Цветущие ромашки

             Ренджуну 20 лет. У него за плечами школа, опыт работы официантом в летних кафе и 2 курса журналистики, к которой его, вообще-то, никогда не тянуло, просто так уж вышло, что он поступил на журфак — подал туда документы, как запасной вариант, и запасной вариант вдруг стал основным. И он в принципе неплохо справляется, в зачётке красуются одни «отлично» и «зачтено», да только в журналах и газетах он работать не мечтает, и тем более — на телевидении (хотя все говорят, что ему бы пошло). Официантская работа ему тем более опротивела — кому понравится улыбаться и прислуживать? Поэтому, когда большая часть его однокурсников летом идёт работать в редакции и студии студентиками на побегушках, он едет в какую-то глубинку работать нянечкой. Гувернёром, вообще-то, если уж по-официальному, но внутренне парень готовит себя к тому, что придётся отбросить изящное «гувернёр», и мириться с «нянькой». Его предупредили, что там будет подросток 14 лет, а Ренджун осведомлён, какими они бывают — сам таким был относительно недавно. И 14-леткам нянька нужна не меньше, чем 5-леткам.       Но в принципе с детьми он ладит. Терпения у него много, жизненного опыта сладить с четырнадцатилеткой тоже хватит, а со всем остальным он справится (должен). Платят сносно, за жильё и еду деревянные отваливать не надо, едет он в какое-то поместье (само слово вызывает какие-то княжьи или герцогские ассоциации, и это должно быть красиво) — грех сомневаться и жаловаться. Считай, что почти каникулы, а не работа. Омега пакует свои белые и пастельные одежды, любимые книги и кассеты, мольберт, скетчбук, ноты, краски и кучу всяких мелочей, которые ему понадобятся (или не понадобятся, но без них ему будет неспокойно), и, оказывается, что почти весь Ренджун умещается в коричневый саквояж и коричневый же несессер. Даже со всеми его многочисленными мелочами.

_

      За окном проносятся равнины, подёрнутые зеленью, за равнинами стоят сизые горы, а за сизыми горами светится топазово-прозрачное небо. Расколачивая сахар в стакане с алюминиевым подстаканником, Ренджун чувствует, как под лёгкими робким мятликом расцветает довольствие, и зелёные травинки вытесняют его привычную никаковость. Хуан приподнимает старомодный стакан к лицу, чтобы солнце лучами раскрасило терракотовый напиток в блескучую сиену. Красиво. Чай вдруг решает выплеснуться из-за какого-то внезапного толчка — естественно, ес-тест-вен-но, как же иначе — ему на лицо. Тихонькое «ой» вылетает из ренджуновского рта. Хорошо, что не горячий хоть, зато сладкий до жути, как Ренджун любит, и ресницы от сахара слипаются; кожу под глазом стягивает. Жидкость затекает под подбородок, и — вот тут парень совсем уж кривится — в воротник. Вот и вылезла его любовь ему боком.       — Да чтоб тебя…       Молодой мужчина с соседнего сидения хмыкает («Весело тебе, да? У-у-у, сука»). Ренджун только посылает ему быструю неловкую улыбку, потому что всегда лучше посмеяться над собой со всеми остальными, чем стыдливо молчать. Тот в ответ улыбается уже вовсю, морщит большой красивый нос; родинка под глазом слегка приподнимается от улыбки, а у Ренджуна внутри вскакивает, как собака-звонок на незнакомца, порыв пакостнически показать ему язык. Что ж ты мне улыбаешься, поганец? Омега поджимает губы квадратной скобкой и ныряет в свой несессер за салфетками. Поезд стрелой мчится вперёд, пугая отходящие в стороны узкоколейки и заставляя отпрыгивать столбы.

_

      В станционном туалете Ренджун критично осматривает свою рубашку. На ней высохшие пятна от чая — почти прозрачные, но бахрома у них тёмная, и их видно, если приглядеться. Перед работодателями появляться в грязной рубашке не комильфо. А в саквояже рубашки с заломами. И что теперь делать? Грязная рубашка, мятая или футболка (тоже с заломами)?       — Дурак, — комментирует своё же поведение Хуан, потому что он действительно такой, и, в конце концов, достаёт белую футболку, а рубашку комом кладёт вместо неё. Под его замшевым оливковым пиджаком она смотрится почти презентабельно, и полы скрывают ровно-линейные полоски складок (придётся застегнуть, чтобы закрыть самую большую на животе, и потеть, но ничего не попишешь). Слегка нервно омега поправляет свои скучные каштановые волосы, смотрит на своё скучное отражение с тревожной скучной морщинкой на лбу, бесполезно приглаживает скучные борта и полагает, что выглядит приемлемо (скучно).       Ну ничего. Он ведь не на свиданку едет, а на работу, и его наниматели — старые люди, которые — как и все старые люди — любят скучные вещи. Наверное, поэтому его друг Донхёк убеждён, что Ренджуну на самом деле 58, а не 20, потому что Ренджун тоже любит некричащие, сдержанные, лёгкие вещи (и ворчит как старая бабка).       — Оп!       Ренджун едва не клюнул носом широкую грудь в чёрной водолазке, выходя из туалета.       — Я вижу, вы не очень-то аккуратны, да? — Мистер родинка-под-глазом (мистер-большой-красивый-нос, мистер-могучие-плечи-и-сильные-руки, мистер-белая-кожа, мистер…) поддерживал его под плечо. Да етить твою мать.       — Извините, — буркнул Ренджун, выпрямляясь. — Кто вообще придумал делать в туалете порожки?..       — Ну, у вас должны быть глаза, чтобы видеть их, — беззлобно поддразнил его альфа, и Ренджун вырвал свою руку из его хватки.       — Спасибо за помощь, — задрав нос, бросил Хуан и обошёл мужчину, намереваясь идти куда ему надо (а куда ему, кстати, там надо?..)       — Подождите, — большая рука снова охватила его предплечье кольцом, и вот тут Ренджун уж точно имел все основания выглядеть раздражённо. Что он и сделал.       — Прошу прощения?       — Я вас тут не видел раньше, — ну, он хотя бы потрудился убрать свои лапищи и сменить тон на более вежливый. — Вы не местный?       — А вам какое дело? — неприветливо отозвался парень.       — Тут все друг друга знают. Редко встретишь новые лица. Я ещё в поезде задумался о том, кто вы, подумал, может, вы куда-то с пересадкой едете, ан-нет. Я Джено, кстати, Ли Джено.       Альфа снова улыбнулся, и его родинка снова чуть-чуть приподнялась, а глаза сложились в полумесяцы. Почему-то они напомнили Ренджуну чёрных пушистых гусениц из сада, дугами ползающих по листьям. Он в детстве сажал их себе на палец и хихикал от того, как они щекотали ему кожу своими крошечными лапками-присосками. Потом эти чёрные гусеницы превращались в симпатичных оранжевых крапивниц или в жутковатые павлиньи глаза.       — Хуан Ренджун, — ответил студент. — Да, я не местный. Приехал поработать.       — Где, если не секрет? У нас тут не то чтобы много рабочих мест.       Мистер-родинка-под-… нет, Джено, оттёр его слегка вправо, чтобы не стоять у входа в туалет.       Вопрос напомнил Ренджуну, зачем он вообще здесь, и омега поспешил достать из кармана бумажку с адресом и небольшими (неясными) указаниями, куда идти, чтобы добраться до места назначения.       — Поместье «Цветущие ромашки», — пробубнил парень и следом назвал адрес.       — О, так вы, получается, мой сосед… Ну, относительно, — Джено заглянул через плечо омеги в размашистую цепочку иероглифов на бумаге. — Тут написано, что вам надо идти от станции до фонтана, а затем вверх по холму, но тут не написано, что этот путь не самый близкий. Совсем не близкий, честно говоря. Тем более с багажом.       — Спасибо за разъяснение, — с несколько большим количеством яда, чем необходимо, ответил Ренджун и агрессивно запихал бумажку в карман. Почему его не предупредили об этом? Он не планировал тратиться на такси.       Мужчина, казалось, не был особо озабочен раздражением нового знакомого.       — Не за что. Могу вас подвезти. Как я и сказал, мы соседи, мне нетрудно.       Ренджун подозрительно оглядел альфу перед ним. При всём своём внешнем добродушии, он не вызывал доверия (как и любой другой альфа не вызвал бы). Может, это в нём говорили его недоверчивость и паранойя, но всё-таки… Садиться в машину к какому-то неизвестному мужику?       — Нет, спасибо, — ответил омега, покрепче сжимая шлевки саквояжа. — Я как-нибудь сам.       Джено щёлкнул языком и ловко выдернул саквояж из руки Ренджуна (без видимых усилий). Что за деревенщина! Никаких манер.       — Эй! — Ренджун дёрнулся вслед за своим имуществом, но Джено, скорый на ногах, резво отошёл.       — Если бы я хотел что-то с вами сделать, я бы давно это сделал, — шаловливо подмигнул Ли и широким жестом обвёл пустынный полустанок. Компанию им составляли жужжащие шмели, густой воздух цветения и полуденное белое солнце. — Тут никого нет, и вы полностью в моём распоряжении. Пойдёмте.       Румянец глазурью осел на округлых щеках.       — Что значит «если бы»? Я не выгляжу как кто-то, достойный, чтобы его обворовали или изнасиловали? — возмущённо засеменил за широко шагающим альфой Ренджун. — Отдайте мой багаж, у меня есть руки, чтоб нести его самому!       Джено рассмеялся на его глупую фразу (серьёзно, кто ж захочет быть жертвой грабежа и насилия?) и, не оборачиваясь, поманил его рукой.       Действительно, этот мужлан не понимал, что так не поступают. Ренджуну пришлось увеличить свои шаги, чтобы поспеть за новым знакомым, клянча свой багаж обратно.

_

      Машина у Джено была довольно-таки устаревшей модели, но свежая рубиновая краска и чистенький вид кожаных сидений показывали, что за автомобилем бережно следят. И пахло в салоне приятной «ёлочкой», мотыляющейся под зеркалом.       Однако даже хорошее, ухоженное авто не спасало от ужасных кочек, бугров и прочих неровностей на дороге вверх по холму. Это даже было не асфальтное полотно — просто хорошо уезженная и утоптанная земля (которую, Ренджун уверен, абсолютно точно развозит в сезон дождей).       Листва шуршала по крыше и залезала в окна — так низко свисали ветви буков и осин; солнце просвечивало сквозь изумрудные листья (кажется, для этого зрелища даже было какое-то определённое слово в японском), а если бы Ренджун пригляделся, он мог бы уловить яркие пуговки диких цветов, рассыпанных по бархату травы.       Но вот только приглядываться у него не получалось, потому что каждую минуту машина подпрыгивала на ухабах, и лёгкий по весу омега подлетал на добрый десяток сантиметров. Пару раз даже умудрился шарахнуться макушкой о потолок, после чего ему пришлось ещё туже затянуть свою тонкую костлявую фигуру ремнём безопасности.       — Извините, — вежливо (и уже раз в пятый) сказал Джено, когда Ренджуна снова подбросило на сиденье.       — И вот так… постоянно? — пропыхтел Ренджун, хватаясь за ручку над окном.       — К сожалению, — хмыкнул Джено и тоном, которым люди говорят о болячках, что с ними, настолько долго (и будут ещё столько же), что не остаётся ничего, кроме как иронизировать над безнадёжностью ситуации, поведал: — Но нам обещают, что построят нормальный серпантин.       — И сколько уже обещают? — Ренджун сдул сбившуюся чёлку со лба.       — Больше, чем три года.       