Когда из пламенного горна

Март 1943. Кожа у Вальки под его грубыми мозолистыми ладонями была нежная-нежная, обжигающе горячая. Валька смотрел тоскливо своими невозможными глазами, потом опустил длиннющие черные ресницы: — Я скучал, так скучал Рэм. Я тебя жду, ты только возвращайся, ладно? Только будь живой? — он обхватил крепкими длинными пальцами запястье, и вдруг по-кошачьи скулой потерся о Рэмову ладонь. — Ты главное возвращайся! «Я вернусь» — хотел сказать Рэм, — «ты дождись только!» — но не успел: по глазам вдруг ударил яркий свет, вырывая из сна: — Васильков, хорош дрыхнуть! Подъём! — Сейчас, — буркнул Рэм, с трудом поднимаясь. — Воды-то дай, рожу ополоснуть. Когда его только начали таскать на допросы, Рэм сначала сам торопился, хотел всё рассказать, как оно в плену было, как сбежал, как пленного захватил, не терпелось, чтобы быстрее вернули на фронт, потом злился, что никак его не отпустят, всё подозревают, сейчас он был в состоянии мрачного бешенства. На колу мочало, начинай сначала. Часовой был мужик не плохой, дал и умыться, и оправиться. — Там из СМЕРШа ночью прикатили, — сообщил он чуть ли не сочувственно, — Ты, парень, просись в штрафбат, что ли. Говори, что кровью искупишь. — Откуда? — шипящее по-змеиному слово было незнакомым. — «Смерть Шпионам», то есть, — пояснил часовой. — Ищут по приказу товарища Сталина предателей и вражеских лазутчиков. Рэм только поморщился, оказаться заподозренным в предательстве было обидно, но промолчал. Переживет. Не маленький. Часовой привел к крепкой избе-пятистенке, доложил, как полагается, а Рэм остановился на пороге. Один смершевец сидел за столом, высокий, лет сорока, светлые коротко стриженые волосы, черты лица резкие, как топором рубленные. Второй стоял спиной к Рэму, смотрел в окошко, хотя, что там смотреть, деревенька, улица, березки. — Васильков, проходи. Капитан Волков, — представился. — Угу, — ответил Рэм не уставу, но Волков не отреагировал, второй тоже как таращился в окно, так и стоял. Волков сел за широкий деревянный стол, придвинул к себе листок, в котором Рэм узнал собственные каракули. Самая первая объяснительная, он тогда и карандаш толком нормально держать не мог, руки тряслись от радости. — Итак… Рэм Васильков, год рождения, место… В сорок втором, после боя под Лозовеньками, попал в плен, — тут он замолчал, сделал паузу, поднял взгляд на Рэма. Раньше Рэм начинал доказывать, рассказывать про контузию, что очнулся уже у фрицев, что линия фронта сдвинулась, наши-то отступали — сейчас промолчал, ждал вопроса. — А теперь вот сбежал, — снова многозначительная пауза. Рэм говорить не спешил, только кулаки сжал. — Да так удачно: и машину угнал, и портфель с важными документами добыл. — И языка на десерт доставил, — вставил, не оборачиваясь, второй. Рэм упрямо молчал, знал уже: горячиться и доказывать — себе дороже. — Как сбежал-то? — спросил Волков. — Там написано уже, — Рэм угрюмо кивнул на объяснительную. Волков молча ждал и Рэм заговорил: Меня шофером назначили, потому что понравился полковнику фрицевскому. А его отправили, чтоб фортификационные сооружения строить тут, у нас. Ну, во время одной из поездок, я выждал момент, по башке ему дал, связал, в рот кляп засунул и уехал. — Прям, как по заказу! — восхитился второй, повернувшись наконец к Рэму, — Может, нам тебя орденом наградить? Ужасно Рэму этот второй не понравился. Волков был обычный мужик, замотанный только вкрай, а этот рыжий — весь какой-то лощеный, что ли. Даже форма сидела на нем щегольски, будто на парад собрался. И весь он был, словно лис, видно, что не ухватишь. Уставился на Рэма, сузил насмешливо глаза зеленющие, как крыжовник. — Ты сам посуди, Васильков, — спокойно сказал Волков. — Вот ты командир части, и приходит к тебе — даже не