Когда из пламенного горна

Рэм замер, не веря: не бывает таких совпадений, только в книжках, да в кино, наверное. — Проходи, комсомолец. Садись, — указал на табуретку. Рэм помедлил, но садиться все-таки не стал, так и стоял у двери. Как себя вести он не знал. Шефер… Это ж он Вальку тогда напугал до смерти. Но сейчас война, надо старые обиды перетряхивать? А если Шефер вспомнит? Он же волком при последней встрече смотрел. Шефер бросил на него понимающий короткий взгляд: — Да садись ты. Экие вы оба неблагодарные. Загорский тоже вон глазами сверкал, ты теперь скалишься. — Вы Вальку видели? Где? Как он? Живой? Вы скажите, живой? — Рэм уж не знал, что делать-то: хотелось то ли обнять, то ли в морду дать, чтоб не вспоминал Вальку, нечего ему! Но видел же! А как? Неужто… Горло стиснуло от мерзкой догадки. Рэм мотнул головой, отгоняя лезущее в голову всякое страшное, стиснул кулаки, про себя решил: убью. Если что, убью, гада и все! Шефер усмехнулся, наблюдая. — Ты, комсомолец, зубами не скрипи, и желваками-то не играй. Не хочешь по старой дружбе, давай по-уставному. А потом как рявкнул: — Смррно! Совсем забылся? Ты не на заводе и не у мамки в гостях. Докладывай! — Есть! — Рэм автоматически вытянулся. А потом начал докладывать, старался, чтобы четко вышло, все как полагается, но быстро сбился. Не получалось сухими казенными фразами рассказывать, как танки замаскированные обнаружили, как на немцев напоролись, как Волков со спокойным отрешенным лицом зажимал рану на животе, приказывал уходить, как, не колеблясь ни секунды, остался с ним рядом, враз растерявший злую насмешливость Тоцкий. Как тихо, плавно осела на землю белая церковка. Вот только про последний взгляд, про нечаянно подсмотренную ласку Рэм рассказывать не стал. Не Шеферово сучье дело было. Шефер слушал молча, потом начал спрашивать про танки, про деревеньку, про собак и остальное по делу. Переспросил… Наконец, замолчал, с тяжелым вздохом стянул с головы фуражку, весь словно обмяк, сгорбился. Достал из кармана плоскую фляжку, плеснул в один стакан, потом в другой, придвинул к Рэму. — Давай, комсомолец. Помянем. Да бери, кому говорю! Рэм взял. Коньяк обжег горло, упал в желудок горячими углями — Волков. Хороший мужик. Жалко, что так. — Хороший, — осклабился Шефер, — то-то Саша на него смотрел, как на свет в окошке. Хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой и плеснул еще коньяка: — Пей. Все нынче хорошие, кто с этой поганью фашистской борется. — А вы его знали? — ответа Рэм не ждал, но неожиданно услышал. — Тоцкого? Знал. Я когда в органы только пришел, Саша уже опытный был. Видел бы ты его тогда. Это он меня первый раз на балет отвел, — Шефер рассмеялся, что-то вспомнив, снова плеснул коньяку. — Пей, комсомолец! Рэм согласно мотнул уже начинающей тяжелеть головой, ему на пустой давным давно желудок пить бы и не стоило, но сейчас важнее было другое. — Валька. Где вы с ним? Он живой? Вы только это скажите! — Что, комсомолец? Под кожу забрался, не вытравишь? — серьезно спросил Шефер. Рэм зажмурился, борясь с головокружением и ощущением дурноты: подумал, но в голове уже было тяжело и нужные правильные слова никак не находились. — Это навсегда. Понимаете? Это насовсем. На все время, что осталось. Другого не будет. — Рэму показалось, что слова все не те, слишком громкие, крикливые, как с плаката — он нахмурил брови, мучительно пытаясь найти «то самое». — Другого уже не будет. Даже если кто-то и будет. Это не Он. Понимаете? Есть только Он. — Эк тебя намотало, комсомолец. Загорский