Когда из пламенного горна

Теплым майским вечером Герман терпеливо ждал в машине в заранее оговоренном месте и спрашивал себя, как его, матерого волка, угораздило? Ну один раз не устоял перед юным персиком, ну ладно — два… Пора бы уж и честь знать, но нет! Таскается к мальчишке уже третий месяц. На службе майор подозрительно косился, спросил на днях недовольно: — Что-то ты похудел, глаза вон как блестят, влюбился что ли? — вроде бы и шутил, но смотрел цепко. Герман отговорился работой, которой стало в разы больше, но Венька, наконец-то дорвавшийся до плотских удовольствий, требовал немало сил. Хотя справедливости ради надо признать, что Венечка-то никогда и ничего от него не требовал: ни покровительства, ни защиты, ни элементарно подарков, выводов в ресторан. Он, наивный, скорее всего и не знал, что может требовать, что по правилам игры, давным-давно написанным, ему должно требовать. Наоборот, Веня каждый раз так искренне и явно неприкрыто радовался Герману, словно сама встреча с ним уже была долгожданным подарком. Готовность и энтузиазм, с которыми Венька соглашался на все, что бы Герман ему ни предлагал, обескураживали и почти пугали. Венька будто каждый раз, разбежавшись, прыгал с обрыва, совершенно уверенный, что Герман его поймает. Оставалось только гадать, чем он заслужил такое доверие. Впрочем, Герман частенько себя одергивал, чтоб не размякал слишком и напоминал, что такие пылкие мальчики быстро находили себе таких же молодых и горячих. И этот скоро найдет. Освоится, попривыкнет и спросит себя: зачем ему немолодой, покрытый шрамами, вечно занятой хмурый любовник. Ну, или поймет, что и немолодой, хмурый может быть полезен, начнет требовать своё. Правда пока Венечка — честный мальчик — старался держать слово и удерживаться в границах им же самим придуманных рамок, да только получалось плохо. Слишком много жизни было в мальчике, горячности, так, что не мог он при встрече удержаться: радовался искренне, казалось дай волю — на шею кинется. Да он и кидался при первой возможности, как только они оказывались вдвоем в небольшой квартире, надежно спрятанные от всего остального мира. Обнимал, не смущаясь ни холодности, ни сдержанности, за которые цеплялся Герман из последних сил, но нельзя было не ответить, и вот он сам уже торопливо начинал срывать с юного любовника одежду, не мог не спросить: — Мой мальчик? Скажи, что мой! И Венечка каждый раз шептал: — Твой! Твой! Только твой, всегда твой! Германа забавляло, что на «ты» Венька мог только в такие вот минуты, когда оба теряли голову от страсти, в остальное время постоянно срывался на вежливое «Вы». Хлопнула дверца машины, Венька сел рядом, кивнул, но не засиял улыбкой, не попытался украдкой обнять, погладить по бедру. Взъерошенный, смотрел хмуро в окно. Герман спрашивать не стал: знал, что долго ждать не придется, и оказался прав. Они как раз доехали до квартиры Германа, как Венька покусал сердито губы и выпалил: — У нас было комсомольское собрание! Товарищеский суд! Над Володей Рябининым, я про него говорил, помнишь? Герман помнил. Друзей у Веньки не было — в романтическом советском представлении — только приятели, и Рябинин был один из них. В конце-концов отец мальчика был сослуживцем Шефера и Венькиного дяди. — Мм… — протянул Шефер, начиная понимать, к чему все идет. Про Рябинина он уже и сам все знал. — Тише, Веня, — он предостерегающе сжал острый Венькин локоть, автоматически уже осматривая двор, вход в подъезд. Венька упрямо мотнул головой, он не подумал понизить голос, поэтому Герман, не отпуская его локтя, быстро зашагал на свой этаж. — Он пластинки в университет принес! Джаз. А его сразу в антикомсомольском образе жизни обвинили! И товарищеский суд! Какой же он товарищеский, если все, как на врага смотрели! Его никто, совсем никто не поддержал! Отчислили! Шефер кивнул, не удивляясь, посмотрел на встрепанного Венечку, тот истолковал взгляд по-своему: — Меня не было! Понимаешь? Я бы не молчал, я не подлец, веришь? — Верю, не подлец, но глупец, — срифмовал про себя Шефер, думая, как бы утешить, отвлечь. Он захлопнул дверь в квартиру, притянул Веньку к себе, но тот мотнул головой, отстраняясь, размашисто зашагал в гостиную: — Я уже все придумал! Поговорю с ребятами, по-хорошему поговорю. Я смогу их убедить! Мы пойдем в деканат и потребуем… А вот это следовало прекратить и немедленно: — Ничего ты не потребуешь, — перебил