Ренджун закатил глаза. Что ж, оставалось надеяться, что ему не придётся спускаться в посёлок на своих двоих, потому что если спуск он ещё как-то переживёт, то подъём уж точно нет.       — Вы так и не сказали, кем будете работать в Цветущих Ромашках, — вдруг нарушил тишину Джено. — Прислуга?       — Гувернёр, — сухо бросил парень. Да, по сути своей — прислуга, но «прислуга» от Джено прозвучало грубо.       — А, для Джисонни? — мужчина расцвёл, и Ренджун сузил глаза. «Чё это тебя так раскочегарило?» — Он здесь недавно, но пацан хороший.       — Наверное?.. Я ещё не видел мальчика.       Джено вдруг растревожил зубами свою нижнюю губу, будто будучи в сомнениях, и губа сделалась красной. Наконец, альфа вымолвил:       — Поласковее с ним… зашуганный он какой-то. Деталей не знаю, но вроде с родителями что-то не то, вот и жить здесь он будет. Наверное, он просто не привык к селу, и, может быть, как-то пообвыкнется скоро, но всё-таки... чтоб Вы знали.       — Я думаю, что справлюсь, спасибо.       Вышла эта благодарность, однако, на пару градусов холоднее, чем хотелось бы, и Джено убедился в том, что не зря предупредил этого колючего омегу о Джисоне. Разве городские омеги не должны быть смешливыми кокетками со свободными нравами? Омеги в принципе разве не должны быть мягче? В Ренджуне же как будто бы не было ничего кокетливого и мягкого. Он походил на интеллигентную старую деву с ридикюлем, кружевными ночными сорочками и невероятным уровнем брезгливости.       Но было в нём, однако, что-то очаровательно любопытное, может быть, городской лоск или просто манила тайна незнакомца, но это «что-то» было видно ещё в поезде, и Джено не мог не подойти к нему — особенно когда оказалось, что им обоим выходить на одной станции. И не мог не помочь, увидев, что ему тяжело.       — Приехали.       Остановка означилась ещё одной кочкой. Ренджун издал протяжное «ху-ф-ф», приземляясь на кремовое сиденье. Нутро его будто подпрыгнуло тоже и вернулось со спазмом меж лёгких в предчувствии непонятно чего. Омега усилием стряхнул это чувство и, наконец, повернулся лицом к неизбежному — трём месяцам работы в Цветущих Ромашках.       Поместье было слишком громким словом для такого дома. Тут, скорее, подходило слово «коттедж». Или «дача». Ладно, может быть, когда-то оно и было поместьем со всеми приблудами типа большого участка, ухоженного сада и всем таким, но сейчас оно медленно, но явно приходило в запустение. Об этом говорили хотя бы наглухо закрытые окна третьего этажа, сетка-рабица вместо забора, диковатый садоогород, виднеющийся сквозь неё, и в принципе довольно-таки старомодный вид дома. Но… Ренджун посмотрел на почтовый жёлтый ящик с самую малость облупившейся табличкой «Поместье Цветущие Ромашки», услышал откуда-то очень уютный деревянный скрип, почувствовал свежий ветер, будто рядом где-то была вода, и ему сделалось хорошо. Спокойно. То, что сжалось раньше, вдруг разжалось, и парень ощутил умиротворение. Это будут хорошие три месяца. Солнце перевалило за полдень.       — Наслаждаетесь видом? — подал голос Джено, и Ренджун, слегка испугавшись, резко обернулся. Дурак он что ли, так пугать? Альфа же водрузил локоть на крышу машины и сверкнул белозубой улыбкой. Видать, знатно развеселился с выражения чужого лица. — А багаж забирать кто будет?       — А, ой, — румянец кармином плеснуло на омежьи щёки, и он поспешил к багажнику. Джено помог ему выгрузить саквояж и несессер, которые умостились между мешков с грунтом, стружкой и чёрт знает чем ещё. Это натолкнуло Ренджуна на мысли.       — Вы сказали, что вы сосед… Но я не видел поблизости домов? — неуверенно озвучил их студент, перевешивая портфель с руки на плечо.       — Видели, — Ли захлопнул багажник. — Последний дом, который мы проезжали — мой. Ренджун напряг память и восстановил уже зыбкую картинку добротного дома с большим гаражом и низким бело-красным забором. Видимо, у Джено это был любимый цвет.       — С красным забором? — уточнил Хуан.       — Точно, — мужчина учтиво открыл перед ним калитку.       — Но… он же был километров пять назад! — омега застыл перед ней и смешно уставился на альфу большими глазами.       С этого тот совсем уж расхохотался и мягко подтолкнул Ренджуна ладонью в поясницу, чтобы тот не стоял столбом.       — Я же сказал, что я буду вашим соседом относительно.       — Но я думал… что вам будет по дороге меня подвезти… — пробубнил Хуан, ступая по большим неровным плитам дорожки, пересекающей палисадник. — А вам пришлось меня вверх по этой ужасной дороге таранить, и ещё и вниз теперь ехать. Я причинил вам неудобство.       — Я лучше знаю, как мне удобно, и как мне неудобно, — сказал как отрезал! Джено поставил багаж на ступеньки веранды, но дальше не пошёл. — Поверьте, мне несложно. И зато мы познакомились, правда? Во всём ищите хорошее, Ренджун.       — Полагаю, вы правы. Спасибо большое, — выдохнул омега и улыбнулся широко и искренне, пускай и немного неловко.       — На здоровье.       Хуан неуверенно стрельнул глазами на закрытую дверь.       — Я бы пригласил вас на чай, но…       — Но этот дом не ваш, я понимаю. Я загляну на днях, миссис Пак меня хорошо знает и всегда мне рада. Увидимся!       — До свидания! — крикнул вслед Ренджун резво уходящему относительно-соседу. Тот помахал большой рукой, прежде чем сесть в машину, улыбнулся, и был таков.       Студент проводил взглядом уезжающее красное авто и затем, подхватив сумки, подошёл к двери. Самое время встретиться с хозяевами.

