Когда из пламенного горна

На улице стемнело, а он так и стоял у окна, не зажигая света, смотрел на шумящий внизу Арбат, на бегущие куда-то машины и пытался осознать произошедшее. Венька Акимов давно уже не был наивным мальчишкой, не понимающим, что с ним происходит, теперь он все понимал даже слишком хорошо, только легче от этого не становилось. Как ни странно, его детский план сработал, и он без особых бурь и потрясений дожил до двадцати. Учился, окунулся с головой в общественную работу, словом, «пионер — всем ребятам пример». Мамина радость. Образцовый комсомолец… Только вот что-то мешало ему до конца поверить в то, что делает: словно обманывал он всех, носил маску, красивую, хорошо к лицу подогнанную, но маску. И слети она — товарищеский суд это меньшее, что его ожидает. Как называется его неправильность Венька теперь знал, на первом же курсе его просветили, со смешками, сальными ухмылками. Во время одной шумной гулянки в общежитии веселились с ними ребята из театрального. Тут ему и объяснили и про нежных юношей из провинции, с легкостью преодолевающих все трудности вступительных экзаменов, и про безвестных мальчиков из массовки, у которых внезапно открывался талант, да такой, что на первые роли сразу взлетали. Никто не ужасался, не ахал — посмеивались, хотя во весь голос не кричали. Венька внимательно рассматривал тех самых юношей — но внутри ничего не екало, не дергалось, вообще ничего не шевелилось. Наверное, умерло. Он не переживал, даже радовался собственному бесчувствию: никто ему не нужен. А любовь и прочее, о чем шепчутся с горящими щеками, или, что еще красноречивее, о чем молчат, мечтательно глядя в пустоту. Всё глупости! Вот живет же дядя один. У него есть служба. Мама второй раз замуж не вышла. И он, Венька, тоже проживет один. Обманывать себя ему удавалось долго. В тот раз отмечали сданную сессию, Венька идти не хотел, но, сам не зная зачем, поддался на уговоры и теперь не понимал, что ему делать среди шумного веселья, проходившего у кого-то в большой квартире, уставший от танцев и бессвязных разговоров, он забрел в библиотеку. Здесь было тихо и прохладно, так что он задержался ненадолго, остановился у солидного книжного шкафа, пробежался кончиками пальцев по корешкам. — Любопытно, молодой человек? — Венька резко обернулся, оказывается, в кабинете он был не один. У окна в углу в глубоком кресле сидел мужчина. — Друзья Сережи редко интересуются этой комнатой, — он выпустил тонкую струйку дыма — столовая им как-то ближе. — У вас хорошее собрание, — Венька шагнул ближе, говорить с кем-то, не видя лица, было неудобно. — А вы ценитель? Теперь мужчина встал, шагнул в круг света: немолодой, полноватый, он рассматривал Веньку с доброжелательным любопытством. — Хм. Интересное у вас лицо, молодой человек, — он снова затянулся — знаете… есть такие лица, которые раскрываются не сразу, а со временем. После пережитых страстей и страданий. И чем дольше смотришь на такое лицо, тем сложнее отвести взгляд. Венька издал неуверенный смешок, что отвечать он не знал, разве подобные вещи не говорят девушкам? — Очень необычное, интересное лицо, — мужчина вдруг причмокнул губами.  — Ммм… — промычал Венька, обычно он за словом в карман не лез, руководствуясь принципом: не знаешь, что сказать — говори правду. А сейчас чувствовал себя не в своей тарелке. Наверное, надо было извиниться и уйти, но он остался. — Вы художник? — мужчина рассмеялся мягким воркующим смехом, он напоминал голубя, жирного, выпятившего разноцветную грудку, убежденного в собственной неотразимости. — Какой рисунок губ! — восхитился мужчина — знаете, я считаю пухлые губы, так называемый лук амура, пошлостью, штамповкой, а вот у вас, юноша, губы тонкие, но этот рисунок, этот вероломный прихотливый изгиб! Венька смутился, он понимал, что надо прервать этот странный глупый разговор и уйти, но ему было любопытно. Как далеко все зайдет? К чему все идет? и… что почувствует