приходит, а приезжает, сытый, целый, без следов побоев, боец. Я, говорит, из штаба немецкого к вам прибежал, документы секретные привез. Вдруг пригодятся. Рэм мрачнел все больше, ясное дело, как такому верить? -… и самое интересное, — вклинился рыжий, — в писульке все не так, как разведка наша доносит! — Это почему? — не понял Рэм. Рыжий заулыбался так, что Рэм подобрался весь: нехорошая была улыбка, злобная. Волков придвинул к нему карту: — Вот тут ты что указал? — Деревенька. Немцы в ней. — Это верно. А рядом? Наша разведка про поле докладывает, говорит, а у тебя что? — Что? — Сам глянь, — Волков придвинул лист, на котором Рэм по памяти рисовал на первом допросе. — Лесок у тебя. — Так и был лесок! — В роте местный есть, он говорит, отродясь за рекой нет никакой рощи. Поле там было, чистое. За его спиной рыжий тихонько замурлыкал себе под нос: «Поле, чистое поле…» Рэм подавленно молчал: — Я правду сказал! Хотите — меня в штрафбат! Мне все равно, где Родину защищать. Рыжий тихонько присвистнул, похоже считая, что Рэм и штрафбата недостоин. А Волков встал, одернул гимнастерку: — Вот как поступим, ты мне лично этот лесок покажешь, понял? — И покажу, — Рэм зло глянул исподлобья. — И вот ещё, объясни, почему генерал из всех тебя выбрал? Шоферил у фрица? — Ну, шоферил! — Рэм с вызовом глянул на рыжего. — Я в доверие втирался! Много от меня пользы в лагере? Я бежать хотел, ясно? Момент выжидал. Рыжий фыркнул: — Старая песня, и припев все тот же. А почему он тебя выбрал? Вас наверняка там таких желающих много было. Рэм помолчал. Потом медленно потянулся к нагрудному карману, достал старую измятую открытку. Открытка была особенная, из набора, купленного Вальке в подарок, да так и не отданного. Рэм и сам не знал, зачем сунул их свой вещмешок. Вещь-то неуставная, да и бесполезная. Но выкинуть рука не поднялась. — Немец этот… При обыске нашли… Он загавкал, что «русиш швайн а в искусстве понимает». Он, мол, сам балет любит. Ну, а потом узнал, что я еще шофер, вот взял к себе. Любил про балет рассуждать. И открытку оставить разрешил. — А ты, значит, у нас еще и любитель балета, — спросил рыжий странным тоном. — Ну, любитель, и что? Друг у меня звезда, вот я и… И тут рыжий запрокинул голову, расхохотался: — Ты посмотри, Волчок, — простонал он, — И где только не встретишь единомышленника! Друг у него звезда. Ну кто бы мог подумать… И где ж ты со звездой-то познакомился? — На заводе, — буркнул Рэм, и рыжий снова зашелся в приступе веселья. — И что твой дружок звездный — танцевал у вас на заводе? Театр песни и пляски от машинного цеха? Рэм вспыхнул, а потом выпалил: — Он из Ленинграда! Партию Тибальта танцевал! Такие, как он, раз в сто лет появляются! Рыжий скалиться перестал: — Слышишь, Волчок? Совсем я нюх потерял, звезду восходящую пропустил, — и усмехнулся паскудно. Волков только головой покачал, но не сердито, а как будто привык уже к такому: — Саша, уймись, — вздохнул, и посмотрел на карту. — Я правду говорю, товарищ капитан, лесок сам видел, издалека правда, мимо проезжали. Деревца точно были. — Деревца? Что ж, Васильков, покажешь, что за деревца такие. Собрались они быстро, видно было, что опытные и разведброски обоим не в новинку. Идти было нетрудно, весна кипела, ранняя и теплая, Рэм, хоть и с трудом, но находил обратную дорогу, она за несколько по-настоящему теплых дней просохла, не чавкала противно под сапогами. Деревья, еще несколько дней назад траурно черневшие голыми ветками, теперь нежно зеленели. — Эх, красота-то какая, — рыжий довольно прищурился. Волков только глянул укоризненно, но одергивать не стал. Впрочем, тот и сам все понял, развел виновато ладонями: умолкаю, мол. И улыбнулся. И такая это была улыбка… Рэм даже моргнул удивленно, до него постепенно начинало