Когда из пламенного горна

— Хорошо! — мальчишка кивнул, не отводя взгляда. — Хорошо… — машинально повторил Герман, представляя себе эту картину: он нагибает майорского племянничка над майорским же столом, и тут же возвращается сам заботливый дядюшка. Картина художника Репина «Не ждали». А почему собственно не ждали? С чего он взял, что майор не в курсе? Дядюшка так удобно вышел, оставил их двоих. И мальчишка вовремя зашел… Размяк ты, Герман, раз веришь в подобные этюды театральные. Он отошел к столу, подальше от чертова мальчишки с его трогательно подрагивающими губами, тот захлопал ресницами и кажется, попытался потянуться следом, но Герман сухо сказал: — Разговор закончен. — Но. — задохнулся тот, — но как же… Как же… — и ведь убедительно у стервеца вышло! Уж Герман в актерской игре разбирался: майору надо было племянничка сразу в кинематограф отдавать, звезда голубого экрана была бы. Вон и слезы в глазах блеснули, и пятна красные по шее поползли, словно и впрямь оскорбленная в лучших чувствах невинность. Он отвернулся к окну, за спиной тяжело и прерывисто дышали, даже всхлипывали, он ждал, что сейчас вот хлопнет дверь, но услышал тихое: — Нет. Я так не уйду. — Что-о-о? — Герман развернулся, разозлившись, шагнул к упрямо насупившемуся мальчишке, ухватил за лацкан пиджака: — Не уйдешь? Да ты знаешь, что я могу… — и осекся, впервые за долгое время чувствуя себя дурак-дураком. — Знаю. Я за этим и пришел. Помните? — Уходи, — Герман с усилием разжал пальцы. Тот упрямо мотнул головой, и Герман добавил, злясь на себя, — Уходи. Я сам тебя найду, тогда и обсудим, что ты там себе придумал. Или прямо тут желаешь обогатиться новым знанием? Дяде на радость? Служба с того дня пошла псам под хвост, чертов майорский племянничек и его дурное предложение не шли из головы. Работал Герман, что называется, машинально, без задора, как станок токарный. Сначала решил плюнуть и забыть, но не тут-то было. Мальчишка не шел из головы день, другой, третий… Конечно, первое, о чем подумал, успокоившись — ловушка. Провокация. Что майор родного племянника для подобных вывертов использовал, не удивляло. Очень логичная многоходовка получалась: сначала попросить припугнуть, а потом обвинить в превышении полномочий. Зачем? Ну был бы человек, а за что посадить — найдется. Можно ли оставить провокацию без внимания? Не станет ли хуже? Вопрос был в другом: как теперь действовать? На четвертый день Герман наконец принял решение. Подъехал к аллее возле университета, притормозил, достал папиросы по привычке, но не закурил, задумчиво крутил в пальцах зажигалку. Племянничек-то хорош! Так сыграть. И губы дрожащие, и румянец, и это наивное, отважное, трогательное: — Вы лучший! — зеркало заднего вида безжалостно отразило и шрам через все лицо, и настороженный серо-желтый взгляд. Да уж… Лучший… Загорский, вон, на другой конец страны рванул, сценой готов был пожертвовать, делом всей жизни, лишь бы с ним дел не иметь, в койке с ним не оказаться. Да и остальные мальчики балетные-оперетные… Тоже ведь не из любви — за партии ведущие, за прописку, за теплое местечко ноги раздвигали. Лучший… Надо было майору для племянника роль прописать тщательнее, достовернее. Лучший… Мимо машины шли студенты, кто группой, кто в одиночестве, веселые, возбужденные, задумчивые, угнетенные приближающимися экзаменами… Февраль. Что там у них? Зачеты, экзамены? Эти сопляки и впрямь уверены, что перед ними страшнейшее жизненное испытание. Глупые. Беззаботные. Надо бы развернуть машину, уехать и забыть нелепый разговор, сделать вид, что его не было. Но вот мешало