твой был жив, когда я его видел. И не переживай — выживет он. — Вы откуда знаете? — А такие всегда выживают. Вроде непонятно, в чем душа держится, а свое у этого мира выгрызет. Устроится твой Загорский, не бойся. Ты о себе сейчас подумай. Рэм хотел возразить, что ничего Шефер не знает, что Валька хрупкий и нежный, его беречь надо, но в голове шумело, перед глазами все кружилось. Ночью снова приснился Валька, танцевал так, как Рэм никогда этого не видел, и даже не представлял, что так можно: взлетал в мощном сильном прыжке над старенькой скрипучей сценой, как те девушки на открытках, которые Рэм так ему и не отдал. И парил в воздухе, грациозно раскинув руки — лицо у него было отрешенное, и когда Рэм, не выдержав, позвал его, Валька даже не оглянулся, продолжил свой танец, а сверху, сквозь остатки уничтоженной взрывом крыши, с мягким серебряным звоном падали снежинки. Утром Шефер пил чай из алюминиевой кружки, собранный, свежий, будто не было вчера ни выпитого коньяка, ни странного разговора. — Что дальше делать думаешь, комсомолец? — Что и все. Служить буду, врага бить буду. — Врага… — задумчиво протянул Шефер. — Враги разные бывают. — А хочешь со мной служить? — Это как это? — Рэм опешил. — В СМЕРШе. Ты глазастый, смышленый, находчивый и, самое главное, умеешь ты, комсомолец, людей к себе располагать, есть в тебе что-то. — Шефер пощелкал пальцами, — располагающее. Таким как ты, комсомолец, люди доверяют, таких не опасаются… Правда, подкормить тебя чутка, да рожу умыть, и совсем хорошо будет. На рожу Рэм обиделся, потому огрызнулся: — Вам-то, видно, мало кто доверяет. — Верно, — Шефер не смутился. — Меня боятся больше. А в нашей работе это иногда мешает. — Иногда? — Ну, когда-то иного человечка припугнуть надо, а когда, чтобы он сам, по любви, по дружбе все рассказал, понимаешь? Рэм не слишком понимал, да вообще предложение было сомнительным. Во-первых, это же Шефер! Это ж он Вальку, как зайца, загонял и… — он не успел даже додумать эту мысль, как Шефер самым серьезным голосом сказал: — Я надеюсь, ты, Рэм, не позволишь личным счетам помешать принять правильное решение? Родина в опасности, тут не до старых обид. Сразу совестно, до тех пор, пока не поднял глаза и не увидел знакомую волчарскую усмешку. — Сейчас каждый должен быть там, где он нужнее всего! — продолжил Шефер проникновенным искренним тоном, а усмешка стала совсем издевательской, Рэм вспыхнул, но что ответить, он не знал. — С чего вы взяли, что я буду полезен, — мрачно спросил он. — Ничего я о вашей смершевской работе не знаю. Я вообще шофер. — Ну, это не страшно. Натаскаю. И Рэм снова передернулся. Натаскает он! Как пса, что ли. Но смолчал. — Вот и славно! — Шефер сам за него все решил. Севастополь, май 1944. Рэм широко зевнул, потянулся, разминая позвоночник, и потер горящие от недосыпа глаза. — Комсомолец? Ты спишь, что ли? — голос у Шефера вроде и раздраженный, но Рэм уже знал, пока тот не назвал его по фамилии или, еще хуже, по имени, все в порядке, особо не злится. — Не сплю я, просто моргаю медленно, — вяло отшутился. — Я слушаю, честно. — После войны проморгаешься, — брюзгливо сказал Шефер. Рэм промолчал. Он знал, почему капитан такой раздражённый — писем давно не получал. От кого были письма, Рэм не знал и не спрашивал. Шефер в них вцеплялся, ни дать ни взять — Горыныч в сокровища, и утаскивал. При Рэме никогда не открывал, но потом несколько дней был в самом благодушном настроении. В Севастополе Рэм никогда не был, слышал только, что город красивый. Еще слышал, как