_

      Миссис Пак оказалась вполне милой женщиной. Может быть, чуточку строгой, но в меру, как хорошая учительница. Ею, в принципе, она и была — работала профессором в университете. Специальность её была какая-то длинная и слишком заумная для гуманитарного мозга Ренджуна (нет, ну слова-то он понял, но они почти тут же вылетели из головы). Парень понял, что это что-то связанное с геометрией, и решил, что ему этого хватит.       Что было более важно, так это то, что его, по сути, оставляют с ребёнком одного.       — Мать Джисонни... очень занятой человек. Так получилось, что мальчик живёт со мной, но у меня нет времени и возможности оказывать ребёнку должное внимание, вы же понимаете, с моей должностью мне нужно успевать быть везде…       Это было понятно. Несмотря на почтенный возраст шестидесяти с хвостиком, миссис Пак не была бабушкой ни в одном месте, и нянчить внуков ей ну никак не шло. Её волосы были идеально чёрными, без единой сединки, а осанка и живость движений говорили о том, что ни один мускул не закостенел в стройном для такого возраста теле. И даже её лицо, украшенное косметикой в самой нужной мере, несло благородные остатки красоты.       Но вся эта преамбула в принципе не особо-то была и нужна. Ренджуна не интересовало, почему его оставляют практически наедине с подростком, его, честно говоря, беспокоил сам этот факт. Он не ожидал, что их оставят почти без надзора. Об этом не говорилось в объявлении.       «Почему они не наняли нормальную няньку в таком случае? Очевидно же, что у меня нет опыта, чтобы справиться с этим одному…» — нервно размышлял студент, неуверенно шагая вслед за бодрой хозяйкой по пышным коврам цвета гейнсборо и пепельной розы. Она показала ему первый этаж с большой старомодной кухней, вымощенной мелкой плиткой, и неиспользуемой столовой; ещё большей по размерам гостиной — вся в кружевах, цветах, лампах с муаровым шёлком и рисовой бумагой и в тёмном морёном дубе. Камин («Боже мой, настоящий камин!»), выложенный кирпичом, маленькие натюрморты и вышитые птицами медальоны на шёлковых обоях, деревянные стулья с пухлыми сиденьями в полоску и книги, книги, книги. Ренджун за всеми книжными шкафами даже не сразу заметил симпатичное пианино, отделанное панелями из красного дерева, — оно уместилось в небольшой нише и было почти скрыто под облаками тюля, раздуваемого ветерком из окна. А рядом с ним — огромные двухстворчатые двери с ручками в виде совиных голов, за которыми оказалась внушительная библиотека. Мисс Пак, к сожалению, не остановилась на ней достаточно надолго, чтобы можно было по достоинству оценить её богатства.       «Можно будет поиграть и почитать», — отметил про себя омега и поспешил на второй этаж за миссис Пак, потому что, в принципе, на первом этаже больше не было ничего — только каморка с инструментами и бойлерная, в которой Ренджуну не обязательно копаться, и вход в цоколь, куда ему тоже соваться незачем.       Второй же этаж был почти таким же, как первый. Те же кремовые тона, лёгкость и заставленность одновременно, случайные тумбочки с вазами и бра из того же муарового шёлка. В конце коридора лаковый столик из эбенового дерева с золотыми узорами, на который водружён завитой телефон с диском. Прелесть, а не дом.       — Он рабочий, — указав на него рукой, осведомила его хозяйка. — Но если будете звонить в город, то постарайтесь быть кратким. Счета за связь, знаете ли, выставляют просто астрономические…       Ренджун послушно угукнул. Плечи начало тянуть от саквояжа, который он глупо таскал всю дорогу за собой.       — В этом крыле будете жить только вы с Джисоном. Вот туалет, — на тяжёлой двери из красного дерева с круглой ручкой висел значок в форме ромба с писающим мальчиком. — Вот ванная, — дверь напротив. — Вот ваша комната. Вот Джисона.       Ещё одна дверь. И несколько таких же по обеим стенам сторонам коридора, куда его пускать, видимо, не собираются.       — В том крыле комнаты моя и Наён. Наён — это наша домоправительница, вы с ней и Джисоном познакомитесь на ужине. Он будет в 7. Пока располагайтесь и отдыхайте.       Ренджун внутренне облегчённо выдохнул (наконец-то можно расслабиться!) и поклонился.       — Спасибо большое. За гостеприимство. И за то, что приняли на работу. Я не подведу, — последнюю фразу он добавил, потому что нутро подсказало, что «Я буду стараться» или «Буду работать изо всех сил» недостаточно для миссис Пак.       — Добро пожаловать в Цветущие Ромашки, — изогнула в строгой улыбке губы женщина (она, видимо, всё делает строго), кивнула и ушла прочь абсолютно бесшумно — ковры скрадывали звук её шагов.       Ренджун пару секунд покачался с пятки на носок, а затем перехватил саквояж и толкнул дверь в свою новую комнату.