что-то ему, матерому опытному волку, поступить логично. И в талантливую постановку тоже не верилось. Уж лжецов-то он насмотрелся и вольных, и невольных. На допросах очень искренне люди говорили, соловьями заливались, так что отличать, где ложь, а где правда-истина он научился, нюхом, что называется, чуял. И сейчас чутье поперёк логики подсказывало: мальчишка был честен в своем признании. Или нет? И он просто дурак, придумавший невесть что? Решившись, он уже повернул ключ зажигания, но в этот момент в боковое окно постучали. Герман еле удержался от того, чтобы не потянуться к табельному оружию. И тут же выругал себя: совсем ополоумел, бдительность потерял и ведет себя как барышня нервическая. Майорский племянничек смотрел на него в упор, и на лице у него отражалась целая мешанина чувств, точно он сам не мог определиться что ему чувствовать: радоваться, бояться или смущаться. Вот сейчас надо было решительно и бескомпромиссно нажать на газ и уехать. Не для него эти игры. Вечером в оперетту, там есть прикормленные, безопасные. Про них уже известно, кто стучит, кому стучит. Герман выдохнул, потом решительно распахнул дверь: — Садись. Хватит мяться! Племянничек просиял улыбкой, покраснел, потом спохватился, сурово сдвинув брови, и кивнул. Сел, по-ученически сжав колени, вцепившись в потертый кожаный портфель, и первое время, кажется, не дышал. Ехали в тишине, но надолго его не хватило, через пять минут заёрзал, потом спросил: — А мы куда сейчас? — Ну как? Ты же хотел того-этого? Вот сейчас свернем в аллейку потенистее и испытаешь давно желаемые чувства, — не удержался Герман. Мальчишка вздрогнул и побледнел так, что на остром носу проступили невидимые раньше веснушки: — Вы серьезно? — Нет, конечно, — Шефер поморщился, — просто поговорим, познакомимся поближе. Расскажешь мне, часто ты так на людей кидаешься с уголовно наказуемыми предложениями. — Я не кидаюсь! — вот теперь он весь запылал румянцем и конфузливо сморщил нос. — Я просто… просто устал… один. Понимаете? Шефер смотрел на дорогу, но щеку словно обжигал вопрошающий взгляд. — Вы понимаете? — Понимаю. Мальчишку он вез на одну из конспиративных дач на окраине. К себе вести или в гостиницу было бы уж совсем глупостью. Дачка обустроена на совесть: уютно, и, что главное, уединенно, здесь не один язык развязался не у одного глупца, увязшего в медовой ловушке. Садик, еще засыпанный рыхлым февральским снегом, уютный домик, камин, огромная медвежья шкура на полу, ну кровать, разумеется, тоже немаленьких размеров. Всё, что нужно для работы. Остаток дороги Венька сидел молча, сосредоточенно хмурясь, размышлял о чем-то. Герман его не трогал: пусть посидит, подкопит напряжение. — Ну, приехали, — мальчик посмотрел нерешительно на тропинку, ведущую к крепкому забору, потом одним рывком распахнул дверцу, выскочил из машины и зашагал к калитке, рванул на себя запертую дверцу, раз, потом другой. Оглянулся на Германа. — Сейчас открою. Тот только кивнул. Он был ненормально бледным, весь словно наэлектризованным. Подделать такое нельзя, но почему бы ему не волноваться? Даже если засланный казачок, волнение и неуверенность можно заставить работать на себя. Очень будет естественно выглядеть. — Осваивайся, не стесняйся, — Герман прошел в гостиную к камину, разжег огонь. Майорский племянничек прошелся по гостиной, на лице его появилось озадаченное выражение. — Это не ваш дом… — он посмотрел вопросительно, однако было видно, что уверен. — Не мой, — врать было незачем. — Странно тут. — Вот как? И почему? — Безлико, будто в гостиничном номере. Будто никто здесь не живет