Когда из пламенного горна

Венька не сразу понял, где находится, он просто лежал на спине, смотрел вверх и отмечал, что над ним не высокий белоснежный потолок его спальни, а низкий, темного дерева, незнакомый. Сейчас это не удивляло, не хотелось думать, строить предположения, беспокоиться. Голова была тяжелой, словно во время болезни, поэтому он просто лежал на широкой, удобной кровати. Шевелиться не хотелось, тело ощущалось мягким и слабым, словно бы бескостным. Сбоку что-то зашуршало, потом звякнуло. Венька с трудом повернул голову. Деревянные, янтарного оттенка стены, тяжелые полки с книгами, большое окно за которым мягко кружились пушистые хлопья в темноте… Странная комната — лениво подумал Венька и вдруг вспомнил. Сразу всё. Виски заломило острой болью, и он зажмурился, сильно, до красных пятен под веками, так ему стало одновременно и стыдно, и противно. В ушах словно наяву звучал умоляющий, срывающийся голос: «Ну пожалуйста!!! Мне очень надо!» Венька сжал кулаки, стараясь, чтобы ногти глубже впились в ладони, но этой боли было недостаточно. Какой же он дурак! Глупый и, наверняка, жалкий и смешной! — Воды? Ты сейчас наверняка хочешь пить, — голос раздался совсем близко, оказывается, Шефер сидел в кресле, стоявшем рядом с кроватью. — Вот, возьми, — он протянул стакан с водой. Смотреть на этого человека, говорить с ним после случившегося казалось невозможным, но не под одеяло же прятаться, и Венька молча взял стакан. Пока пил, думал, что надо что-то сказать, о чем-то спросить, но вот что? «Что произошло?» Так это понятно: в стакане с вином был специальный препарат. Дядя как-то с ним беседовал, когда Венька в университет поступил. Предупреждал, что раз уж без студенческих попоек не обойтись, то пить со знакомыми. И за стаканом следить, из рук не выпускать. Венька тогда выслушал, конечно, но про себя подумал, что на дядю работа слишком уж влияет, везде вредители-шпионы мерещатся. Спросить: «Зачем вы это сделали?» Так естественно! Набросился на человека с диким предложением. Вот и подумали про него… что-нибудь… И теперь понятно, почему домик одновременно и уютный, и нежилой: конспиративное помещение, о таком дядя тоже рассказывал. Так что выходило, что все ясно-понятно и спрашивать не о чем, непонятно только, как жить дальше, поэтому Венька допил воду, потом сделал несколько глубоких вдохов-выдохов и, убедившись, что горло больше не сжимает болезненный спазм, попросил: — Вы отвезете меня домой? — потом подумал и добавил: — Не говорите дяде, пожалуйста. Если это возможно. На Шефера он не смотрел, разглядывал вязаное пестрое покрывало, аккуратные петли. А вот одна поползла, наверное, зацепили чем-то. Он теребил это несчастное покрывало, мечтая оказаться как можно дальше от этой комнаты, этой тяжелой давящей тишины и главное, от этого мужчины. Кровать немного прогнулась от веса севшего рядом. — Дяде я ничего не скажу, если ты этого не захочешь. И конечно, я отвезу тебя домой, если ты этого хочешь. Но мне казалось, что ты ехал со мной не просто загородными пейзажами полюбоваться. Венька вздрогнул, поднял глаза на профиль севшего рядом Шефера. Тот смотрел перед собой, крутил в пальцах незажженную сигарету, будто нервничал. Венька почувствовал закипающую злость: — Не за пейзажами. Я же честно сказал, почему! Сказал, что чувствую к вам! Так что уж теперь. А вы меня… Ну зачем?.. Зачем вы так? — не удержался он и тут же стало стыдно за этот детский и смешной вопрос, но Шефер не засмеялся, он повернулся к Веньке, теперь смотрел серьезно, не отводя взгляда: — Я тебе не поверил. — Но почему? — удивился Венька. — Разве вам никогда не говорили, что вы… нравитесь? Может не мужчины, но женщины. Шефер улыбнулся, но веселья в этой улыбке не было. Венька отвел взгляд к окну, туда, где за стеклом в кромешной черноте кружились мокрые февральские снежинки. Ему почему-то было неловко смотреть на эту кривоватую улыбку. Сейчас он не понимал, как смог подойти к чужому незнакомому мужчине, как отважился заговорить с ним о том, о чем и с собой-то не говорил прямо. Шефер откашлялся. — Итак, ты можешь уехать домой. Я отвезу и обещаю, что больше не появлюсь в твоей жизни. Если не захочешь, чтобы дядя знал, я не скажу, если решишь сообщить… твое право, отпираться я не стану. — Да! — Венька ужасно хотел очутиться дома, в