный край белой бумаги больше похож на саму жизнь.       Антон подтёрся. Боль в животе была такая, будто его режут.       До ванной — как и до туалета — тоже пришлось ползти на четвереньках. Он полз через коридор как младенец, как тот трёхлетний карапуз Антон, который ещё не знал, что такое сигареты, алкоголь и наркотики; Антон, у которого была мама; тот, у которого мир был полон красок и самое главное — мир этот был один единственный — вроде как реальный, без теней, донимающих его каждую ночь.       Путь был долгим, казалось, часы, хотя до ванной — рукой подать. Сердце билось как бешенное, вот-вот — и перегорит. В глазах снова всё такое резкое, больное, но если раньше этот эффект давало что-то наружное химическое, то сейчас все эти вещи с ним творил его собственный мозг. Мальчик Антон, спрятанный в глубинах его головы повторял слова Димы: «Серого убили». «Серого убили». «Серого убили». — Серого убили… Серого убили…. — Шептал Антон еле слышно, бухая по полу руками и коленками, уже особенно не заботясь о тишине. Он помогал самому себе услышать, осознать эту фразу, понять её смысл… не понимал. Что-то в этой фразе было инородное всему вокруг, что-то не стыковалось, все события были разрозненными, как рваный край белой бумаги… как куча разных вещей из разных игр. Тут свалена и «Монополия» и игральные карты, и «Уно», и «Манчкин», и домино, и шестигранные кости. Полнейший хаос, неразбериха, бред…       Антон почувствовал спазм в шее. Такой странный, будто кто-то невидимый управлял его мышцами. Он испытал это только один раз, когда они с друзьями ещё будучи совсем детьми, надевали вешалки себе на головы и хохотали оттого, как голова их поворачивается без их ведома.       Антон пытался вернуть голову на место, но та всё кренилась в сторону. Рядом был кто-то. Полз рядом с ним. Какая-то тень, которая в ухо дышала, но почему-то в поле зрения не попадала. Она кривила свою уродливую рожу, смеялась над ним. Антон не мог её увидеть, но знал, что это она заставляет его.       Дверь в родительскую комнату скрипнула. Вышел отец — на звук, наверное. Наваждение ушло, и Антон обернулся через плечо. В голове не оказалось ни чувств, ни мыслей, ни даже стыда, который стоило бы ощутить. Сколько бы там ни было отвращения в отцовских глазах — это всё уже не важно. Наваждение ушло, так что Антон просто заполз в ванную и прикрыл за собой дверь, чуть не прищемив пятку.       Он сел на холодный кафель и спазм в шее вернулся. — Я не хочу смотреть… — хныкнул он тихо. — А придётся, — ответил ему кто-то.

***

      Школьные коридоры сегодня стали местом для бала испуганных уродов. Все ходили, опустив взгляды в пол, прятали шеи в плечи и шаркали по рваному линолеуму, еле переставляя ноги, отчего на нём оставались чёрные полосы. Кто-то тихо плакал. Но всё-таки не смотря на всеобщий траур, у детей находились силы поднять взгляд на серое тощее пятно, плывущее мимо них. На удивление — безразлично.       Изменения в воздухе пахли сыростью, страхом и паникой. К ним прилипала свежая скорбь, добавляя привкус горечи на языке. Свеженькая марка на вкус такая же. — Если у кого-то есть какая-то информация…       Их классная говорила дрожащим голосом, и Антон знал, что ей было не всё равно. Он вдруг рассмотрел в людях вокруг себя что-то живое, человечное... Даже в дуре-Светке. Та, кстати, молчала в тряпочку и взгляда не подняла, когда они в коридоре столкнулись. Вот и вся катастрофа, вот и её окончание — как несостоявшийся оргазм или чиркнувшая, но не зажегшая сигарету зажигалка.       Мужчина в форме стоял рядом с их классной, скрестив на паху руки. В одной из них он держал папку. Оглядывал всех очень пристально, вертел головой медленно из стороны в сторону как филин. — Вы можете сообщить сегодня же…       Бессознательность балансировала на грани. Антон возвращался в этот мир. Почти, ещё немного… — Просто подойдите ко мне или сразу в кабинет директора… Любая информация может быть полезна…       Антон повернул голову. На Диме лица не было. — Ребят, я всё прекрасно понимаю и соболезную вашей утрате, — почти что понимающе произнёс сотрудник полиции, — но некоторых из вас нам придётся допросить.       Антон глянул в окно. Там всё вообще было рваное. Рваное и до тошноты прозаичное.