отчаянно сопротивлялся немцам, как не давался, огрызался до последнего. Потому и не жалели его. Когда в растерзанный врагом, но наконец освобождённый город смогли войти, Рэм в который раз за наступление испытал болезненную обжигающую до слез радость, смешанную с яростью и горечью… Города не было, не осталось домов, скверов, площадей, выгорели деревья. На том, что раньше было улицами, среди развалин чернели остовы немецких тигров и пантер, а иногда попадались и наши родные т-34. Тихо. Мёртво. — Нда. Работы будет много, — сказал Шефер и подмигнул, — не тушуйся, комсомолец, справимся. И они справлялись. Улицы постепенно расчищались, на домах появлялись таблички: «Проверено. Мин нет». И обязательно подпись старшего группы, потому что, когда такое заявление делаешь, головой ручаться надо. Ну, а у Рэма и Шефера свои заботы были. Расположились они в наполовину уцелевшем доме, проверенном от мин. Одна комната на первом этаже и одна на втором, даже потолок уцелел. Это еще неплохо, местные так вообще в пещерах жили на окраине, а некоторые так и вовсе в склепах на местном кладбище. Шефер как услышал, предложил Рэму найти могилку поуютней, а потом усмехался, глядя, как того перекосило. — Mors certa, vita incerta, комсомолец. Рэм попросил перевести и фраза ему не понравилась. — Чего это несомненна? Адольф вон тоже думал, что и победа его будет несомненно, что все мы передохнем, а зубы обломал. — Итак. В Симферополе наши товарищи сумели получить новую информацию об абвергруппе-106 во главе с обер-лейтенантом Л. Эберсом, которая во время оккупации располагалась в доме № 22 по улице Севастопольской, позднее в домах № 10 и № 12 по Ореховому проезду. В городе были два филиала группы — в домах № 15(17) по улице Мало-Базарной, и в доме № 12 в Рабочем посёлке. С мая 1943 года группа действовала при 4-й, затем при 17-й немецкой армии, подчинялась, соответственно, абверкоманде 101, позже абверкоманде 106, вела разведку против 4-го Украинского фронта, Отдельной Приморской армии и частей Черноморского флота… Рэм кивал, как болванчик, изо всех сил стараясь не терять смысл сказанного. Хотя что тут терять? И так ясно: отступая, немцы оставляют своих агентов, и главная задача этих агентов выявить и выловить. — Ну хоть это ты понимаешь, — хмыкнул Шефер, закурил новую папиросу, потом скривился и затушил. — Не могу больше. Рэм, который сам не поняв, как последние слова произнес вслух, согласно кивнул. — Сходи за водой, что ли. Чайку сообразим. Взбодримся. Рэм взял котелок, пошел по проложенной между развалинами пешеходной тропинке. Шел медленно, наслаждаясь и весенним теплом и, самое главное, оживающим на глазах городом. Водонасосную станцию запустили, госпиталь организовали, рыбаки в море выходят, даже кино стали показывать в подвале одного из домов. Рэм успел посмотреть про Чапая и «Два бойца». Будем жить. Возле относительно целого дома на расчищенном участке собрался народ, слышалась музыка. — Браток, там чего это? — ухватил Рэм проходившего мимо солдатика. Тот глянул горящими от восторга глазами: — Артисты приехали! Сама Клавдия Шульженко к нам приехала! Рэм, забыв про воду, подобрался ближе. «За них, родных, Желанных, любимых таких, Строчит пулеметчик за синий платочек, Что был на плечах дорогих.» Песня была красивая. Певица, стиснув худыми пальцами кисти огромной шали, чуть покачивалась, словно березка на ветру и голос её мягко окутывал. Рэм даже глаза прикрыл, почувствовал, как под веками предательски защипало. Вдруг вспомнился их дом в родном колхозе. Мама, сирень