Когда из пламенного горна

Валька проснулся от того, что замерз. Холод стал привычен, он въелся глубоко под кожу, пророс внутри вен и жил, проник в кости. Уже и не помнилось, что когда-то было тепло, даже жарко, ощущение тепла стерлось из памяти. Мерз он теперь всегда: когда засыпал в пустой, похожей на ледяную пещеру квартире, когда просыпался, когда брел в театр на репетицию или на дежурство на крышу, даже когда танцевал. — Дорогой Рэм. Сегодня у нас снова мороз, и знаешь, я уверен, что даже в Магнитогорске таких морозов не было! — хрипло проговорил Валька, глядя в заклеенное газетами черно-белое окно. У него так и осталась эта привычка: обращаться к Рэму, будто письмо писал. Настоящего-то так и не отправил ни одного. В августе, приходя каждый день в театр, участвуя в репетициях, в концертах, он с гордостью говорил: — Дорогой Рэм! Представляешь, мы продолжаем работать, продолжаем танцевать! И нас ничто и никто не остановит, я обещаю! Но в сентябре голод уже дал о себе знать, и Валька помнил собственное недоумение, когда тело начало его предавать, когда после репетиции приходилось отсиживаться, приходя в себя, унимая бешено бьющееся сердце. Когда прыжок давался с трудом. Когда поднять партнершу, невесомую, словно иссохший стебель, становилось все тяжелее. Начались обстрелы. Страшные и по-немецки тщательные, методичные. Было жутко. Город полыхал: казалось, что пламя озаряет его весь, зловеще-багровое, гудящее. — Надо же, как драматично, — вполголоса проговорила его педагог Вера Сергеевна Костровицкая, они в ту ночь вместе дежурили. — Сейчас бы Нерона или Юлия Цезаря… Вот это декорации. Несмотря на кощунственность этих слов, Валька не мог не согласиться. «Дорогой Рэм! Мы не отменяем концерты в филармонии! И люди идут! Несмотря на голод, несмотря на обстрелы, на пожары, люди идут. И мы не имеем права их подвести. Мы будем выступать!» Они и выступали, пока могли. Пока в декабре официальным приказом управления по делам искусств всё не закончилось. Тогда и начался настоящий голод, и не было ничего важнее маленького клочка бумаги с цифрами «125», и наполнялся вязкой слюной рот при виде куска бурого хлеба. Валька вспомнил, как он стоял на зимней промерзшей улице, привалившись к стене, и недоуменно смотрел на такой маленький кусочек, уже предчувствуя, что не хватит, что этого ломтика катастрофически мало… Рядом бережно убирала за пазуху свой паёк Кострицкая, поймав его растерянный взгляд, она усмехнулась: — «В городе, где есть помойные ямы, кошки и собаки, человек не может быть голодным». Выживем, Загорский. Тогда его передёрнуло, но позже Валька не раз вспоминал её слова, только вот ни кошек, ни собак, ни даже крыс в Ленинграде уже не осталось. Но он себе напоминал, что Рэму сейчас тяжелее, потому что Рэм на фронте. На передовой. О том, что Рэм мог погибнуть в первые дни войны, когда армия тяжело и с большими потерями отступала, Валька запретил себе думать. Рэм жив. Сражается. Наверняка геройски. «Дорогой Рэм… Сегодня перестало работать радио.» А вот это было, наверное, самым страшным. Безмолвие. Жуткое. Будто город и впрямь умер… Трамваи давно стали. Театр закрыт, но радио жило… А теперь и оно замолчало. Валька снова закрыл все комнаты в квартире, жил он теперь в гостиной, туда же рукастый сосед притащил маленькую буржуйку. Валька только диву давался, глядя, как интеллигентнейший Исаак Моисеевич сноровисто устанавливает дымоход так, чтобы не уходило в форточку драгоценное тепло. Как было здорово сидеть у раскаленной буржуйки, Валька тогда чуть не мурлыкал от удовольствия. Сейчас маленькая печурка была такая же ледяная, как и все вокруг. Топить было нечем. Валька и не думал, что будет так тяжело ломать драгоценный антикварный буфет или разбирать книжные полки, а уж на книги и вовсе рука не поднималась несколько дней, а некоторые он так и не смог сжечь, да и не спасли бы они его. Валька полежал чуть-чуть, потом, упершись рукой, приподнялся немного, и еще немного. Если встать резко, закружится голова, это он уже знал. Постоять у кровати, а потом пройти к станку. Это важно. Важнее всего. Конечно, не полноценный урок, но немного… несколько упражнений обязательно, просто чтобы ощутить боль в отчаянно-протестующих мышцах и понять: он ещё жив! Он сидел на краю кровати, сосредоточенно хмурясь, было что-то важное… что он забыл, и теперь это важное болезненно скреблось внутри головы остренькими коготками… Валька сосредоточился. Он вспомнил, как на днях — вчера или позавчера? — заходил сосед. — Валечка? Ты дома? — Исаак Моисеевич деликатно постучался, потом толкнул незапертую дверь. — У нас вода закончилась, сходить бы? Валька кивнул. — Я