***

             Вещи случаются. По чьей-то вине или по стечению обстоятельств. Госпожа случайность часто оказывается великой и всемогущей. Когда она даёт пинка, происходят изменения в сознании, просветления, взросление, переосмысление, и вот тот самый волшебный момент, в который можно спросить у самого себя «Да что же такое было в моей голове?». — Маринка меня теперь ненавидит, да? — Антон глубоко-глубоко затянулся. — А ты сам-то себя разве не ненавидишь?       Дима сказал это скорее с разочарованием и горечью, чем с открытой ненавистью. Но всё же та проскользнула в его интонации. Антон не злился и не винил его. Хотел, конечно, но не имел права. — Он мог просто не пойти туда. Его никто не заставлял… — Тох, хватит, — Дима сощурился как от горечи дыма в горле, но, наверное, это было совсем другое. — Ты правда сейчас будешь всю эту херню нести?       Антон отвернулся влево, к панелькам. Туда, где меж серых бетонных спин и фасадов виднеется злосчастный овраг, в котором Серого нашли зарезанным. Вокруг его тела обнаружили парочку шприцов. Виновников нашли быстро — тот барыга и его дружок — такой же наркоман. Оба, сами не сильно старше школьников, с трясущимися от ломки руками и бешенными глазами, плакали на допросе, умоляли не сажать их в тюрьму, ведь они не ведали, что творили — они были под кайфом. Сами наркоманы чуть не с детства и с родителями-алкашами, они продали килограммы дряни школьникам и обчистили (отвратительно неумело) парочку квартир, как оказалось. Но только одно полноценное убийство провело черту в их жизнях на «до» и «после», закрыв путь даже к принудительному лечению. Со всеми отягощающими обстоятельствами обоим дали пожизненное. — Ты тоже виноват. — Все мы хороши. Но ты же понимаешь, что тебе это не поможет?       Всё-таки Дима винил его. — Ты ведь понимаешь, что меня тоже могли зарезать. Я рад, что не пошёл с ним.       Дима промолчал.       Антон думал, что ломка сможет унять эту гниль на сердце, но она не справилась. В кои-то веки наркоману было не плевать на то, что происходит вокруг него. Может, он притворялся всё это время, а теперь юношеская спесь наконец-то отступила перед лицом реального положения вещей. Может, он всё это время нюхал стрептоцид? — Ты мне стрептоцид подсовывал? — решил озвучить свои неоформленные мысли Шастун. Как бы в шутку, но он уже чувствовал, чем эта глупая шутка для него кончится. — Чего? — Тогда почему мне не всё равно?..       Дима впервые обнял его так тепло, потому что Антон впервые заплакал по-настоящему. Не истерикой, а тихо, не издав ни одного звука, одними слезами. В горле саднило, внутри трясло, и ощущение — будто физраствор влили. Тело болезненно очищалось и, пожалуй, это было к лучшему.