знакомой безопасной своей старой спальне, и просто постараться забыть произошедшее и никогда-никогда не вспоминать. В жизни есть много всего важного и интересного: учеба, спорт, друзья. Журналистика. — Но ты приехал для того, чтобы узнать, каково это: быть с мужчиной. Я так понимаю, что после своего крымского неудачного лета ты никем больше не увлекался. Венька облизнул вновь пересохшие губы. Крым и Герку он не то чтобы с кем-то не обсуждал, не вспоминал даже. Запихал в самый самый дальний темный уголок памяти. И слышать, как говорят об этом так спокойно и обыденно было странно. — Я… никем. Нет, — голос звучал хрипло. Шефер встал и принес ему еще один стакан, в этот раз не с водой. — Шутите? — Венька постарался ехидно ухмыльнуться. В ответ Шефер просто отпил глоток. — Возьми. Тебе не помешает сейчас. — Если я останусь? Что будет? — Что захочешь. — Всё-всё, что захочу? — по-детски переспросил Венька. В ответ Шефер негромко хмыкнул: — А у тебя много желаний? — Да не то чтобы… — Накопились потребности? — Нет… я… — Фантазии, что-то из ряда вон? — Шефер явно посмеивался, и Веньке было одновременно и смешно и неловко. Из-за этой неловкости, а еще потому, что Шефер сидел рядом так близко и Венька видел, как уголок узких губ чуть приподнялся в насмешливой полуулыбке, он выпалил: — Я хочу поцелуй! — и тут же себя одернул. Ну что ляпнул-то! Как девица трепетная. — Сам хочешь поцеловать или чтобы тебя? — Я сам! Сам! — прервал Венька. — Хорошо, — Шефер отложил сигарету, повернулся к Веньке. Смотрел и ждал. И Венька тоже смотрел, наверное впервые за время их странной дурной встречи не посматривал украдкой, а рассматривал прямо. Только теперь заметил, что глаза не серые, с легкой желтизной. Рассмотрел тонкий шрам, спускающийся от нижнего века к подбородку. Венька поднял руку и замер, не решаясь. Шефер понял, взял его за ладонь, прижал пальцы к своей щеке. Кожа под кончиками пальцев была горячая, он проследил линию шрама, почувствовал как легко уколола пальцы щетина. У Веньки перехватило дыхание, такой простой, такой обыденный жест. Просто прикосновение. Как долго он себе запрещал касаться кого-то. Никаких дружеских похлопываний по плечу, объятий после удачного забитого гола, крепких, продолжительных рукопожатий. Он не выдержал, потянулся ближе, еще ближе, прижался к чужим губам и снова замер, привыкая к такому чудесному ощущению. Касаться другого человека. Целовать. Он не осознавал, что обнимает Шефера, крепко прижимая к себе, что целует жадно, собственнически, купаясь в ощущении близости с кем-то. От нахлынувших эмоций закружилась голова, он застонал, просто потому что не знал, какими словами можно выразить все, что ощущает сейчас, и все, что еще хочет ощутить. Но его поняли и без слов: — Иди сюда, иди ко мне, не бойся. Веньке стало смешно. Не бойся? Он не боится! Он готовился, он знает, что сейчас произойдет. Он читал. — Я и не боюсь, — он торопливо, непослушными неловкими пальцами расстегивал пуговицы на рубашке. Но пуговицы эти чертовы были просто огромными и никак не пролезали в узкие петли. Венька, нервничая, дернул раз, другой. — Ну тише, тише, — Шефер улыбнулся, но у самого в глазах плескался тот же жадный голод, — не спеши. Сейчас все будет. Он помог Веньке раздеться, мягко, но настойчиво толкнул в грудь, опрокидывая на кровать. Позже Венька только удивлялся, каким он был наивным, думая что все знает. Читал! Разве можно сравнить сухие медицинские термины с тем, что происходило в спальне, разве могли самые признанные именитые классики описать, каково это: быть с другим человеком? Какая горячая под ладонями кожа, как бешено бьется сердце, как ты словно бы и не ты уже, а кто-то другой, бесстыдный, развратный. Венька и не знал, что способен издавать такие дикие звуки, так требовать: — Ещё! Я хочу еще! Больше и сильнее! Ещё! Не знал, что в нем, советском человеке! в хомо сапиенс столько дикого, звериного, животного. Кажется, Шефер спрашивал его не больно ли? Больно? В вихре ощущений, в котором его закружило, было столько всего, и боль, наверное, тоже была, и это было правильно. Так было нужно. Потом, оглушенный и обессиленный неведомым раньше наслаждением, Венька не выдержал и все-таки разревелся, сам не понимая, отчего плачет, но ощущение, что в нем что-то изменилось неотвратимо, невозвратно, было слишком