он сам… внутри что-то шевельнется? Мужчина истолковал его молчание по-своему: — Не стоит так смущаться. Кстати, вы не думали о сцене? Я режиссёр и могу поспособствовать. — Не думал, — честно сказал Венька. — Я с факультета журналистики. — О! Я так и знал, что вы творческий одаренный юноша! Это видно сразу! Высокий лоб, этот разлет бровей и руки! — он неожиданно ухватил Веньку за руку, — какие у вас пальцы! Тонкие, но сильные! — Венька хотел было выдернуть руку из горячей влажной ладони, но замер — внутри, глубоко-глубоко что-то отозвалось на нелепое липкое прикосновение. Это было странно, одновременно противно и… и что-то еще. Секундное замешательство все-таки отразилось у него на лице, потому что хватка на пальцах окрепла, и Венька почувствовал, как его осторожным, словно бы проверяющим движением поглаживают по ладони. — Ну-ну. Не стоит смущаться. Просто… Венька резко выдохнул через плотно сжатые губы «интересного рисунка» и выдернул руку. — Мне пора. В глазах мужчины вспыхнуло раздражение и насмешка: — Удерживать не стану, но надумаете, возвращайтесь. Найду вам тепленькое местечко. — Не нуждаюсь! — Венька вышел из кабинета, в гостиной было шумно и душно, компания пьяно и нестройно, но воодушевленно подпевала: — Ах, что такое движется там по реке? Белым дымом играет и блещет металлом на солнце! — Веник! Ну куда пропал! Иди сюда, к нам! — Мне пора, — выдавил он и, не слушая больше никого, выскочил из квартиры. Сначала бежал, ловя удивленные взгляды редких прохожих, потом перешел на шаг. У набережной остановился, домой не хотелось, а внутри плескалось чувство гадливости, и он не понимал почему. Потому что престарелый похотливый дядька за руку его подержал да глупостей наговорил? Чушь! Он не девица впечатлительная. Но почему же, почему так гадко? — Не знаешь, что сказать — говори правду, — напомнил себе Венька — вцепился в холодные, влажные от ночной измороси перила, и честно сказал себе, что гадко ему не от престарелого Дон Жуана, а от самого себя. Хотел ведь остаться? Мгновение, долю секунды — но хотел! Хотел узнать, каково это? Что там дальше? Так изголодался по тому, о чем даже не знает, что готов был… он зажмурился, стиснул зубы. Другие треплются про девчонок, у кого с кем и как было. Его считают сухарем, заучкой. Только книжки интересуют, поэтому он избежал насмешек, помогает так удачно подобранная маска. Даже мама сильно не пристает с девицами, хотя, если подумать, она сама не горит желанием стать молодой бабушкой. Он и себя смог обмануть на какое-то время. Но теперь неприглядная правда встала во всей красе: ему нужен кто-то. Обязательно нужен кто-то хотя бы на раз, на один-единственный. Далеко внизу спокойно текла темная глубокая вода, и Венька слабовольно поддался мысли о том, что захоти он, и все его мучения прекратятся. Не надо будет бояться смотреть на кого-то слишком пристально, не надо бояться пойти в душ с ребятами после тренировки, привязаться к кому-то, коснуться кого-то. — Товарищ? С Вами все в порядке? — Венька вздрогнул, выныривая из вязкого, но по- своему притягательного омута. — Товарищ? Перед ним стоял постовой, совсем молодой, кажется, чуть старше Веньки, смотрел строго. — Я… У меня хорошо все. Просто задумался, — Венька достал из нагрудного кармана студенческий, показал. Постовой расплылся в широкой улыбке: — Студент? — Студент, — Венька тоже улыбнулся невольно, — вы не беспокойтесь, я просто от друга иду, вот по пути задумался. Милиционер снова улыбнулся, отдал честь: — Не буду задерживать, товарищ студент! Венька убрал студенческий обратно в карман, момент постыдной слабости прошел, теперь он заставил себя думать рационально: нет нерешаемых задач. Надо просто разложить проблему на составляющие. Раньше он делал вид, что проблемы нет, боялся ее, вел себя как страус, не как советский человек. Тут он споткнулся и поморщился: он в любом случае ведет себя не как советский человек. За мысли и желания, как