доходить, что между этими двумя не все так просто. Он-то решил, просто фронтовые друзья-товарищи, давно служат, вот и отбросили субординацию. Теперь осмысливал свою догадку и остаток дня украдкой наблюдал за этими двумя: не касались они друг друга, и вроде бы не переглядывались без нужды. А было что-то между ними невидимое, но явное. Вечером, когда остановились на короткий привал, Рэм присел у дерева, прикрыв глаза, и вдруг ощутил болезненный толчок под рёбра. Тоцкий тоже присел рядом, как только подобраться смог, теперь он не улыбался, наоборот, глаза его в свете восходящей луны светились холодным злым блеском: — Я смотрю, ты у нас глазастый. — И что? — обозлился Рэм. — Глаза есть — вот и смотрю. — И любопытный не в меру. Ты только не забывай, что к стенке тебя никогда не поздно поставить. А уж повод я найду. К деревеньке подошли на рассвете. — А вот и лесок, — Рэм подбородком указал направление. — Действительно. — Волков смотрел в бинокль, — лесок. Да только что-то с ним не так. И откуда он взялся? И деревья странные. Саша, что думаешь? Тоцкий тоже посмотрел в бинокль, хмыкнул: — Что-то больно пожухлый лесок-то. Проверить надо. — Саша, со мной, Васильков, здесь ждешь. Рэм остался, и в утренней алеющей прохладе вдруг почувствовал, как горло словно сдавливает невидимая рука. Он и сам не понял, откуда появилось отчётливое ощущение смертельной опасности, но подобрался, вслушиваясь в зловеще безмятежное утро. Когда тишину разорвала лающая немецкая речь, Рэм даже не удивился, только вскинул на изготовку ППШ. Рыжий капитан и Волков возникли из-за кустов бесшумно, молча метнулись мимо Рэма, Волков только рукой махнул: пошевеливайся мол, не отставай. — Что там за лесок-то? — не утерпел всё-таки Рэм. — С секретом, — отозвался Тоцкий, — вот был бы сюрприз нашим. Тигры там, Васильков, целый зоопарк замаскированный. Голоса сзади звучали громче и что самое паршивое, залаяли собаки. Рэма передёрнуло, по спине заструился холодный пот: лагерных злющих овчарок он хорошо помнил. — На землю, — свистящим шепотом приказал Волков, и Рэм только-только успел упасть и прижаться всем телом к корням старой корявой берёзы, как над головой просвистели пули, срезая тонкие цветущие веточки. Обнаружили, таиться теперь смысла не было, только отстреливаться. То, что хоть один из них должен добраться до своих, Рэму объяснять не надо было. Танки! Наши же не знают! — Васильков! — Тоцкий, бледный, злой, указал куда-то вправо, где за деревьями виднелись беленые стены. Церковка, раньше, наверное, деревней сюда приходили, а теперь вот стоит заброшенная. У входа Рэм задержался, дал длинную прицельную очередь и нырнул внутрь. Немцы пока вплотную подойти не решались, обстреливали из-за кустов, но толстые каменные стены пули пробить не могли. Рэм понимал, что времени у них немного, сейчас церковку окружат, а потом и выкурят их отсюда. Он метнулся к узкому окошку на противоположной стене, подтянулся на руках, выглянул: кусты черемухи, косогор, за ним речка, а там лес, и до наших уже рукой подать. — Товарищ капитан! В окно надо, пока в кольцо не взяли, пока они сквозь заросли продерутся, время есть чутка! Нашим надо про танки сказать, обязательно надо! — Вот сам и скажешь, — Рэм еще даже не повернулся, а по спине холодом обдало: слышал уже, когда таким голосом говорят. Так и есть. Волков сидел, привалясь к облупленной стене, правую ладонь прижимал к животу, а сквозь пальцы просачивались тяжелые багровые капли. — Вот, возьми, — поморщившись, Волков стряхнул с плеча вещмешок. — И табельное тоже. Мне оставьте гранаты. Я встречу. Постараюсь задержать. Он говорил короткими, рублеными фразами, коротко и зло выдыхая сквозь сжатые зубы. Рэм молчал. Случись подобное в начале войны, он, конечно, начал бы