на самом деле. Мне дядя говорил, что человек на всем свой отпечаток оставляет: на местах, где живет, на вещах, даже на людях… — Интересно. И чему тебя еще дядя учил? — Венька покраснел, пожал плечами. — Да ничему… Мы просто беседовали. — Наблюдательный, — отметил Герман. Расспрашивать дальше не стал. Не сейчас. — Снимай одежду, я камин разжёг, не замерзнешь. На лице у мальчишки появилось испуганное выражение, он облизал губы и вцепился в пуговицы своего пальто, нервно дернул. Герман понял причину этих метаний, и ему стало смешно: — Веня, я имел в виду снимай верхнюю одежду. Только и всего. — А-а… — Венька облегченно выдохнул и тут же сконфуженно опустил ресницы, явно стыдясь своей нервозности и страха. Герман прошел на кухню, поставил чайник, он не торопился: пусть освоится, успокоится, потом подумал, что глупо воспринимать Веню как несчастного, запутавшегося в собственных желаниях мальчишку. Не надо забывать, чей он племянник. Чему его могли научить. Какое задание дать. Он подумал, потом убрал чайник обратно, достал из шкафа высокую бутылку. Темно-красное вино лилось тяжелой, словно бы густой струёй. Теперь подогреть, добавить мед, пряности, разлить по высоким кружкам и из предусмотрительно захваченного пузырька добавить в одну из них пару капель без вкуса и запаха. Вот и все. Мальчик ходил по гостиной, нервно потирал ладони, словно мерз, хотя камин уже пылал жаром. Интересно? Он боится? Жалеет, что поехал, что так открылся? И снова пришлось себя одернуть, напомнить: никто никому не открывался! Это игра. Очень хорошая, искусная, но игра. Только вот современная советская фармакология от игры самой искусной не оставит камня на камне. — Держи, — он передал кружку и сел в кресло, со вздохом вытянул ноги, глядя на огонь через полуопущенные ресницы. Вопросов не задавал. Сейчас это и не нужно, надо просто подождать. Мальчишка упал в кресло рядом. Но выглядел напряженным, нервничал. Отхлебнул большой глоток, потом еще… Герман посмотрел на часы, минут через пятнадцать сыворотка начнет действовать. Вот поза перестала быть такой напряженной, мальчик расслабленно откинулся на спинку кресла, дыхание стало ровнее, глубже. Герман отставил свою кружку. Вот теперь поработаем. — Веня? — Мм? — Зачем ты здесь? — Я же говорил, — зеленые глаза наполнены удивлением. — Я не мог больше. Один. Я подумал, что вы такой же как я… Понимаете? — Нет. Не понимаю. Но ты мне объяснишь. Кто тебя послал? — Никто! Я сам… Я думал о вас… с того момента как вы к нам пришли и всех напугали… Я никогда ни о ком так не думал… — Ни о ком? — Герман повторил машинально, не ожидая ответа, но мальчик вздохнул, уголки губ печально поползли вниз. — Давно… О Герке думал… — О ком? — Герман был сбит с толку. Врать мальчишка не мог. Физически не мог. И сейчас должен был сдавать того, кто его послал. А не признаваться в чувствах к нему, не рассказывать одновременно и глупую, и трагичную историю мальчишеской влюбленности и предательства. Венька говорил торопливо, то и дело сбиваясь, повторяя слова. Голос дрожал и срывался, но он не останавливался, конечно, сказывалось действие сыворотки, но как казалось Герману, дело было не только в препарате. Просто наболело, накопилось, он с удивлением понял, что жалеет этого безмерно одинокого мальчика. И разозлившись на самого себя, крепко ухватил Веньку за подбородок, тряхнул: — Не легенду рассказывай! Правду! Кто послал? В чем твое задание? Ты провокатор? Отвечай? В глазах промелькнула обида, но мальчишка и не подумал вырваться, взгляд теперь был словно бы затуманенным… Он потянулся к Герману сам, коротко