у него, советских людей сажают в советские тюрьмы. Дома прошел в комнату, сел за стол, в тетради для заметок написал цифру один. Строгая единица вопрошала: — Что ты хочешь в первую очередь? Что тебе нужно, Вениамин? Все дело в физиологии? В конце концов, возможно, он просто нафантазировал себе невесть что… а если попробует, то окажется что в жизни у него одна истинная страсть — журналистика. Работа. Во рту стало кисло. Совершенно не вдохновлял сейчас высокий трудовой подвиг. Венька заставил себя встряхнуться: итак, перед ним просто еще один эксперимент. Надо только соблюсти все условия, чтобы, как в лаборатории, получить чистый точный результат. А для этого… Для этого нужен второй, второй подопытный. Это должен быть человек с такими же пристрастиями, как у него. Примерно его возраста или старше… Он машинально набросал на полях тетради профиль. Лучше чтоб старше, так возрастает шанс, что будет он опытнее и все сделает правильно. Профиль украсился длинной курчавой бородой. Второе условие: партнер должен быть как минимум симпатичен. Вспомнился молодой милиционер с ямочками на щеках. И Венька пририсовал бородатому профилю фуражку, а рядом милицейский жезл внушительных размеров. Потом со вздохом заштриховал рисунок. Он вспомнил скудные, прискорбно неполные описания, что он вычитал в доступных ему книгах. Дореволюционных классиков больше интересовало духовное родство, но даже при наличии такового, все заканчивалось печально. Прочие детали замалчивались. Революционных писателей если и интересовала пламенная страсть, то исключительно между героем и Родиной. В зарубежных романах все заканчивалось на свадьбе и максимум, что вычитал алчущий деталей Венька, это описание поцелуев, тайных пожатий рук и жарких объятий. А потом-то что? Итак, надо найти подходящего партнера, а это театральная компания. Вроде там, среди талантливой молодежи, кто-то должен найтись. Он не сдержавшись, швырнул карандаш на стол. Почему все должно быть так сложно! Почему надо врать, изворачиваться, придумывать, бояться, скрываться??? Почему нельзя чтобы все было просто. На секунду он попытался вообразить: а каково бы тогда было? Как бы он поступил? Кого выбрал? К утру Венька составил наконец план дальнейших действий. Даже статистически есть определенный процент таких, как он. Население страны больше ста пятидесяти миллионов, должен же среди этой прорвы народа найтись хоть один, подходящий ему? Люди же как-то живут! Как-то находят друг друга. А значит, найти партнера для своего опыта все-таки возможно. Вспомнился вчерашний разговор в библиотеке. Нет! Только не этот скользкий тип! Хотя в богемном окружении наверняка есть люди со схожими пристрастиями, и наверняка не все они такие отталкивающие. Значит, нужно перестать отсиживаться вечерами в библиотеке и сблизиться с этой самой богемой. Гарик - главный организатор всех студенческих попоек и бессменный герой сатирических фельетонов - услышав от Веньки приглашение, удивился: — Приглашаешь? Я думал ты со своими соберешься сухарями, захватите линейки, циркули — повеселитесь, — он фыркнул, давясь смехом, в восторге от собственного остроумия. Венька присоединился, тоже хохотнул: — Ну, знаешь. Не хочется чтобы вечеринка превратилась в защиту дипломной до срока. И девочки у нас… Умные, конечно, но… — он развел руками, мысленно, прося прощения у немногочисленных девушек на факультете. Гарик понятливо кивнул: — Ясно, старик! Положись на меня, я все устрою! И он устроил. Венька даже растерялся, в какой-то момент обнаружив себя в гостиной собственной квартиры посреди смеха, грохочущей музыки, громких разговоров и какой-то блестящей, но бестолковой суматохи. В этом не было смысла, не было организации. Разговоры начинались и обрывались, споры велись жаркие, но без аргументов, обсуждались люди, которых он не знал и фильмы, которые он не смотрел, одежда, которую он не носил. Сначала Венька растерялся, но потом напомнил себе, что