      И она оказалась чудесна. Ренджун действительно начинал влюбляться в этот дом, пускай он не такой и помпезный, как ему представлялось. На мгновение юноша застыл, впитывая в себя громкое тиканье громоздких часов и ароматы каких-то неизвестных ему растений, которые кудряво переваливались через края своих горшков и лились водопадом по медным жардиньеркам.       — Боже мой, красиво-то как, — Ренджун оставил дверь приоткрытой и, бросив саквояж у входа, поспешил к окну. Тяжёлые парчовые шторы шоколадного цвета разъехались под рукой омеги, и его глазам предстало огромное — раз, два, три, четыре створки! — окно с изящной раскладкой в клетку. Некоторые из клеточек были заполнены цветным стеклом, и Ренджун пару минут посвятил хихиканью и рассматриванию двора через рубиновые, сапфировые и изумрудные стекляшки, а потом распахнул створки настежь. Цветочный сквозняк тут же пронёсся по комнате и вырвался в дверную щель, освежая помещение.       — Чудесно, — сделал вывод парень и птицей подлетел к своему багажу.       Немногочисленные одежды Ренджуна отправились в гардероб (слишком большой для такого маленького количества вещей, но что тут поделать), книги — в шкафы (к другим, там уже лежащим), а распечатки нот, тетради, художественные и письменные принадлежности студент определил в письменный стол, который очень смахивал на Резолют из Овального Кабинета, но в меньшем масштабе. Ещё Ренджуну очень понравились секретер и трельяж, но ему нечего было положить туда. Расчёска-гребень и лёгкие духи, дополняющие его природный запах, смотрелись на дорогой поверхности трельяжа попросту жалко, и омега убрал их в один из ящичков.       На распаковку у него ушло минут пятнадцать. Ещё десять Ренджун потратил на то, чтобы засунуть любопытный нос во все полки, тумбочки и ящики. Его комната, значит, он имеет на это право, так ведь? К сожалению, парня настигло разочарование — кроме постельного белья, одеял, полотенец и ароматических саше он ничего интересного не нашёл. С другой стороны, что он ожидал? Клад? «Просто выглядит этот дом, будто за какой-нибудь дверью прячется Нарния...» — подумал Ренджун, аккуратно закрывая дверь шифоньера.       Затем Хуан повалялся на оттоманке в углу комнаты, обтянутой прохладным голубым атласом, покрутился у зеркала-псише, которое отражало его во весь низкий рост, покрутился у трехстворчатого зеркала трельяжа, опробовал щекой пышные ковры и, наконец, растянулся на огромной кровати высотой ему по пояс с монументальными ножками, столбиками и роскошным балдахином из бархата. Одна только кровать размером превосходила его туалет, а вся комната наверняка могла бы вместить в себя его спичечный коробок, который гордо носил название современной городской квартиры.       — Какая кровать! — Ренджун, всю жизнь живший в тесных, аскетично выполненных апартаментах, прямо сейчас блаженствовал; перина проглотила его ароматной пастью, и вымученное дорогой тело запело. Омега сладко вздохнул, переворачиваясь на живот. Многочисленные подушки в хрустких кипенно-белых наволочках сияли в солнечном свете подобно пузатым сугробам в морозный полдень, и Ренджун подумал, как приятно было бы просыпаться в них каждый день.       Ему хо-ро-шо.       Ведомый счастливым чувством, наполняющим его изнутри пузырьками шампанского, студент вскочил на ноги, подхватил кучу мелких подушек, прижал их к своей груди и заскакал на пружинистой, мягкой постели, закружился вокруг своей оси. Пружины и рейки в глубине кровати послушно прогибались под ним и снова подбрасывали вверх, бельё хрустело, и Ренджун чувствовал себя просто невероятно.       Но на третьем круге он заметил размытый силуэт у двери и вскрикнул от испуга; подушки градом посыпались из рук. Через миг силуэт сфокусировался в долговязого ребёнка с идеально круглой стрижкой под горшок и испуганным выражением лица, какое бывает у неопытного уличного воришки, пойманного за руку богатым господином. Его пухлые губы, сложенные удивлённым колечком, и румяные яблоки щёк напомнили о купидонах путти, и Хуан, несмотря на своё довольно компрометирующее положение, улыбнулся от этой мысли. Стало быть, это и есть Джисон?       Омега быстро слез с постели и шагнул навстречу мальчику, чтобы поприветствовать его, но прежде, чем слова успели родиться, тот сорвался с места и сбежал, сверкая пятками.       Стеснительный малый.

_

      Ренджуну удалось немножко вздремнуть, но по причинам, которые он не мог объяснить, он дремал на оттоманке — видимо, хотел оставить право первого полноценного сна в этом доме кровати. Зато, проснувшись, он себя чувствовал много лучше, чем после долгого отдыха в своей квартире на узкой даже для его субтильной конституции кровати, которая до острого свежо пахла химозным стиральным порошком.       Часы на запястье подсказали, что до ужина осталось полчаса, и студент с сожалением расстался с тёплым атласом оттоманки. Вообще-то, этого получаса ему хватило бы с лихвой для того, чтобы привести в порядок свой скромный туалет из — снова — белой рубашки, которую он заблаговременно натянул на швейный манекен (чёрт знает, зачем он здесь, наверное, просто для красоты), чтобы расправить более или менее заломы, и новых коричневых хлопковых брюк. Ренджун заправил рубашку в штаны и завёл руки за спину — все покупные брюки были ему велики (либо хороши в талии, но слишком узкие в бёдрах), поэтому он пришивал сзади крючки и всегда прокалывал раскалённым шилом дополнительные отверстия в ремнях.       — Ну ничего. Заработаю денег и сошью себе в ателье по размеру целый десяток пар, — сам себе пообещал Хуан, критично оглядывая себя в зеркале и с завистью вспоминая все великолепно сидящие на моделях брюки-бананы, джинсы и слаксы, которые видел в журналах мод, что ему подсовывал Донхёк. Брюки на нём сидели не то чтобы отвратно, но дополнительные складки, образующиеся из-за затянутого пояса, красоты ему точно не делали.       