***

      Аня встретила в своей маленькой квартире как солнечная крохотная мышка в своей норке. Скромно и ясно. Обняла и сказала проходить на кухню. Антон немного поёжился, оглядел её дом — планировка такая же, как у Арсения дома, потому что дом той же серии панелек, но тут всё по-другому. Как-то спокойнее, теплее и совсем не нервно. Мозг, правда, сам менял расположение вещей, напоминал о событиях схожими трещинами на побелке потолка и вредничал, как ребёнок. Антон не пытался противиться, потому что процесс неизбежен. Вроде как не хватало всех этих экстрима, безумия, несвободы и деструктивности. Сердце его покрывалось мхом и становилось умиротворённым, простым, немного затхлым, без сожалений и стремлений. Стремлений и раньше особо не было, но теперь не тянуло наружу, ему было хорошо там, где он есть, и сам факт этого чувства навевал грусть, потому что одной составляющей для полного умиротворения не хватало. Умиротворения, которого он всегда боялся и всегда избегал.       Антон сидел на кухне и смотрел, как девушка легко похаживала от одного края столешницы к другому, шаркая розовыми в клеточку тапками, и разливала по чашкам заварку с облепихой — судя по запаху. Парень ловил иногда её обнимающие взгляды и благодарил за них грустной слабой улыбкой, потому что ноющая тоска опоясывала голову и сердце. Так по-человечески, по-простому. Как будто и не было тех ощущений, что мучили осенними ночами и вечерами. Простое и обыденное вдруг стало таким притягательным и желанным, и даже то, что было некогда глупым и бессмысленным, обрело смысл. Шастун открывал глаза на вещи, его било током раз за разом, осознание за осознанием. Самое обидное, что не было возможности что-то изменить даже если вернуться в начало. Здесь нет иного исхода кроме имеющегося, и Шастун это прекрасно осознавал. Слово «тоска» казалось более притягательным, чем «скучать». Признаваться себе в сентиментальных вещах было стыдно и больно, потому что в груди от этих слов рушились правила, принципы и минувшая вера. Юношеский максимализм уступал место здравому смыслу, взрослению и пробуждению.       Аня поставила вазу с печеньем и конфетами на стол, следом — две чашки с чаем. Антон тут же потянулся за печеньем с прослойкой крема, разделил на две части и в полуосознанном состоянии стал языком слизывать крем. В иной ситуации это показалось бы забавным, ребяческим. — Ты знаешь, куда он уехал? — тихо спросил Антон, гипнотизируя уже пустое печенье взглядом.       Девушка неопределённо улыбнулась, а по её взгляду всё сразу стало ясно: — Точный адрес я не знаю. — Понятно, — кивнул Антон, — он тебе сказал ничего мне не говорить, да? — Пей чай, остынет.       Тишина между фразами казалась такой тяжёлой, и вся эта тяжесть исходила исключительно от Антона. — А телефон его знаешь? У него новый, да? Я звонил, но там автомат. Говорит, что такого номера не сущ… — Антон произнёс такую длинную фразу, но на последнем слове вдруг запнулся и прочистил горло, — не существует.       Девушка опустила взгляд. Тяжко ей было смотреть на парня. Не кричал, не злился, не угрожал. Никаких истерик. По голосу только было слышно, как просит, почти умоляет. Жизнеспособность последней надежды в его маленьком глупом сердце зависела сейчас от её ответа. Но сама-то она понимала, что иного ответа дать не может. — Он что-то говорил о том, что скоро… когда-нибудь вернётся? — Антон опустил одну половину печенья в чай. Теперь помимо облепиховой жижи там плавали кусочки крема и печенья. Такую муть даже пить уже не хотелось, — Мне просто интересно, просто вдруг… — Антон прокашлялся. — Я был у него, там женщина какая-то открыла, хозяйка, наверное. Сказала, что он съехал.       Он водил печеньем взад-вперёд в кружке медитативно, надеясь, что это монотонное движение отвлечёт, но пелена сама собою появилась на глазах, а половинка печенья отвалилась и потонула в чае. Антон всеми силами старался спрятать взгляд, но это как прятаться от грозы в поле. Согнулся весь, свернулся, как ёжик, и думал, что это поможет. — Тош?..       