под окнами во дворе, отец. И все их мирное житье бытье, и ребята с завода, и девчата. Где они все теперь? Живы? Пусть бы живы! Хоть бы живы! Когда певица замолчала, казалось, звуки мягкого грудного голоса не умолкали резко, а плавно истаяли в теплом весеннем воздухе. Рэм так и сидел на вывороченной из дома плите, не открывая глаза. Он слышал, как ведущий объявлял следующий номер, но смотреть больше ни на что не хотелось, так что когда непрошенные слезы высохли, встал, чтобы уйти к себе. А потом очень медленно осел обратно. Рядом со сценой стоял Валька. Худой, в наброшенной на плечи шинели, он стоял вполоборота к Рэму и о чем-то говорил с двумя медсестричками. Как-то еще в начале войны Рэма ранили, он сначала не сразу понял, что произошло в запале, просто ощутил сильный толчок, а потом руку постепенно охватило жжение, которое становилось все сильнее и сильнее. Так что и оставалось только зубами скрипеть. Вот и сейчас — сильный толчок в грудь словно с разбегу, по дури, налетел на что-то, а потом глубоко в груди вспыхнуло и запылало все жарче и жарче, Рэм обессиленно — ноги перестали держать — привалился к стене, чувствуя звон в ушах, пережидая, пока это состояние пройдет, пока не станет легче. Подумал: «Это сон, я все-таки задрых, и вот и примерещилось. Такого не бывает». Он зажмурился, потряс головой, но Валька никуда не исчез. А потом публика у сцены захохотала, захлопала в ладоши и Рэм очнулся, мир снова задвигался, зашумел на привычных скоростях. В нос ударил запах бензина и гари, и весенней всепобеждающей свежести. Рэм мотнул головой как пьяный, потом на неверных ногах отошел к колонке, набрал воды и плеснул себе в лицо, холодные капли потекли по шее щекочущими струйками Растер лицо, уши. Повернулся и пошел к маленькой временной сцене, чувствуя, как с каждым шагом меняется в нем что-то. Словно он был одним из обезноженных инвалидов и вдруг выросли ноги, или он обгорел в танке, а теперь новая кожа наросла. Даже не так! Он, оказывается, не дышал без Вальки полной грудью! У него и сердце-то билось вполсилы и поэтому сейчас отвыкшая грудь словно разрывалась от свежего воздуха. Он снова стал целым, снова зажил, задышал, он снова был! К Вальке хотелось кинуться, обнять его, прижаться губами, хотелось вжаться в него всем телом, врасти кожей, костями, до боли. Но Рэм заставил себя подойти медленно, чтобы не испугать ненароком. Валька уже не стоял, сидел на ступеньках, запрокинув голову к темнеющему вечернему небу, ужасно худой, на осунувшемся лице мягко сияли удивительного цвета глаза. Волосы, как тогда, в самую первую встречу были кое-как обстрижены, торчали мягкими завитками в разные стороны. — Валя. — Голос не слушался. — Да? — Валька повернулся к нему и улыбнулся. Вежливой приветливо-равнодушной улыбкой, как ножом по сердцу резанул. — Валька… — С трудом выдавил Рэм. — Валечка… А потом он увидел, как удивительные Валькины глаза распахиваются широко, как он вскакивает. — Рэм? Рэм! — звонко вскрикнул Валька и рванулся к нему, — Рэм-рэм-рэм-рэм-рэм… Последнее он уже неразборчиво, со слезами и смехом твердил куда-то в Рэмову шею, обнимая его, прижимаясь. — Живой! Здесь! Не верю! Рэм! Рэм прижимал его к себе плотнее, чувствуя, как бешено колотится Валькино сердце. Или это его так припустило? Он и не понял, будто оно у них было одно на двоих. — Там товарищей артистов зовут! Посидим вместе! За близкую победу выпьем, — крикнули откуда-то сбоку. Рэм, счастливо улыбаясь, тряхнул Вальку в объятиях и пояснил неведомо кому: — Друг мой! Мы еще до