Ещё полминутки у омеги ушло на то, чтобы расчесать и без того вполне себе прилично лежащие волосы, и вот он был готов. До ужина оставалось 15 минут. С сомнением и так, будто боясь, что его уличат за чем-то непристойным, Ренджун достал несессер из шкафа и нырнул узкой рукой в боковой карман, в котором лежал подарок Донхёка — тюбик коралловой помады.       Донхёк — омега прогрессивный (в отличие от Ренджуна), поэтому он отлично посмеялся, глядя на сконфуженное выражение лица друга, получившего на двадцатый день рождения глянцево-чёрный прямоугольник с золотой полоской посередине и сплетёнными кругляками букв логотипа.       — Зачем мне это? — Ренджун опасливо снял крышечку и резко отдёрнул голову, встретившись с химозно-сладким, жирным запахом. Кончик помады, пускай и хищно-острый, выглядел так, будто вот-вот потеряет форму и потечёт красно-оранжевым перламутровым маслом.       — Ну ты дурной, что ли? Не знаешь, зачем на свете помады есть? — фыркнул Ли, вырывая из рук футлярчик и уверенно выкручивая его на полную. — Сюда иди.       — Э-э-э, не, спасибо. — Ренджун отошёл назад, насколько позволяла его крохотная квартирка. Помада в чужой смуглой руке смотрелась не иначе как водородная бомба в маленьком масштабе. — Ты не понял, зачем она мне?       — Красивым быть! Сюда иди, говорю, тебе пойдёт, — С ухмылочкой, обещающей много плохого, Донхёк уверенно прижал грудью друга к стене и схватил острый подбородок.       — Донхёк, ну нет, отстань! — Ренджун завертел головой и попытался оттолкнуть парня. Его густой карамельный запах забивался в нос.       — А ну, молчать! Поломаешь мне помаду, я тебе ноги поломаю!       Для острастки он хлёстко припечатал бедро Хуана, и тот ойкнул, тут же хватаясь за горящее место.       — Дурак, что ли!       — Ренджун, — тон уже откровенно угрожающий.       — Ладно, ладно… — Ренджун почему-то зажмурился и сжал губы, чтобы ничего в рот не попало — нутро подсказывало, что на вкус помада — гадость та ещё.       — Расслабься и открой рот, больно не будет.       Краска густо залила шею и щёки от деланно пошляцкого голоса друга, и сразу же после этого раздалось чужое хихиканье.       — Идиот.       — Всё, не напрягайся и не дёргайся, а то будешь как клоун.       Хуан вздохнул и сделал, как попросили. Даже приоткрыл глаза, но вид Донхёка, сосредоточенно пялящегося на его губы, был слишком неловким, и омега закрыл их. Через секунду по его губам провели липким и жирным — Донхёк помады ой как не жалел, возюкал густым слоем взад и вперёд, и точно зашёл за контур, правда, тут же ловко аккуратно подтёр ногтем.       — Ну и мерзость, — пренебрежительно высказался Ренджун, почувствовав, что его больше не насилуют косметикой.       — А по-моему, очень даже симпатично. Ну-ка, посмотри на меня.       Ренджун поднял веки. Он не знал, чего ему следовало ожидать, — в конце концов, это всего лишь помада, а не полноценный макияж, который бы изменил его лицо, — но дыхание всё равно чуть-чуть споткнулось на пути к выдоху.       Удовлетворённое (даже слишком) выражение лица Донхёка вселило немножко храбрости в Хуана, и он перевёл взгляд на круглое зелёное зеркало с ободком из пластиковых кристалликов.       — Ого, — только удивлённо выдохнул Хуан.       На него в ответ посмотрел кто-то с его лицом. Это был не он и одновременно он. Блестящие распахнутые глаза, высоко вскинутые тёмные брови, пылкий румянец и губы. Они наполнились объёмом, цветом, соком, и незнакомец в отражении выглядел вульгарно и одновременно невинно, зазывающе и недоступно. Старлетка с голливудских постеров, конфетка-барбариска. Ренджун повернул голову вправо и влево — незнакомец сделал то же самое. Ренджун приоткрыл рот, и незнакомец ответил тем же.       — Я же говорил, что тебе пойдёт, — Донхёк взъерошил чужие волосы, чтобы навести творческий беспорядок. — Сделай вот так.       Ренджун проследил за ртом друга и повторил его движение: растёр помаду губами между собой и с звонким «па» закончил ритуал. По его мнению, ничего особо не изменилось, но Донхёк закивал довольно, значит, резон в этом всё-таки был.       — Карандаш надо бы к ней, но извини, мне Марк один подарил, — Донхёк проворно расстегнул пару пуговиц ренджуновской рубашки и приспустил её с плеч, как платья у Мэрилин Монро. Ренджун оттолкнул его руки и тут же вернул воротник куда положено.       — Так ты передариваешь подарок твоего американца?       — Канадца, — поправил Ли и снова распахнул полы, теперь уже настойчивее. — Американец — это Джонни.       — Как будто мне есть дело, кто из твоих хахалей какой национальности… Донхёк! Прекрати!       — Да ладно тебе, побудь секси хотя бы чуть-чуть! Будь я альфой, я бы тебя оттанцевал, но ты, собака, дёргаешься так, аж тошно. Успокойся! Посмотреть просто хочу на тебя, потом смоем и вернём тебя в твоё скучное состояние.       — Вот пристал!       — Если ты мне друг, то сядь смирно и не мельтеши!       В конце концов Донхёк уговорил его и на ресницы, и на брови, и на тени, и на укладку, и переодеться, и выйти в таком виде гулять, и Ренджун вдруг посмотрел на своего друга совсем иными глазами тогда. Длинные золотистые ноги в высоких американских джинсах, непослушная шапка тёмных кудрей, большая кожаная куртка, маленький смеющийся рот сердечком, накрашенный вишнёвым. Открытый юноша, свободный, горячий. Сек-су-аль-ный. Это так его видят альфы? Поэтому все штабелями у его ног падают?       Так же ли выглядит Ренджун со стороны, запакованный в кожу, которая ему не принадлежит?       Ренджун решил, что вряд ли, но сегодня он ощущал себя намного желаннее и красивее обычного, а значит, надо наслаждаться собой, и ночью, и другом.       