это просто эксперимент, а он не участник, он организатор. Ну, как лаборант, который наблюдает за клеткой с белыми мышами сверху. Это помогло обрести привычное хладнокровие. За первой вечеринкой последовала вторая, потом третья. Венька и сам не заметил как он не то чтобы втянулся, но привык. В этой новой, шумной и бестолковой в общем-то компании можно было глупо шутить, можно ляпать нелепости, смеяться, злиться можно было, разругаться до крика, до слез и тут же мириться, можно было рассуждать о таких вещах, от которых мама упала бы в обморок, а дядя позвал бы в кабинет для серьезного разговора. Можно было почти все. Мама робко пыталась увещевать, дядя хмурил брови, но Венька проблемы не видел. Эксперимент затягивался, и он малодушно говорил себе, что сроки не установил. А потом случилась та самая вечеринка. Мужчина, шагнувший в комнату, приковал к себе всеобщее внимание. И ехидный Гарик, и смешливая Ниночка, и глуповатая Мотя, и все остальные смотрели на него настороженно и слушали. А его нельзя было не слушать, голос негромкий с хрипотцой, Веньке по обнаженной коже словно горячей ладонью погладили. Он сглотнул, впился глазами в лицо вошедшего, воспринимая его отдельными мазками, словно в Третьяковке слишком близко подошел к картине: не ухватить весь образ целиком. Холодные серые глаза, прямой нос, шрам через всю щеку, от края глаза до самого уголка жестких неуступчивых губ. И жизненно необходимо было, чтобы незнакомец посмотрел на него, обратил внимание. И тогда Венька громко сказал: — Вы не правы! Это просто музыка! Мужчина повернулся к Веньке, подошел ближе, так близко, что Венька увидел, что глаза не просто серые — с хищным волчьим желтоватым отливом. Он почувствовал, что падает в бездонную пропасть и нет ничего более сладкого и более правильного, чем это неостановимое падение. После, когда все разбежались тихо, практически бесшумно, не прощаясь ни с ним, ни друг с другом, Венька еще долго сидел у стены, подтянув к груди колени, обхватив их руками, но сидеть становилось сложнее, кожу словно покалывало миллионом острейших иголок, все внутри требовало чего-то, чего-то ждало. Будто он наконец-то проснулся. Тогда он заставил себя встать, подошел к зеркалу, оттуда из темного сумеречного зазеркалья на него глядел испуганный незнакомец с возбужденно распахнутыми глазами. — Ну что ж. Я его нашел, — сказал Венька своему двойнику и ему захотелось расплакаться и расхохотаться одновременно. Потому что это было до невероятности глупо, безрассудно. Венька, несмотря на репутацию погруженного в учёбу юноши, чуть ли не чудаковатого ученого, не был ни тем, ни другим. Он понимал, что квартира, подмосковная дача с необъятным участком, домашняя прислуга, машина с шофером — это не для всех. И заслуги отца тут ни при чем, от него в лучшем случае осталась бы квартира. Все дело во всемогущем дяде. Вопреки заблуждениям мамы, глухим Венька не был, и когда мама с дядей уединялись в гостиной или в кабинете, предпочитал знать о чем они говорят: предупрежден, значит вооружен, верно? Так что он прекрасно понимал, куда иногда исчезают мамины подруги или дядины сослуживцы. Кто такой Император и как легко ему не угодить. Как сложно угадать, что ЕМУ требуется в данный момент. Так кто он? Мужчина, который ворвался к ним в дом уверенно, словно и не сомневался в том, что имеет на это все права. — Да ты понимаешь, что я могу сделать с тобой, щенок? — словно наяву прозвучал в ушах хрипловатый голос. — Я тебя сейчас на этом столе отдеру так, что ходить неделю не сможешь! Венька застонал, ткнулся лбом в прохладное и мгновенно нагревшееся от его пылающей кожи стекло. Он как честный, правильный советский комсомолец должен был возмутиться или оскорбиться, он вообще не должен был понимать, чем ему пригрозили, но он не был правильным советским комсомольцем! Он понял. И хотел этого. Теперь Веньке стало одновременно и проще, и тяжелее. С одной стороны, вот она — цель, точнее, объект желания, как писали раньше, с другой — это тебе не томная бледная дева из романов, это… И в памяти снова всплывало лицо, пересечённое шрамом, странные серо-желтые глаза, голос, и в Веньке все сжималось от восторга и ужаса. Это было как первый раз прокатиться над рекой на Тарзанке, или прыгнуть с десятиметровой вышки на стадионе. Жутко, но невозможно отступить от края, потому что синяя глубокая бездна манит, шепчет повелительно: давай! Прыгни! позволь себе! Венька затряс головой, усилием выныривая из сладких, но, к сожалению, совершенно беспочвенных пока мечтаний. Ну и ладно, мы рождены, чтоб сказку сделать былью, — оптимистично напомнил он себе и по привычке разбил одну большую цель на несколько маленьких, и сразу стало не так страшно. Первое: узнать кто этот мужчина, он дядин друг или недруг? Второе: встретиться. Третье: ответить на предложение. Ему ведь было сделано предложение, верно? На примерное Венькино поведение первой обратила внимание мама. Обрадовалась, даже прислала Галю-домработницу с вишневыми пирожками, как Венька любил. Потом в гости наведался дядя, его машину Венька заметил в аллее около университета, подошел. Дядя окинул цепким внимательным взглядом и Венька поразился, как похожа эта манера смотреть, отмечая все сразу: и слабости, и сильные стороны — на манеру незнакомца. — Давай-ка прогуляемся, — дядя махнул шоферу. И они неспешно пошли по аллее, автомобиль неслышно крался следом. — Мать говорит: ты за ум взялся. Что так? Компания старая наскучила? Венька решил действовать напролом, в конце концов прямая — самый короткий путь между двумя точками. — Спасибо, дядя. Я… сначала испугался, разозлился даже… а потом обдумал и понял, что тот товарищ, ну, который пришел… был прав. Хорошо, что ты его прислал. Сказал и затаил дыхание: а если дядя сейчас спросит: Ты о ком? Никого я не посылал! — Вот как? — дядя смотрел перед собой. — Догадался, значит? Не злишься? — Нет! — от облегчения даже голова закружилась, — Нет!!! — Он вас не сильно напугал? — В меру, — Венька улыбнулся с точно отмеренной дозой смущения и виновато пожал плечами. — Но мы сами были виноваты. — Ну-ну, — дядя недоверчиво покачал головой, и Венька быстро перешел ко второму пункту плана. Встретиться. — Дядя, а можно я с этим товарищем встречусь? — Зачем? — Мне статью надо написать. Я и хочу рассказать о жизни такого вот человека. Воевавшего. Необычной профессии. Опасной. — Хм. — Дядя хмурился, — я подумаю. Но Венька отступать не собирался. Он своего добьется. Обязательно.

***

На проходной Венька показал комсомольский билет, потом подождал, пока дежурный позвонит и уточнит на месте ли дядя и можно ли пройти к нему в кабинет. Потом его проводили. Веньку всегда удивляло, что в этом здании какая-то особая атмосфера. Не как у них в университете или во дворце спорта, где охватывает радостное светлое возбуждение, а по-другому. Словно на тебя смотрят, а кто — непонятно. Он однажды поделился этим наблюдением с дядей и думал, что над ним посмеются, но дядя смеяться не стал, наоборот сказал серьезно: — Смотрят? Вот и не забывай об этом. И смотрят, и слушают. — Вениамин? Случилось что-то? — Дядя привстал из-за стола, отодвигая широкое кожаное кресло. — В институте проблемы? С матерью что? Венька молчал, застыв, потому что около широкого стола стоял он, тот самый. С непроницаемым лицом смотрел на Веньку. Потом чуть приподнял бровь, точно присоединяясь к расспросам. Венька с трудом перевел взгляд на дядю: — Все хорошо дома. Я просто мимо шел и вот подумал… Что зайду. Соскучился. На лице дяди отчетливо отразилось недоверие, и Венька быстро добавил: — И поговорить хотел, ну… про статью. Ты сказал, что подумаешь, вот я и решил, чего тянуть. Дядя досадливо вздохнул: — Экий ты… репей! Вот пристал с этой статьёй. О трудовиках производства напиши. К матери сходи в библиотеку! Мы как-никак самая читающая страна и… — Я хочу про Вас, — тихо и упрямо проговорил