Обнажилось всё, будто кожу на живую содрали. Чуть дотронься, чуть шевельнись, и боль по всему телу расползётся и не отпустит, пока с криком последние силы не уйдут. Антон потёр глаза, потому что не привык к такому. Плакать он ещё в детстве разучился, а изнутри не то, что слёзы вырывались, а целые несказанные слова, живые эмоции и сожаления. В последнее время он слишком сильно стал человеком. Слишком часто люди видели человеческое в нём. Шальная мысль в голове проскочила вдруг как последний рывок умирающего: кайф былого наркотического угара сейчас либо прекратить до конца жизни, либо им самим жизнь прекратить.       Аня встала с места, подошла к Антону, обняла и прижала макушку к груди. Головой он почти доставал до её шеи из-за своего роста. Она гладила парня по волосам, а тот в ответ обхватил её талию одной рукой, второй царапая поверхность стола. — Если бы у меня не было… Вот этого всего… — Антон говорил через паузы надрывающимся голосом и все силы отдавал на то, чтобы звучать более-менее ровно, — он бы даже не заметил меня, да? И вообще тогда ничего бы не было?       Аня не отвечала, только гладила по русым волосам, успокаивала. Знала, что ей не нужно было сейчас много говорить, просто послушать. Антон сам прекрасно знал все ответы на свои вопросы. Его сознание металось из стороны в сторону, искало альтернативы, искало выход, потому что он всегда есть. Вернуться в прошлое, исправить себя, исправить то, что натворил, разорвать, перекроить, перешить, или прямо сейчас сорваться с места, побежать и искать, пока ноги в кровь не сотрутся. Но дело было не в этом, потому что счёт изначально неравный. Один — ноль в пользу Арсения. — Меня не осталось больше, из-за этого, да? Он поэтому уехал? Устал? — кофта Ани немного потемнела на талии. Там, куда капали слёзы, — Мне нужно было оставаться зверушкой. Веселить до последнего… Или… — Антон поднял взгляд как будто на Аню, но совсем мимо неё, — или просто испугался? Подумал, что это я Серого пришил… Девушка вздохнула: — Мне жаль.       Антон помолчал какое-то время, пошмыгал носом. Потом, когда голова его опять наполнилась мыслями, то они снова начали литься через край, через рот: — А я бы веселил его, Ань, — он снова посмотрел вверх, и по взгляду было видно, что он не врёт, что на всё готов. — Всё что угодно. Мне бы ещё один шанс, всего лишь один, маленький! — Антон отвернул голову к окну и начал говорить тише. — Но ему не будет интересно уже, — осознал.       В какой-то момент они с Аней перешли в комнату. Сидели молча на диване, обнимались. Антона девушка накрыла пледом и снова заварила чай — уже обычный, без облепихи и с сахаром. Сидела рядом, клала ладонь на коленку, чтобы обозначить свое присутствие и слушала. Монологи были короткими, полными отчаяния и взросления, становления и осознания. Без боли тут не обойтись, эта боль во благо. — Я в последнее время думаю о том, как всё было бы по-нормальному, — Шастун уже не плакал, просто спокойно говорил, глядя в стенку. — Так противно говорить об этом. Это всё ведь не для меня. А сейчас так хочется, прям очень-очень, понимаешь? — он взглянул в глаза девушке. — Хотя, если честно, я бы на всё согласился, если б он остался. Если бы я ему не надоел. — Так нельзя. Ты не сможешь так жить. Это и жизнью назвать нельзя, это уже… Использование какое-то. — Ну и что, — пожал Антон плечами и легко-легко, но отчаянно улыбнулся, — ты ведь его больше меня знаешь. Неужели он так никогда не поступал? — Поступал. Хуже поступал. Но у тебя вся жизнь впереди, пойми, дорогой, — она снова коснулась костлявой коленки, погладив, — Так будет лучше. Он правильно сделал, и я его за это очень уважаю. Он, наверное, впервые в жизни поступил мудро. — Правильно, что использовал меня и бросил? — на лице появилась горькая усмешка, сопровождаемая очередной порцией слёз, которые Антон уже не контролировал. То, что он копил всю жизнь, теперь вырвалось наружу. — Бросил бы он по-другому, Антон. А уехал он, потому что тебе так будет лучше.       Всё ушло и всё прошло. Осталась пустошь с пожухлой травой, ржавым небом и оврагом с корявыми пнями в нём. Куча ссадин, несколько поломанных костей, искалеченный организм и полнейшая пустота внутри. Осталось жить с этой пустотой и искать способы её заполнить. Антон знал, что ему всего семнадцать, но в семнадцать лет тяжело понять, что время стачивает любую трагедию.