войны! Вместе! На одном заводе! И почувствовал такой родной негромкий Валькин смешок, щекотнувший шею. У костра Рэм не пил ничего, так и просидел с налитой кружкой, чувствуя, как ломит щеки уже от проклятой, не желавшей сходить с лица улыбки. А Вальку и других артистов все не отпускали. Наконец, Рэм не выдержал, встал, ухватил Вальку за руку, потащил за собой. Шли молча. Шефера в комнате не было, уж и на том спасибо, Рэм больше не мог терпеть, он снова шагнул к Вальке, обнимая его, прижимаясь губами к виску, чувствуя, как бьётся жилка на виске. — Валя, Валечка-а, — простонал он, дурея от запаха Валькиных волос, от того, что Валька живой, настоящий, рядом, от того, что это не сон — Валечка… я… я… Не в силах больше сдерживаться, он скользнул губами ниже под ворот, потом нетерпеливо дернул гимнастерку. — Рэм! — Валька поерзал, отталкивая его, по голосу вроде не сердился, только улыбнулся какой-то понимающей полуулыбкой, которая почти не затронула глаз. Рэму стало совестно, ну что он за человек такой! Ясно же: Валька устал! Артистов весь вечер в покое не оставляли: то спой, то продекламируй, то сыграй. Вон у него вид какой. Худой и бледный совсем. А потом как обухом ударило: а как Валька выжил? Он же в блокаде был! А Валька… он нежный, хрупкий. — Валь, а ты как? В Ленинграде как? Что с тобой? Тяжело, наверное, да? А тут ты как? — вопросы были неловкие глупые, да Рэм и сам себя чувствовал таким же глупым и неловким. Валька помолчал, потом пожал плечами: — Я как все, Рэм. Как все сейчас. Рэм не стал больше расспрашивать. Захочет, сам расскажет. — Я скучал, Валечка, — проговорил он просто, понимая, что не в этих словах передать и сотой доли звериной тоски, но нечего на Вальку еще и это взваливать. Ни к чему ему Рэмовы проблемы, своих довольно. — Ты ж голодный! Ты у костра не ел ничего, я видел! — спохватился он — Погоди-ка! Подожди меня. Присядь вот пока. — Толкнул Вальку к скрипучей панцирной кровати, на которой сам спал все это время, метнулся к двери. — Ты только тут будь! Не уходи! Не уйдешь? Валька молча покачал головой. Рэм кубарем слетел с лестницы, помчался к их грузовичку. Он остервенело потрошил вещмешок, доставая сухари, шоколад, тушенку. — Ну и как там звезда? — Шефер, оказывается, не спал, курил, сидя на подножке. У грузовичка уже разведён был костерок, над которым булькал кипяток в котелке. Рэм остановился, налил в кружку крепкого горячего чая. Шефер посмотрел на продукты в руках Рэма, хмыкнул. Останавливать не стал. Назад Рэм шел медленнее, чтобы не расплескать горячий крепкий чай. — Вот, держи! Ты худой совсем! Валька ел медленно, отгрызая от сухаря маленькие кусочки, глядя сквозь обвалившееся окно на звёздное небо, а Рэм сидел рядом и смотрел на него, впитывая в себя все, все движения, жесты, взмах ресниц, поворот головы, как Валька проводит рукой по волосам, как слизывает с губ приставшую крошку хлеба. Смотрел и сжимал кулаки так, что ногти врезались в ладони, потому что внутри него поднимался голод, который нехитрым пайком утолить нельзя. Невыносимо сидеть так близко и не касаться, не трогать. Валька, так и не допив чай, отставил кружку, посмотрел наконец на Рэма. Потом вдруг оказался совсем рядом, обхватил лицо Рэма теплыми ладонями. Глаза у Вальки светились, словно светлячки. Рэм застыл, замер на месте. Все силы уходили на эту неподвижность. А потом Валька его поцеловал. Сам. И его губы были теплыми, и на них еще оставался горько-сладкий вкус чая. Рэм застонал, чувствуя, что не может больше сдерживаться, что голод сейчас