сильным, слишком пугающим. Его обнимали, тихонько покачивая, утешали, ни о чем не спрашивая, и Венька снова заснул, продолжая всхлипывать, оплакивая что-то утраченное, о чем он и сам не знал. — Проснулся? Как ты себя чувствуешь? — Шефер, как при первом пробуждении, сидел в кресле рядом с кроватью, курил. В этот раз на нем были только штаны. Венька увидел похожий на звездочку шрам на плече. Ещё один шрам пересекал грудь. Он вспомнил, как ощущал эти шрамы пальцами, как, не выдержав, прижался к ним губами. — Веня? — его имя так непривычно звучало. — Хорошо, — он прислушался к себе. Во всем теле ощущалась легкая усталость, как будто он хорошо поработал. Он потянулся сильно и сладко, разминая мышцы. — Мне хорошо, — повторил он. — Вот и славно. Есть хочешь? — усмехнулся Шефер, и Венька вдруг ощутил зверский просто голод. — Хочу! — Одевайся и проходи в гостиную. Венька натянул брюки, подсел к столу, ухватил кусок хлеба и буженины, откусил огромный кусок и застонал. — Как же вкусно! — потом откусил от яблока. Все вкусы были другими: ярче, сочнее, что ли. Шефер не ел, курил, потягивал что-то из граненого широкого стакана и наблюдал: — Ну как? Узнал, что хотел? — Угу! — Венька одновременно энергично заработал челюстями и закивал, но вдруг замер, испуганный мыслью: а вдруг ему сейчас скажут: «Ну раз твой эксперимент закончен, собирайся-ка домой, друг любезный!» И он никогда его больше не увидит, и они никогда больше не увидятся. Так что он сначала энергично закивал, а потом так же энергично замотал головой. Шефер затянулся, вопросительно вскинул брови. — Неужели еще вопросы остались? Какой пытливый юный ум. Венька внезапно расхотел есть, он положил недоеденный бутерброд на стол. — А мы… мы еще увидимся? — Конечно. Ты же к дяде на работу заходишь, так что увидимся. Прежний Венька, наверное, сказал бы вежливое "спасибо" и подумал, что навязываться не станет. А новый Венька выпалил: — Нет! Я не так хочу! Шефер смотрел молча, не помогая, затушил в пепельнице недокуренную сигарету, выбил из пачки новую, и Венька, наверное, оробел бы, но он помнил, как этот мужчина покрывал поцелуями его лицо, как упрашивал не спешить, не торопиться, как потом яростно толкался глубоко-глубоко, как спрашивал, не позволяя отвести взгляда: — Ты мой мальчик, Венечка? Мой? Мой? Так что Венька немного помедлил, подбирая слова и сказал, как есть: — Я хочу, как сегодня. Вам же понравилось, я знаю, я видел, мне тоже было хорошо, почему мы не можем… — он все-таки замялся, подбирая подходящий глагол. — Время от времени встречаться и складывать зверя с двумя спинами к обоюдному удовольствию? — Шефер все-таки закурил и лицо его за клубами дыма казалось холодным, отстраненным, не верилось, что этот мужчина так горячо и требовательно шептал ему: — Ты мой мальчик? Скажи, что мой, скажи это! — Ну… да, — ужасно хотелось отвести взгляд, но Венька не стал. Он был твердо уверен, что с этим человеком можно не врать, не притворяться, как всю жизнь с мамой, с дядей, с друзьями. Этому можно говорить все, как есть. — И как долго ты хочешь встречаться? Впрочем, не отвечай, — он махнул рукой, — полагаю, до тех пор, пока не повстречаешь прекрасную комсомолку. — Не повстречаю. — Ну тогда комсомольца. Рубаху-парня. В плечах косая сажень и чуб льняной, — Шефер поморщился, будто сигарета горчила. — Почему с чубом? — удивился Венька. А потом помотал головой. — Не нужен мне никакой комсомолец! Я с вами хочу. — С нами? — С тобой, — поправился Венька. И добавил, наслаждаясь собственной смелостью. — Герман, я хочу снова. С тобой! Шефер тихонько фыркнул и лицо у него стало такое, что Венька, похолодев, подумал: «Откажется! Зачем я ему нужен?» — Я же не замуж вас зову! — в отчаянии выпалил Венька. — Просто… встречи! Ни к чему не обязываю! Мы взрослые люди, оба все понимаем! — честно сказать, сейчас Венька ничего не понимал, кроме одного, если этот молчаливый мужчина с шрамом на щеке исчезнет из его жизни, то одиночество, ставшее вроде бы привычным, это проклятое одиночество он больше не перенесет. Только не после того как узнал, каково это быть с кем-то рядом, вместе. Шефер смотрел с удивлением, потом хмыкнул: — Два взрослых человека, говоришь? Ну что ж, как скажешь, Вениамин. А теперь одевайся, поздно уже, отвезу тебя домой. Так начались эти странные отношения.