Венька, глядя прямо на стоящего рядом с дядей мужчину. — Можно? В кабинете повисла тяжелая пауза. — Про меня? — Венька еле удержался, чтобы не вздрогнуть при звуках негромкого чуть хрипловатого голоса. — Герман… Не в службу, а в дружбу, дай ты ему это интервью. Мужчина медленно кивнул, не сводя взгляда с Веньки. — Ну вот и спасибо. Капитан Шефер ответит на несколько твоих вопросов. Но быстро! — дядя погрозил Веньке, — пять минут даю! И текст потом мне на стол. На редакторскую правку. Дверь за дядей захлопнулась, и Венька остался наконец один на один с предметом своих грез, так, кажется, писали в романах. Надо было что-то сказать, не стоять столбом, но у Веньки словно язык к нёбу присох, он замер, только смотрел: вот капитан собрал бумаги, сложил в коричневую кожаную папку. — Ну, задавай свои вопросы. Что там? Университетская газетка? — На Веньку он смотрел без интереса, словно и не приходил к нему в квартиру, словно и не было между ними короткого наполненного напряжением разговора. Венька даже засомневался: а может, и правда не было? Может, он просто сам себе надумал? Может, он больной? Шефер стоял и ждал равнодушно, отстраненно, а Венька стиснул зубы и, чувствуя, как холодеет и сжимается все внутри от страха сказал: — Нет. Я поговорить о другом хотел. Предложить… — Плохо сказал. Неуверенно, трусливо. Совсем не так, как представлял. Но что поделать если все тело, словно чужое, не слушается. — Поговорить… — повторил он, совершенно не представляя, что скажет дальше. — Ну, говори, — Шефер не спросил: ни о чем, ни зачем, просто смотрел выжидающе. А Венька снова увидел и четко очерченный подбородок и странные диковатые желто-серые волчьи глаза и шрам этот, будь он неладен, и как давным-давно в жаркое проклятое крымское лето шагнул с обрыва в бездну: — Я согласен! — в этот раз сказал четче, уверенней. — На что ты согласен, студент? — выражение лица у Шефера вроде бы и не изменилось, и взгляд все такой же скучающий, только в глазах сверкнула желтая искра. Наверное, надо было бы отыграть назад, но Венька не мог. Он уже летел вниз со своего обрыва. — На все, что вы мне говорили. Что вы со мной можете сделать. Помните? — странное дело, стоило решиться и прыгнуть, как заговорил он громко и четко, словно рапортовал на комсомольском собрании. — Ну так вот: я согласен! На всё. Прямо сейчас, если хотите! Вот теперь он увидел реакцию: по лицу словно судорога прошла, верхняя губа чуть вздернулась на мгновение обнажая белоснежные зубы, Венька даже углядел один сколотый клык справа, а потом Шефер шагнул к нему, ухватил за ворот пиджака и тряхнул несильно: — Ты в какие игры со мной играть задумал, студент? — Ни в какие, — честно ответил Венька. — Я просто хочу… хочу… — он задумался: как же, каким же словом собственно обозначить желаемый процесс, не коитусом же — поэтому просто сказал, — этого. — Этого… — со странной интонацией повторил Шефер, но теперь Веньке почудилась растерянность в голосе. — Да… я… Я один был. Понимаете? Один! И не знал, кому сказать. Не дяде же. По тонким губам явственно промелькнула усмешка, это приободрило Веньку, так что он заговорил быстрее: — И я никому не мог сказать, понимаете? То есть, я конечно, потом уже узнал про это. Прочитал в энциклопедии и в уголовном кодексе. Но… я не могу больше один. — А ты один? — Ну… Был там… режиссер. — Венька скривился, вспоминая масляный взгляд и пухлые белые ладошки, — но я с ним не хочу. — А со мной, значит, хочешь? — насмешливо спросил Шефер. — С вами хочу. — Почему? — Вы лучший, — искренне ответил Венька, потому что именно в этот момент, стоя так близко, он просто не мог ответить по-другому. — Вы лучший. Я решил что с Вами… — вот теперь на лице Германа Шефера совершенно точно отразилось ошеломленное удивление. Взгляд из насмешливого стал задумчиво-оценивающим. — Если ты со мной в игры играешь, я тебе шею сверну, — буднично сообщил он. — Хорошо! — Венька с готовностью согласился.