вырвется. Но Валька не испугался, только целовал все сильнее, продолжал целовать медленно, словно пробуя Рэма на вкус. Потом отстранился. — Надо же… Совсем как раньше. И, не спуская глаз, не отводя того же взгляда, медленно откинулся на спину. — Ты только не спеши. Хорошо, Рэм? От этого доверчивого «не спеши» голодные спазмы, терзавшие Рэма, вдруг утихли, он выдохнул, потом лег рядом, подпер щеку ладонью. — Валь. Ну ты чего? — кончиком пальца он легонько обвел Валькины скулы, — Я же просто. Просто хочу рядом. Соскучился ужасно, — в который раз он повторил. Валька опустил ресницы, ничего не сказал, но Рэм почувствовал, как напряжение покинуло его тело, что Валька расслабился. — Угу. Я тоже скучал. Ужасно. Я тебе письма писал. Каждый день. — Валька наморщил нос, глянул из-под ресниц. — Не настоящие, конечно. Я же не знал, ты ещё… — он оборвал себя. — Я не знал, куда писать. Поэтому просто в голове сочинял. — А мне прочтёшь? Валька энергично помотал головой. — Это как это — нет? — Возмутился Рэм. — Письма — мои! Будьте добры, вручите адресату! — Валька снова стрельнул лукавым взглядом из-под ресниц. Он не улыбался, но в уголках губ обозначились ямочки. — Ну хоть одно! — Рэм не удержался и легонько взъерошил Вальке волосы. Добился коротенького негромкого смешка. — Читайте, товарищ, читайте! Валька откашлялся и начал торжественно, ни дать ни взять — Левитан. — Дорогой Рэм! Доехал я отлично! Правда, шофер был совсем негодный, до такого специалиста, как вы, далеко. — Дорогой Рэм! Театр стоит! И будет стоять! И играть мы не перестанем. — Дорогой Рэм… Сегодня очень холодно. Ты таких морозов точно не видел, ни в Магнитогорске, нигде больше. — Дорогой Рэм. Мы в кольце. В Ленинграде нет света. Нет еды. Нет. Ничего. Только мы. — Валька помолчал. — Дорогой Рэм. — Он замолчал, словно у него перехватило горло, отвернулся от Рэма, снова уставился в окно, Рэму видно было, как сжались пальцы в кулаки. — Валь? — Да нечего рассказывать, — голос у него звучал сипло, сдавленно, словно Валька говорил через силу. — Как все. Как у всех. — И он потряс головой, словно отмахиваясь от чего-то. Рэм не выдержал, рывком притянул Вальку к себе. — Ну, Валь. Валечка, ты что. Хорошо все будет, слышишь? Отвоевали город твой? Отвоевали! Крым отвоевываем! Москву не сдали! И страну отвоюем! Немножечко осталось! Слышишь? Не надо, — начал было успокаивать, но потом просто прижал Вальку к себе, ткнулся губами в висок. Больше не расспрашивал ни о чем, захочет расскажет. А нет — и не надо В общем-то, Рэм мог представить. И что такое голод, и что такое холод. И про страх тоже много узнал. И про боль. Валька постепенно успокоился, перестал дышать тяжело с хрипами, привалился к плечу. Сказал сонным голосом: — Правда чудно, что мы вдруг встретились. Вот так. Я уже ждать перестал. Я так удивился. — Правда. «Я не буду спать» — сказал себе Рэм. Он был готов всю ночь смотреть на спящего Вальку, слушать как тот дышит. Но все равно уснул. Валька спал. Рэм полюбовался, как розовеет Валькина кожа и встал, прикрыл сопящего Вальку потеплее, спустился вниз. Шефер словно бы и не уходил никуда, так и сидел, просматривая листки, исписанные мелким острым почерком. — Доброе утро, комсомолец, — окинул быстрым внимательным взглядом. Рэм порылся в вещь-мешке. Валька как проснется, чаю точно выпьет. Эх, кофе бы. Он раньше пил все время. Вроде у кого-то был в пайке. — Собирайся, комсомолец. — Шефер поднялся, шагнул к двери. — Куда? — Прокатимся. Пока ты сны прекрасные смотрел, у меня наводочка образовалась на