он раскрасневшегося Веньку. — Приятель твой легко отделался. Переживет отчисление, через годик восстановится, — сказал и усмехнулся про себя. Через годик. Знать бы, где мы все будем через год и будем ли мы еще. И будет ли Москва? — Через год? Год жизни потерять? Целый год? Из-за… из-за пластинки дурацкой? — взвился Венька. — Я его не брошу одного. Не брошу, ты не понимаешь. — Понимаю. И побольше твоего, — непривычный отпор раздражал. Обычно его мальчики только поддакивали. Спорить осмелились только двое. — Не поможешь ты приятелю своему, а вот себе и своей семье навредишь, если нос высунешь. — Я молчать не стану! — закусил удила Венька. — А ты… как ты можешь так трусливо рассуждать? Ты же воевал? У тебя шрамы! Ранен был! — в широко распахнутых глазах плескалось недоумение. Конечно, откуда ему, знавшему о боях только из глупых песен, понимать, что такое страх. В песнях-то все красиво, в песне можно и помереть героически, и возродиться с новым куплетом. Как там? «И в крови горячечной поднимались мы, и глаза незрячие открывали мы» Только вот никто не поднимется. И бой не только кровь, но и грязь, и дерьмо, и вопли, и стоны. — Вы не в бою, не преувеличивай. — Он один, совсем один сейчас, — Венька все пытался объяснить то, что Шефер и так понимал. — Твой приятель — не ты. У него семья есть. — Это другое! Его несправедливо обвинили. Позорили при всех, а я молчать должен. Да я завтра же… Этот крестовый поход нужно было прекратить до его начала: — Никуда ты не пойдешь! — он не выдержал и все-таки повысил голос. - Не глупи, Вениамин! Я знаю, как для тебя лучше. Венька удивлённо покачал головой: —  Нет, не знаешь! Ты не можешь мне приказывать. Я сам за себя решаю. Я свободный человек. Герман досадливо поморщился: - Тебе в школе рассказали? Или в книжке прочитал? Венька смотрел на Германа так, словно не узнавал: - Это же и так понятно! Это.. Ну нельзя по-другому! Мы все свободные советские люди. Я поступлю правильно. Я должен. — Ничего ты не должен. Давай прекратим этот глупый спор! — он сотни раз говорил нечто подобное другим, но никогда еще эти слова не звучали так неуместно. Венька осекся, помолчал, потом сказал: — Я пойду… наверное. Я сейчас не хочу. Извини… Герман смотрел на непреклонную Венькину спину и понимал, что если мальчик уйдет, то уже не остановится и организует свой самоубийственный поход. Император сейчас подозрителен, как никогда, так что, как Веньке аукнется эта выходка, предсказать несложно. А уж если решат, что это он не сам, а наслушался дома разговоров, подхватил, так сказать, антисоветские настроения от близких родственников… — Если ты не образумишься, я позвоню твоему дяде. Я расскажу ему обо всем. О твоей глупой затее. И о том, при каких обстоятельствах я узнал об этой затее. О наших встречах, о твоем предложении в его кабинете. Я ему все расскажу, — проговорил Шефер в упрямую Венькину спину. И трусливо, малодушно отвернулся, чтобы взять с бюро пачку папирос, вытряхнуть одну, зажечь — все это не поднимая глаз, не хотел он видеть на Венькином лице злости или, что еще хуже, разочарования. Знал, что ударил по больному, подло ударил. В гостиной стало тихо, только оглушительно громко отсчитывали секунды ходики на стене. Он ждал. Упреков, обвинений в трусости, в низости, в чем угодно. Но Венька молчал, было слышно, как потяжелело его дыхание. Потом сказал незнакомым глухим голосом: — Ты этого не сделаешь, я не верю… — Зря. Ты поверь, я сделаю, — он произнес эти слова отстраненным холодным голосом и осознал, что да, сделает. Подставится сам и предаст Веньку.Майор племянника примет любым, очень уж любит. Что же до него самого… Неважно уже. Неважно. Венька к нему не поворачивался, слышно было только тяжелое срывающееся дыхание. Наверное, надо было подойти, обнять, прижаться губами к рыжему затылку, объяснить… Но он не подошел, слишком уж это было лицемерным: сломать, а потом утешать. Хлопнула дверь, и Венька ушел. Герман постоял, слушая шаги, торопливо сбегающие вниз по лестнице, потом прошел в гостиную, от стены к окну и обратно. Потом еще раз. И еще. Постоял немного у окна в оглушительной тишине квартиры, а потом поехал обратно на службу. Дома ему делать было нечего. Работы в связи с грядущими событиями хватало, и Герман знал, что сейчас преступно отвлекаться на что-либо другое, но не мог перестать думать о случившемся. Не таким он видел свое