Они вернулись тогда домой за полночь, хотя их звали погулять столько альф, сколько Ренджуна в жизни не звало (Донхёк всем давал от ворот поворот). Оба напившиеся абрикосовой, тоником и отвёрткой, хихикающие, разгорячённые — конец марта выдался на удивление тёплым. Донхёк скрючился у его ног в тесной прихожей и пьяно помогал ему развязывать шнурки высоких кожаных ботинок.       — Ты сегодня был супер-секси, — с придыханием поведал Хуану друг, стаскивая ботинок с ноги. Ренджун выдохнул в довольствии и пошевелил затёкшими пальцами.       — Ты намного сексуальнее, — помотал головой он, блаженно улыбаясь в потолок. Кокетливый оранжевый берет упал с его головы.       Донхёк хрюкнул.       — Это, конечно, да, но… я серьёзно. — второй ботинок отправился куда-то в полёт за спину, обтянутую кожаной курткой. — Тебе надо чаще так одеваться и краситься.       Ли, закончив с обувью, поднялся и теперь нависал над Ренджуном.       — М-м-м, — снова потряс волосами Хуан, теперь уже улыбаясь Хёку. Тот в пьяном полузабытье казался слегка расплывающимся по краям, и Ренджун схватился за его запястье на всякий пожарный. Вдруг совсем расплывётся и растает. — Это классно, но… не моё как-то.       — И что, такого никогда больше не повторится? Весело же было. — надулся Хёк, и Ренджун, расхохотавшись, честно пожал открытыми плечами. Он не знал. Может быть, повторится. А может, и нет. В конце концов, быть красивым, и сексуальным, и безбашенным — это прерогатива его лучшего друга, не ренджуновская.       … Донхёк с надутыми губами выглядел ещё красивее и сексуальнее обычного, хотя, наверное, это говорила выпитая отвертка.       — Тогда… если этого не повторится, надо повеселиться на полную, — шепнул омега, искря глазами-созвездиями, и склонился к пьяному Ренджуну, чтобы смешать вишнёвую и коралловую помады в горячий, влажный и липкий беспорядок.       Это потом, через пару месяцев, старшекурсник Читтапон из Таиланда объяснил ему, что необязательно класть густо, достаточно просто пару раз похлопать помадой по губам и размазать подушечкой, чтобы принести им яркий оттенок, но не быть кричаще вульгарным, и рассказал, что помада, доставшаяся ему в подарок, на самом деле очень дорогая, заграничная, и Читтапон её бы в жизни никому не отдал. Не может быть, чтобы закоренелый модник Донхёк этого не знал, подумал тогда Ренджун, но это только наполнило его грудь благодарностью и даже гордостью — его лучший друг такой щедрый и добрый.       Они, конечно, потом поговорили ночью на кухне как серьёзные, взрослые люди, условились никому не говорить о том, что произошло деньрожденной ночью, и считать это просто единоразовой шалостью. Оба были одинаково счастливы устранить разговором всю неловкость, которая клубилась между ними, и эту тему больше не поднимали, а тюбик коралловой помады в чёрном футляре стал для Ренджуна символом уверенности в себе, раскрепощённости и сексуальности, которые, несомненно, были и дышали глубоко внутри него.       С того раза, правда, помаду он не использовал, и воспоминания, связанные с нею, подсказали, что и в этот раз случай неподходящий (хотя немножко уверенности ему бы точно не помешало), поэтому помада отправилась обратно в несессер, а Ренджун поспешил на кухню — до ужина оставалось всего пять минут.       Пахло на первом этаже невероятно вкусно — овощным рагу с мясом, густой подливкой, хлебом, тёплым деревом. Ренджун остановился, поймав взглядом между волн тюля закатный луч, и позволил себе на секунду насладиться приятным видом. В городе его квартиру от рассветов и закатов заслоняли другие дома. Но запахи еды и пунктуальность подтолкнули его на кухню, так что, слегка нервной рукой поправив волосы в последний раз, он зашел за стеклянные матовые двери.       За столом уже собрались все домочадцы. Уже знакомая ему Миссис Пак чинно возглавляла натёртый стол, на котором будто раскинулась скатерть-самобранка: тут было то самое овощное рагу с мясом, традиционные пулькоги и кимчи, различные соусы и маленькие закуски; на плите начищенным боком сиял медный чайник, в котором наверняка кипятилась вода для чая.       — Добрый вечер, — скромно поздоровался Ренджун, кланяясь.       — Добрый, Ренджун-ши, — хозяйка указала рукой на место за столом. — Присаживайтесь, Наён сейчас подаст еду.       Ренджун аккуратно сел и, наконец, смог разглядеть других домашних внимательнее. Наён была женщиной довольно-таки почтенного возраста — на вид что-то около 65, возможно, даже старше миссис Пак. Её тонкий рот с одрябшими углами книзу не оставлял надежды для приветливой улыбки, глаза у неё были глухие и чёрные, а волосы чёрной проволокой путались в низкий пучок на голове. Большие руки в старческой гречке ловко раскладывали еду по тарелкам, и Ренджун понял, что “домоправительница” — слишком громкое для неё звание. Впрочем, как и “гувернёр” для него.       Наён была скорее кухаркой и уборщицей, и парень решил не заострять на ней внимание, потому что, очевидно, сама Наён не хотела, чтобы к ней его проявляли. Едва удостоив Хуана кивком, она расставила тарелки по столу и молча села сама.       А вот тот ребёнок, что заглядывал днём в комнату, получается, и являлся Джисоном. На Ренджуна он не посмотрел, но тот с лёгкой улыбкой отметил густой румянец, покрывший мальчугана до корней волос, когда омега сел рядом. Славный мальчонка.       — Итак, — голос хозяйки разом осветил атмосферу в кухне. — Прежде чем мы приступим к трапезе, давайте друг другу представимся. Наверное, и так понятно, кто есть кто, но тем не менее. Наён, Джисонни, это Ренджун-ши, наш новый гувернёр. Наён, не стесняйтесь просить его о помощи, если что-то нужно, а ты, Джисон, слушайся Ренджуна. Делай всё, что он говорит, ты понял меня?       Мальчик умкнул, нетерпеливо вертя в пальцах вилку.       — Встань и поклонись старшему. И не играйся с приборами.       