одного гражданина. Могут быть у него интересные сведения. — Могут? — Ехать не хотелось. — Или не могут. Это уж как допрос проведем, комсомолец. Может, и с пристрастием придется. Как ты умеешь. Жду. Рэм кивнул, чертыхнулся под нос: первый раз за все время он был не рад ни наводочке, ни предстоящему делу. Сейчас бы подняться к Вальке, сонному, разморенному, остаться с ним, чтобы обнять, нацеловаться вдоволь, в паху сладко потянуло. Рэм сжал кулаки: не ко времени сейчас, повернулся и наткнулся на застывший Валькин взгляд. Он, оказывается, проснулся и спустился следом, стоял на последней ступеньке. Встрепанный, в волосах торчала соломинка. — Валь, я тут по делу… мне надо, — виновато сказал Рэм, за свои мысли и желания стало стыдно. — Я слышал. Допрос поедешь проводить с гражданином.Ты. Ты кто теперь, Рэм? — Я? — Рэм никак не мог понять, что произошло, почему Валька смотрит, как на чужого. Нет. Хуже чем на чужого. Как на врага. А Валька медленно осматривал с головы до ног, посмотрел на знаки отличия. — Кто ты теперь, Рэм? — повторил он. — Валь. Я же… Я не сказал разве? — Рэм шагнул к нему, но Валька быстро отступил на шаг выше по лестнице и так яростно сверкнул глазами, что Рэм замер на месте, не решаясь приблизиться. — Валька. Ты чего? — Комсомолец, заснул? — Шеффер, уже весь нетерпеливый, заточенный на цель, как охотничий пес, заглянул в дверь и в момент понял, что происходит. — Загорский! Давно не виделись! А ты, я смотрю, не меняешься. Чуть отъелся и шипишь сразу, да? Васильков! Марш в машину, я сказал! — И он тут тоже? Зачем? — Валька переводил взгляд с Рэма на Шефера, и по цвету сравнялся с белёной стеной. — Я ж говорю. По делу, Валь! Шефер вдруг улыбнулся криво и зло, так что шрам, про который Рэм и забывал, словно и не видел его вовсе, некрасиво пропорол лицо. — Сотрудник СМЕРШа лейтенант Васильков проедет для допроса и задержания. Потому что теперь служит своей Родине! Ловит и уничтожает шпионскую мразь, — отчеканил он. Валька захлопал ресницами, нахмурился, и лицо у него стало такое, будто ему нужно решить ужасно сложную задачу а она никак вот, подлая, не решается. — Рэм. Ты теперь, как он? — Ну что ты, Загорский, — протянул Шефер, и теперь в его голосе совершенно отчетливо слышалось удовольствие, — Васильков лучше, чем я! Талант, я бы сказал, у лейтенанта Василькова к нашему делу! А потом повернулся к Рэму: — У тебя три минуты на решение личных проблем. Валька на Рэма смотрел так, словно впервые видел, словно не узнавал совсем, а потом лицо стало жестким, губы сжались в прямую жесткую линию. — Ты как он, да? — спросил, а взгляд уже стал непримиримым, словно Рэм ему никто, словно чужой. Сердце больно защемило, и ведь не впервые Рэм с таким сталкивался, за прошедший год всякое бывало: и боялись его, и лебезили, и в спину стреляли, но никогда не было больно и обидно тоже. Рэм даже разозлиться не мог, а ведь будь это кто другой, он нашел бы слова, отбрил бы так, что мало бы не показалось. Он взял Валькину холодную, безжизненную руку, стиснул пальцы, нужные слова закончились, время заканчивалось, и от понимания, что сейчас всё, сейчас он помчится на очередное важное задание, а когда вернется, Вальки может уже не будет, и кто знает, увидятся ли они, сердце рвалось на части. — Марш в машину! Выполнять! — рявкнул с улицы потерявший терпение Шефер. — Есть, выполнять! — на автомате отозвался Рэм и, развернувшись, почти бегом бросился на улицу, только бы не видеть больше Валькиного лица. — Ничего, ничего… — бормотал себе под нос. — Главное, что