расставание с Венькой, почему-то представлялось, что тот просто один раз перенесет их встречу, второй раз отговорится важным семинаром, а потом Герман увидит его в парке или на бульваре с кем-то блещущим молодостью и комсомольским задором… А потом Венечка, виновато пряча взгляд, решится на последнее объяснение. «Дурак ты, Герман, — пробормотал он себе под нос. — Не такой Венька, чтобы что-то скрывать или врать… Уж этот все вывалит напрямую.» Не к месту вспомнилось, что в кухне на столе лежит упаковка шоколадных вафель, дешевое это лакомство Венька обожал и с аппетитом уплетал с чаем, рассказывая Герману о разном: как прошел день, о задуманной статье, о том, куда он хотел бы поехать на летние каникулы… Герман ему специально этих вафель накупил с запасом. Теперь и не пригодятся. На душе становилось все поганее. Но ведь правильно поступил! Нельзя было допустить, чтобы Венька пошел вступаться за приятеля, нельзя, чтобы его фамилия вообще мелькала в неподходящем контексте! «Вот и живи теперь с этим, — сказал он себе — Живи снова один, утешайся зайчатками из кордебалета, эти-то уж точно слова поперек не скажут и на рожон за ближнего не полезут. Дурак ты, Шефер! Ох и дурак! Столько прожил, а ума все нет. За Загорским, который тебя как огня боялся, поперся в ебеня, а Веньку? Сам прогнал? Да как прогнал, мальчишка в жизни теперь никому не доверится! Неужто по-другому объяснить не мог? Венька же не глупый мальчик!» «Венька-то не глупый, — ответил Герман сам себе, садясь в машину. — Венька — нет.» На город уже опустились тёплые майские сумерки, и машин на дороге было мало, так что доехал он быстро, но дома Веньки не оказалось, и надо было остановиться на этом, но Герман не остановился, запрещая себе думать, он поехал за город. Дачный поселок еще не спал, уютными светлячками горели окна, упоительно пахло цветущими яблонями. Майорская дача располагалась на окраине, и за добротным трехэтажным домом высился темный лес. Герман прошел к невысокой калитке, толкнул. Не заперто. И даже собаки во дворе нет. «Уходи. Разворачивайся и уходи сейчас. Еще не поздно, — попытался он мыслить рационально. — Переживет Венька, зато целее будет.» Но это была ложь, потому что было поздно. Поздно с того момента, как он согласился на безумное предложение рыжего майорского племянника. На его громкий стук откликнулись быстро: — Вы к кому, гражданин? — стройная невысокая женщина, нервно сжала кисти накинутой на плечи шали. Тонкое бледное лицо застыло. Ну конечно, она испугалась, пришел в форме, на дорожке служебная машина, мог бы и предвидеть, Герман постарался улыбнуться как можно мягче. — Я прошу простить за беспокойство. Мне, собственно, нужен Вениамин. Просто побеседовать. — Теперь она испугалась по-настоящему. Одна рука сжала дверную ручку, пальцы другой намертво вцепились в дверной косяк. — Венечка? Зачем? Его нет! Нет. — Мама, кто там? — из-за ее плеча выглянул Венька, и Герман облегченно выдохнул. Как успокоить эту стройную женщину он не знал. Она испуганно оглянулась на сына: — Венечка… Это… Это… — Мама, я знаю, кто это. Это с дядиной службы. Мы договорились о статье для институтской газеты. Товарищ Шефер мне помогает, — соврал Венька гладко, не запнувшись ни на секунду, он и не подозревал в нем такие таланты. — Да?.. — вот теперь она смутилась. — Вы простите, я… я… — она беспомощно пыталась придумать оправдание своему испугу и глупому обману и никак не могла. — Я все понимаю, — сказал Шефер, было неприятно видеть, как эта красивая женщина с Венькиными скулами и бровями улыбается виноватой неискренней улыбкой. — Вы проходите… проходите, — она суетливо отодвинулась, но Шефер покачал головой: — Мы лучше на улице. — Да, мама, вон вечер какой, — понятливо подхватил Венька. — Мы в беседке. В саду. До беседки шли молча. — Красивый у вас сад. Прямо тургеневская усадьба, дворянское гнездо какое-то. Вишневый сад. — Яблоневый, — поправил Венька. Было непривычно видеть его таким: холодным, серьезным. — Я приехал, чтобы извиниться, — не стал тянуть Герман. — Я был не прав, угрожая и шантажируя. Лицо у Веньки немного расслабилось, он словно бы потянулся к Герману, но тут же замер. Свел брови, хмурясь. — А остальное? — А в остальном я был прав. К сожалению, — Герман вздохнул, сразу поняв, о чем спрашивает Венька. — Товарищу ты ничем не поможешь. Хуже сделаешь и ему, и себе. И не только. Понимаешь? — Нет! — Венька