ткнулся губами в ладонь. Ну да… Вторая фаза. Сыворотка была разработана специально для медовых ловушек и вынуждала не только говорить правду, но и влияла на либидо. Герман наблюдал, как мальчишка сглотнул, облизал пересохшие сухие губы, потом еще раз… Заерзал, словно ему стало неудобно в собственном теле. — Мне жарко… — жалобно сказал. — Так жарко… И снова потянулся к Герману, хотел поцеловать, но промахнулся, мазнул губами по подбородку. — Мне жарко. Венька соскользнул с кресла, потянулся всем телом худой, неловкий, неумелый… Глупый, потерявший способность мыслить трезво. Герман удержал его за плечи, чувствовал он себя погано: мальчик не врал. Он и правда просто истосковался по кому-то, кто поймет. И правда доверился ему, так глупо, так опрометчиво! Юный идиот! — Я очень хочу… — юный идиот настойчиво пытался прижаться всем телом, дыхание у него участилось. Застенчивость, стыд, неопытность пропали — сыворотка рушила все преграды — оставалось только одно желание. И если его не удовлетворить, то скоро сладкое томление сменится болью. — Я… я хочу… хочу сейчас! — Венька перебрался к нему на колени, и Германа бросило в жар, он удерживал мальчика, но тот прижимался всем телом, горячо дышал в шею, неумело тыкался губами. Господи, да он вообще целовался раньше? — Ну пожалуйста! — в голосе звенело настоящее отчаяние. — Хорошо, хорошо, сейчас… — он осторожно отстранил Веньку, тот обиженно заскулил, и Герман, чтобы успокоить, осторожно поцеловал его: просто легкое прикосновение к губам. — Сейчас все будет, но ты должен слушаться. Да? — Да! — Вот и умница, — он встал, помогая подняться Веньке, — Ты умница. Хороший мальчик. Еще один короткий поцелуй, только чтобы успокоить, не более. — Иди на кровать. Жди меня. Венька кивнул, но остался стоять, преданно глядя на Германа, пришлось отвести его к кровати, усадить. — Жди! — теперь быстро пройти на кухню, достать из потайного шкафчика шприц и ампулу. Венька послушно ждал, глаза у него лихорадочно блестели, когда Герман подошел он напрягся, жадно следя за каждым его движением. Герман присел рядом, руку со шприцем он прятал за спину, хотя сейчас Венька бы позволил ему всё, ещё и спасибо бы сказал. Вот он снова прижался неумело губами, постанывая, Герман погладил его по спине, чувствуя, как взмокла рубашка на худых лопатках, поцеловал в висок. Венька благодарно застонал, прижимаясь теснее, укола он и не почувствовал, только обмяк, но к Герману тянулся до последнего. Он смотрел на спящего мальчика и впервые за долгое время не знал, что ему делать. Он давно привык к тому, что его личная жизнь похожа на охоту. Охотник, разумеется, он, а жертва кто-то… просто кто-нибудь подходящий. Сейчас и не вспомнить шеренгу смазливых мальчиков, изредка девочек. Выбирал всегда он, потом просто давал понять, что на его условия лучше согласиться. И всегда все соглашались и давить-то не приходилось. Всегда один сценарий: дрожащие губы, трепыхающиеся ресницы, потом интерес, и наконец наступал момент, когда испуганный дрожащий перед ним человек в форме ягнёночка отчетливо осознавал свою выгоду. Из шеренги его последних увлечений выделялся разве что Валентин Загорский. И не потому ли просто, что сбежал? А останься, что тогда? И вот она ирония: впервые за долгое время… за всю его жизнь, кто-то сам проявил интерес к нему. Не к его положению, званию, возможностям. И что он сделал? Нечто такое, за что рыжий искренний Венька искренне его возненавидит. Мальчик беспокойно заворочался, застонал во сне, и Герман машинально нагнулся и мягко огладил кончиком пальца морщинку между бровями: — Спи…