схожу. А потом карточки получу… Представляете, я слышал, что норму увеличат. Целых 200 грамм будут выдавать. — Ну-ка, проходи в столовую. Я тут кипяток принес и погляди, что у меня есть! Абсолютно царским жестом Исаак Моисеевич выложил на стол плитку черного шоколада. Не целую, конечно, два драгоценных квадратика, и Валька сжал зубы, чтобы не заскулить, так резануло болью в желудке. — Откуда, Исаак Моисеевич, — он присел около стола, не сводя взгляда с лежащего на нем сокровища. — Подсказали, у кого можно обменять бездушный презренный металл на манну небесную, — небрежно отмахнулся тот. Валька положил в рот один квадратик, отпил кипятка и замер, прикрыв глаза, ощущая, как шоколад тает на языке медленно, как наполняет тягучей сладостью. А потом понял: — Вы драгоценности Розы Михайловны отдали? На продукты выменяли? Все знали, что в Ленинграде есть и продукты, и дрова, и что можно их выменять на ювелирные украшения, антиквариат или картины. Грабеж, конечно. Но Валька ничего больше не сказал, он медленно рассасывал шоколадный квадратик… Когда же это было? Он вспомнил, что оделся и побрел по темным улицам, волоча за собой санки с двумя бидонами. Потом отдышался и потащился за карточками, а потом… И тут память о произошедшем осколком льда вонзилась куда-то под ребра. Карточки! Драгоценные хлебные карточки! Валька вспомнил, как к нему метнулись две тощие тени, вспомнил лезвие ножа у горла, торопливо шарящие в карманах и под одеждой руки. Он закрыл глаза и снова лег в кровать. Карточек у него больше не было, и это означало одно — смерть. Валька впервые не смог себя заставить встать с кровати, так и лежал, пока за плотно заклеенными газетами окнами не стемнело. Было холодно, но постепенно и холод, и чувство голода перестали быть такими острыми. Именно тогда Валька подумал, что может умереть по-настоящему, подумал, что надо встать, найти дрова, натопить снега… Заставить себя шевелиться. Но мысль о смерти, раньше наполнявшая все тело острым колючим ужасом, теперь не пугала. Да, умрет. Не он первый, не он последний. Весь город умирает, чем он, Валентин Загорский, лучше остальных? Ничем. Мысли были тяжелые, холодные, лениво шевелились как рыбины под льдом замерзшей Невы… И очень хотелось спать. Он еще успел подумать, что умирать — это не страшно, а потом провалился в забытье. Выдернул его из мягкой ласковой тьмы резкий стук в дверь. Валька и не понял сначала, что это за звук. Но стук продолжался, не позволяя снова соскользнуть во тьму. Потом в дверь заколотили с силой. Резко, громко, настойчиво. — Уходите! — крикнул Валька, но не услышал собственного голоса. Пришлось встать, чувствуя, как болят мышцы. Он ухватился за спинку кровати, пережидая, пока комната перестанет кружиться перед глазами, потом медленно, шаркая ногами, побрел к двери. Кто-то настойчивый так и продолжал жать на кнопку звонка. Валька повернул ключ, потянул на себя дверь, обратился к темному силуэту на площадке: — Кто вам нужен?.. Он приподнял лампу и слабый свет керосинки осветил пришедшего, падая на худое лицо с жестким тонкогубым ртом, шрамом, рассекающим щеку сверху вниз, и серо-желтые злые глаза. Когда Валька понял, кто перед ним, его накрыло волной ледяного ужаса, он и не думал, что способен еще бояться, не знал, что может быть холоднее, чем сейчас. Валька вцепился слабыми пальцами в дверную ручку, замер, чувствуя как разогналось, заколотилось бешено сердце в груди. — Валя? — Шефер сделал к нему шаг, и Валька шарахнулся назад в квартиру, в спасительную безопасность. Последнее, что он запомнил, как перед глазами качнулся потолок и кто-то выругался грязно и зло. Ему было тепло. По-настоящему тепло, так, как когда-то давно, так, что тело не стремилось сжаться в компактный клубок, и Валька сонно заворочался, наслаждаясь этим теплом. А еще запах… Он сначала не понял, что это, просто рот вдруг наполнился слюной и он так и не открыв глаз, потянулся к этому запаху — такому вкусному. — Очнулся, — прозвучал совсем рядом спокойный голос, и Валька распахнул все-таки глаза. Рядом с кроватью, на низеньком пуфе сидел Шефер, в руке он держал сломанную ножку то ли стула, то ли стола. Рядом полыхала огнем буржуйка. Валька тут же сжался, он вспомнил. — Смотри-ка, живой, раз глазами так сверкаешь. — Как? — Как кот бродячий. Валька только отполз подальше, вжимаясь в спинку дивана, он ничего не мог с собой поделать, этот страх был вбит на уровне инстинкта. — Поешь. Только медленно и немного. Пахло, оказывается, гречкой с тушенкой. Рядом с буржуйкой Валька увидел армейский котелок, в котором булькало аппетитно, пахло так, что мозги напрочь отказывали. Шефер сунул ему в руку