Джисон безмолвно сделал как было велено. Ренджун с неуютным, неприятным чувством проследил, как ребёнок как кукла выполнил все движения, будто в него вмуштровали их. Но он не посмел ничего сказать, потому что, во-первых, боялся, что вызовет недовольство миссис Пак, а во-вторых, она в какой-то мере была права — младшие должны проявлять уважение к старшим. Но про себя он решил, что никогда не использует по отношению к Джисону подобного, слишком сухого и приказного тона. Таким общаются со студентами преподаватели в университете, но использовать его на четырнадцатилетнем мальчике, — тем более на своём внуке, — казалось совершенно неправильным.       Так что Ренджун вежливо поклонился в ответ и ободряюще улыбнулся. Джисон не увидел этого — его глаза были опущены к полу.       После формальных знакомств и пожеланий приятного аппетита, все принялись за еду. Она была отменной; Ренджун сказал об этом с улыбкой для Наён. Та посмотрела на него из-под редких бровей, ответила глухо “спасибо, на здоровье” и продолжила метать себе в рот рагу. Основное блюдо все доели в молчании, но на чае с пудингом Наён и миссис Пак разговорились о рабочих делах и продолжении дорамы по телевидению, и Ренджун мозгом отключился от их диалога. Зато ему выдался шанс понаблюдать за мальчиком, что он и делал исподволь и искоса.       Джисон расковырял ложкой пудинг, превратив его в розово-белое месиво («Кощунство...»), и ел его большими ложками, не запивая чаем. С первой порцией он разделался быстрее всех и очень скромно и очень тихо попросил вторую. Ему не отказали, и он, приободрившись, принялся и за неё тоже, но медленнее.       — Скажите, Ренджун-ши, как вы добрались? Как дорога? — спросила миссис Пак внезапно. Ренджун вздрогнул, но улыбнулся и ответил:       — Нормально. От станции меня подвёз Джено.       «Но было бы классно, если бы ты мне сказала о том, что мне придётся струячить в гору, старая карга», — подумал Хуан.       — О, так вы уже познакомились с мистером Ли?       — Да, познакомился.       — И как он вам понравился? — встряла Наён.       Ренджун приподнял брови, как бы говоря, какая вам разница, но всё же сказал:       — Достаточно приятный молодой человек, — в этот ответ он постарался вложить как можно больше тона «отстаньте от меня».       — М-м-м, — толстыми пальцами Наён поскребла чахлый подбородок. — Он холост, кстати. Рукастый парень. Хозяйство ведёт.       — Чудесно, — совсем уж холодно выцедил Ренджун, яростно протыкая ложкой пудинг. Миссис Пак откашлялась и взяла разговор в свои руки.       — Так о чём мы там говорили, Наён?       — А, так вот, Сувон сказал Джине, что он не ходил никуда в тот вечер, но мы ведь-то знаем...       «О, снова дорама», — фыркнул про себя Ренджун и снова отключился на добрые несколько минут, позволяя женской болтовне отойти на второй план.       — … Мне понравилась ваша новая брошка, такой красивый синий цвет... — залетело вдруг в одно ухо Ренджуна и тут же бы вылетело из другого, если бы не следующее. В один момент миссис Пак и Джисон начали говорить:       — Да, мне её подарила дочь, оче-...       — А я сегодня видел синюю бабочку в саду!       Миссис Пак остановилась на полуслове, а Джисон, радостно выкрикнувший сие известие, снова залился краской и съёжился на стуле.       — Не вмешивайся в разговоры старших, Джисон, — очень раздельно и чётко выговорила хозяйка, впиваясь тёмными глазами в внука. Тот кивнул и снова уткнулся в пудинг. После пары очень тяжёлых секунд женщины продолжили разговор.       У Ренджуна аж кишки свернулись от желания приободрить мальчика. Кинув быстрый осторожный взгляд на хозяйку, он набрался смелости и, чуть наклонившись к Джисону, шепнул ему:       — Я бы тоже хотел её увидеть. Поищем завтра в саду?       Джисон, наконец-то, взглянул на него. Удивительно, но его щёки приобрели ещё более густой оттенок красного, однако он всё же кивнул, и Ренджун, довольный собой, продолжил спокойно есть свой пудинг.

_

      После ужина, когда Наён убрала всё со стола, а Джисон сбежал в свою комнату, миссис Пак задержала Ренджуна. Тот был к этому готов.       — Понимаете ли, Ренджун-ши, Джисон — неплохой ребёнок... Это Ренджун уже знал, поэтому просто кивнул, показывая, что слушает.       — Но он очень невнимательный и часто витает в облаках. Мы пытаемся приучить его к порядку и дисциплине, но вы видели, что было сегодня за ужином. В него плохо входит что-либо. Мы уже поняли, что у мальчика абсолютно отсутствует хоть какой-то талант к точным наукам, поэтому я надеюсь, что у вас получится приучить его хотя бы к гуманитарным. Учите его языкам, истории, литературе. Я хочу, чтобы наша династия учёных продолжалась. Пускай и в другой сфере. Я не хочу, чтобы мой внук вырос раздолбаем и тунеядцем, у которого в голове одна пустота. Я надеюсь, вы поможете мне в этом, Ренджун-ши.       Ренджун почувствовал, как всё в нём воспротивилось этому. Они хотят заковать ребёнка в тиски, чтобы он вырос таким же сухим, как страница учебника, чтобы он улыбался нешироко и редко. Они хотят стереть всю эту детскую непосредственность, мечты и сладкую юность, и он, Ренджун, должен этому способствовать. Да ни за что.       Но сказал он вот что:       — Конечно, миссис Пак, — и вежливо улыбнулся.       — Отлично, — ответила та. — Что ж, если вы не сильно устали, пройдёмте со мной в кабинет, обсудим подробнее учебный план...       Ренджун же, шагая по коридору после пары часов обсуждений, думал, что да, он научит Джисона и языку, и истории, и литературе. Но будет учить он всему этому через песни, сказки и интереснейшие рассказы. А ещё научит музыке, поэзии, рисованию, они вместе исследуют окружающий мир; Ренджун подарит Джисону самое лучшее лето в его жизни. В жизни их обоих.       Омега остановился у двери мальчика, постучал в неё и громко спросил:       — Можно войти, Джисонни?