зло выкрикнул, оглянулся испуганно на дом и повторил уже тише, но так же зло. — Не понимаю! Почему нельзя? Почему все боятся? Дрожат! Шепчутся? Мне университетский редактор номер запорол! Нельзя, говорит, печатать! А почему? Если мы живем в самой лучшей, справедливой и свободной стране, все так говорят? Почему так много нельзя: не смей, не говори? — Он снова сорвался на крик. Герман его не успокаивал, понимал, что накипело давно, пусть выплеснет. — Страна как страна. Разного в ней много. И хорошего, и не очень. Ты мне как-то сказал, что мы с тобой взрослые люди, я с тобой ехал поговорить, как со взрослым человеком. Ты вот говоришь, что дружок твой не виноват ни в чем… Он, может быть, и не виноват, а вот отец его — обвиноватился. — Герман замолчал. Паскудно было. Рябинин был один из немногих, кто не испугался, сказал как есть, да не просто сказал — настаивал на своем. И не дурак же, понимал, чем все закончится. Только как это объяснить мальчишке? Объяснить так, чтоб понял. И главное, чтобы не быть в его глазах трусом и подлецом. Венька ждал. — Отец твоего приятеля на последнем совещании высказал свое мнение по одному важному вопросу. Император его мнение не одобрил. То, что происходит с семьей твоего друга, — последствия. Венька нахмурился: — А что это за важный вопрос? — выцепил он самое важное. Шефер прикрыл глаза, затягиваясь. Ну а чего он ждал? Что Венька покладисто кивнет и отступится? — Отношения России и Германии. Сталин не терпит намеков на военную мощь Германии, а особенно не выносит, если ему говорят о возможным намерениях Гитлера. — А что это за намерения? — Венька, кажется, дышать перестал, смотрел не отрываясь. — Есть сведения, что в самом скором времени Германия нарушит пакт о ненападении и начнет военные действия по отношению к нашей стране. И как-то удивительно неуместно было даже упоминание о войне, когда вокруг и цветущие яблони, и дура-Луна изо всех сил сияла в небе, и голосили беззаботные сверчки. — Ты о войне говоришь? Война? — Венька неверяще помотал головой. — Нет… Этого быть не может, ну какая война сейчас… — он махнул рукой, обводя и теплую майскую ночь, и яблони, и серебристый лунный свет. — Товарищ Сталин так и сказал, — Герман серьезно кивнул. — Этого не может быть. А товарищ Рябинин имел глупость настаивать. Еще и данные разведки предоставил. Венька прошелся по дорожке, потом взъерошил волосы на затылке: — А ты? Ты что думаешь? Можно было бы соврать и успокоить, но Герман сказал правду: — Я думаю, война будет, — Венька распахнул глаза, замер сжимая и разжимая кулаки. — Дядя в последнее время встревоженный какой-то… Сам на себя не похож. Мама боится, думает — это неприятности на службе. Он тоже знает, да? — Знает, — Герман кивнул, а про себя подумал, что вот за этот разговор майор его точно пристрелит. Одно дело — постельные забавы, другое — политика. — Война… Война… — повторял Венька, словно пытаясь свыкнуться с новым страшным знанием. Но настоящего страха Герман в нем не видел, да и откуда бы страху взяться? Венька же, пометавшись по дорожке, подошел, ткнулся лбом в плечо, прижался. — Спасибо. Что сказал все честно. Не стал врать. — За эту честность твой дядя отстрелит мне яйца, — от сердца отлегло, несмотря на тяжелый разговор. Венька прижался теснее, фыркнул уже куда-то в шею: — А меня он куда? В сумасшедший дом? — Веня… — Герман ласково погладил взъерошенный затылок. — Поговори хотя бы с мамой. Расскажи ей, — в ответ раздалось протестующее мычание, но Герман продолжил: — Во-первых, она тебя любит. Во-вторых, скорее всего, о чем-то уже догадывается. Он почувствовал, как напрягся Венька, как все в нем деревенеет, ну да… Мальчик сжился со своим страхом. Он ухватил Веньку за подбородок, заставил поднять голову, посмотрел в упрямое несчастное лицо. — Веня, ты же не хочешь дать окружающим прекрасное оружие против себя? Как со мной сегодня? Венька отвел взгляд, теперь он выглядел уставшим: — Давай не будем сейчас об этом, ладно? Столько всего сегодня навалилось. — Не будем, — согласился Герман, обнимая худые, уже расслабляющиеся под его ладонями плечи. Венька вздохнул, потом спросил, не поднимая головы: — А может… ну, Сталин прав? И все будет хорошо? Герман помолчал, он продолжал ласково поглаживать Венькин затылок, пропуская сквозь пальцы топорщащиеся рыжие прядки, и первый раз за сегодня солгал: — Всё будет хорошо, Веня. Всё будет хорошо.