миску, где на самом донышке была каша с мясом. Валька всхлипнул, сжимая пальцами миску, хотелось отбросить ложку и вылизывать миску языком, захотелось кинуться к котелку и есть, есть, есть из него не останавливаясь, прямо руками запихивая в рот… и еще, и еще… Только вот делать это под пристальным взглядом было невозможно. Хотя Шефер и не смотрел вовсе, он отошел к окну и смотрел на темный город, отодвинув тяжелую гардину. Валька взял непослушными пальцами ложку, тяжелую, неудобную, ухватил самым кончиком кашу, отправил в рот. Потом еще немного… «Медленно… медленно…» — говорил он себе, не понимая, не замечая как по щекам сбегают горячие дорожки слез. Шефер обернулся только когда Валька отставил опустевшую тарелку. Окинул Вальку внимательным взглядом, потом налил из медного чайника чай и кинул целых два сахарных сероватых кубика. — Пей. Медленно, — потом усмехнулся. — А ты молодец, Загорский, впрочем, выдержки тебе всегда было не занимать. Посмотришь, вроде стрекоза стрекозой… и откуда что берется. Валька пил чай горячий и сладкий, голова кружилась, он чувствовал, как его охватывает сонная довольная нега и понимал: спать нельзя. Нельзя расслабляться. Терять бдительность. Только не рядом с этим человеком. Потом он вспомнил о важном, завозился, выпутываясь из тяжелых одеял. — Куда? Тебе лежать сейчас надо. — В соседней квартире… Там сосед… я ему отнесу… — Ничего ему уже не надо, — Шефер достал сигарету из пачки, закурил. — Я заходил и туда тоже. Помер твой сосед. Валька осел на диване. Глотнул еще чая. Умер… И Валька тоже бы умер, лежал бы сейчас в пустой промерзшей квартире… И никто бы не знал. Он сжал ладонями горячий стакан, отпил еще, зубы мелко стучали о край. — Зачем вы здесь? Что вам надо? — Ничего. — Врете! — вырвалось у него детское запальчивое. — Загорский, ну когда я тебе врал? Из-под следствия вывел, как и обещал. Я бы и остальное сделал, если бы ты от меня как заяц через всю страну не сиганул. — Шефер так спокойно упомянул, как ничто не значащее, самые страшные, самые жуткие моменты в его жизни, что Вальке горло стиснуло от ненависти и страха — Вы… — прошипел он, — вы… вы… это всё вы! — он так и не смог найти подходящих слов, чтобы описать все, что он пережил, все, что потерял по вине, казалось, этого невозмутимого мужчины. — Я? Загорский, ты поглупел от голода? За то, что случилось, отца своего благодари. У него ума хватило вести переписку с гражданином капиталистического государства, да еще и тайную. — Это его брат был! — Это папаше твоему брат! А для страны — гражданин, интересующийся секретными военными разработками. Ты пей чай, Загорский, тебе сейчас надо. Валька замолчал. Пил горячий сладкий чай, давясь своей ненавистью, он и не представлял, что в нем ее так много скопилось… Он ненавидел тех в форме, кто приходил за его отцом и увозил на службу, потом он ненавидел фашистов, все их ненавидели. С бессильной злостью провожал взглядами самолеты с уродливой черной свастикой на крыльях. Но все это было абстрактно… бестелесно… А вот Шефер… Это было зло во плоти, один из тех, кто разрушил его жизнь задолго до войны, кто довел маму до смерти, кто травил его, как запуганное животное. Да он и ему подобные ничем не лучше фашистов! — Да не скалься ты на меня так, — поморщился Шефер. — Не нужен ты мне, Загорский. Зашел проведать по старой памяти. Отец где? — Вам лучше знать! Ваши его увезли в командировку куда-то, перед тем как все началось, — процедил Валька. — Почему не уехал, пока мог? — Я не мог, театр должен был работать. Вам не понять. — Да где уж мне! Ясно, а ты, значит, один, гордый и непотопляемый, как Варяг. Валька не успел достойно ответить, Шефер достал из кармана что-то и бросил на стол: — Держи. Адрес я там написал. Пойдешь, будешь получать усиленный паек. — Мне не положено, я не рабочий. — Тут написано, что положено. И вот еще… Не потеряй это, — он потряс каким-то бланком. — Разрешение на эвакуацию. Валька угрюмо молчал, ожидая продолжения, но Шефер встал, надел шинель и пошел к двери. Наверное, надо было догнать и поблагодарить за всё: за богатство, оставленное на столе — крупу и хлеб — за продовольственные карточки, за шанс выжить — но благодарности Валька не чувствовал, только черную злость. Потом его как ударило, он сполз с дивана, пошатываясь, держась стену поплелся следом: — Стойте! Подождите! Шефер уже стоял на лестничной площадке, он придержал дверь: — Что с Рэмом? Вы же знаете, что с ним? Шефер помолчал, уголок губы иронически изогнулся, но потом он незло хмыкнул: — Воюет твой комсомолец, где ж ему еще быть. Наверняка, воюет геройски, так что дождись его, Загорский, слышишь? Дождись обязательно.