протестовать, кричал бы: «своих не бросаем!». Предлагал бы дотащить. Уговаривал бы. Стыдил. И терял драгоценное время. Сейчас, наученный горьким нежеланным опытом, видел, как углубились складки у болезненно сжатых губ, как запали глаза, на пока еще живом, но уже обретшим восковую бледность лице. Не жилец. Волков привалился к стене затылком, закусил губу. А Рэм стоял, не решаясь сделать шаг, повернуться спиной, не зная, какие последние слова сказать. В растерянности глянул на Тоцкого. Тот смотрел на Волкова, удивленно вскинув брови, будто случилось что-то такое небывалое, во что и поверить нельзя, а потом с шумом выдохнул и опустился на колени рядом с ним. Всмотрелся в лицо капитана, посмотрел на рану и кивнул непонятно чему: — Ну, что ж. Так, значит так. Не самый плохой конец, а Волчок? — и улыбнулся удивительно светлой улыбкой, враз сделавшей его моложе. — Саша, ну ты-то куда. Зачем. — Волков с видимым усилием открыл глаза. — Сражаться надо. Жить. Бить врага за Родину. — Моей Родины в семнадцатом году не стало, — отмахнулся Тоцкий, — а этой непонятной стране я и так слишком много отдал. — Саша… — но Тоцкий договорить не дал. — Не спорь, Волчок, хоть сейчас не спорь. Я тогда ради тебя остался. И дальше без тебя не хочу. Потом повернулся к Рэму: — Держи. И дуй отсюда. Сколько сможем — задержим, но, сам понимаешь… — И он невесело усмехнулся. Рэм понимал. И не понимал. Стоял рядом, дурак дураком, но на него уже и внимания не обращали, словно эти двое остались одни в маленькой, давным-давно заброшенной белой церквушке. Нельзя было терять время, он попятился к полуобвалившемуся узкому окну, за которым буйно цвели густые кусты черёмухи. Неправильно было смотреть на этих двоих, все равно, что подсматривать в щелку. Но уже стоя на подоконнике, не удержался, бросил последний взгляд: Тоцкий стоял на коленях перед Волковым и бережно, едва касаясь пальцами, гладил по бледной бескровной щеке, что-то говорил. Рэм кубарем вывалился в кусты и скатился по горке, припустил к реке, уже слыша чужую ненавистную речь. Потом раздалась пара очередей, выстрелы. Еще. Тишина. Рэм у самой кромки березового леска замер, оглянулся: раздался тихий, совсем не страшный взрыв, и церковь плавно, торжественно стала оседать в облаке невесомой белой пыли. Снова стало тихо. Рэм сглотнул мешающий дышать ком в горле, поморгал и помчался через пролесок назад, к своим. Снова та же самая изба. Снова расспросы. Еще бы! Уходили втроем, и он вернулся без царапины, а эти двое — нет. — Вот сейчас новый смершевец приедет, ему и расскажешь, как там и что было. Рэм только плечами пожал, чувствуя, как накатывает на него тупое губительное равнодушие. Вспомнилось, как смотрел Тоцкий на Волкова. Как улыбался. Не почудилось тогда Рэму: было между этими двумя что-то. Пришли за ним, когда уже стемнело, Рэм одернул гимнастерку, пригладил волосы, шел, уже готовый ко всему. Самое главное — про танки — уже сказал, ребят предупредил, пусть что будет, то и будет. К стенке, так к стенке! Пока вели на допрос, Рэм смотрел, как остальные живут мирной, ухваченной между боями жизнью. Кто-то развел костерок, над которым булькало что-то в котелке, кто-то чистил оружие, кто-то, собравшись, рассказывал весёлое, судя по громкому смеху. На Рэма особо не смотрели, отводили глаза, и потому он чувствовал себя отрезанным от слитной единой силы, от мира, с которым всегда, ещё с ранней юности, привык чувствовать себя одним целым. В избе уже затопили печку, было тепло, вкусно и духовито пахло смородиновым и мятным листом, тушенкой и еще чем-то. Рэм втянул носом такие простые домашние запахи. — Ну, здравствуй, комсомолец, вот и свиделись. От давно забытого глуховатого голоса он вскинулся, не веря глазам. За широким, чисто выскобленным столом, сидел Шефер.