живой. Живой. А остальное… все ничего… — Рэм!!! — отчаянный, срывающийся крик догнал его уже у самого грузовичка, Рэм только успел повернуться, когда запыхавшийся взъерошенный Валька врезался ему в грудь, обхватил руками, с неожиданной силой прижимая, обнимая. — Рэм!!! Прости. Ты прости. Только вернись, ладно? Только живи! Остальное ерунда… Ты только живи… и вернись! — Валька повторял и повторял эти слова, а Рэм чувствовал, как снова забилось помертвевшее было сердце. В ухо снова ударил гудок. Паскудный Шефер давил и давил на клаксон. Ехали молча. Все-таки учителем Шефер был хорошим, так что перед задержанием Рэм запихал куда подальше и вопросы, и злость, и, самое главное, удушливый, мешающий трезво мыслить страх, что вот сейчас вернется — а Вальки нет! Уехал со своей артистической бригадой и не оставил ничего о себе, ни одной подсказки, как его найти. Хотя Рэм найдёт, конечно. Он сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул, отсекая все, что могло помешать. Дело прежде всего. Остальное подождёт. И только когда они вернулись, когда притормозили у знакомого, ставшего на время своим, дома, когда Рэм выслушал последние распоряжения, когда обсудили произошедшее, когда Шефер кивнул: — Свободен, — Рэм задал свой вопрос. — Зачем? — что «зачем» — уточнять не стал, лишнее, а Шефер не стал притворяться, будто не понимает. За без малого два года они друг друга не то чтобы узнали близко, нет. Изучили. Прочитали и просчитали так, что и без слов понимали. Шефер достал портсигар, тот самый, который Рэм еще в Магнитогорске заметил, достал папиросу, закурил, со вкусом затянувшись. — Намучаешься ты с Загорским, комсомолец. — Не ваше дело! — отрезал Рэм. — Тогда было не ваше. И сейчас тоже! Я бы и сам ему правду сказал. Он поймет. Шефер хмыкнул, недоверчиво выгнул бровь. — Поймет. А вы не лезьте. К нему. К нам! — Потом развернулся и зашагал к дому. Он знал, что артистическая бригада никуда не уехала. Валька был в комнате, сидел на кровати, ждал. На Рэма глянул, облегчённо выдохнул и тут же отвернулся, уставился в серую стену, всю в следах от пуль. — Я вернулся, Валь. — Рэм потоптался у порога, потом стянул, фуражку. — Давай я всё объясню. Валька промолчал, только кивнул коротко. — Я после плена не знал, куда мне теперь. У нас, Валь, пленным не очень доверяют. Так что обратно не вышло. И вообще в измене обвинять стали. А Шефер, он… — Помочь предложил, — закончил острым, как стекло, голосом Валька. — Знаю я. Помню. — Ну да, он предложил. Но не так, как тебе. В смысле, он просто предложил, чтоб я с ним работал, понимаешь! Он мне дело предложил! Нужное! Важное! Ловить врагов народа! Подбородок у Вальки дернулся, но он промолчал. — Настоящих врагов, Валя! — с нажимом продолжил Рэм, — Не выдуманных. Шпионов. Дезертиров. Вредителей. Знал бы ты, сколько гнуси всякой, которую ловить надо, и… и… —… и рвать, — закончил Валька. — Да, Рэм. Это я тоже помню. — Он выпрямился, словно хотел от Рэма отодвинуться. — Знаю! Рэм поморщился. — Нет. Не знаешь, — он протянул руку, ухватил тонкое Валькино запястье, и сжал. — Ты злишься и обижаешься, а потому понять не хочешь, ты как ребёнок сейчас! Валька вспыхнул, хотел встать, но Рэм не дал: — А я знаю! Знаю, как это, когда наступление, которое неделями планировали, захлебнулось, а ребята под огонь попали. Как один полегли, потому что кто-то сдал все планы. Знаю, как это, когда пол-части в госпиталь попало, потому что тварь какая-то колодец отравила! Знаю, когда мразь всякая в захваченных городах и деревнях хочет кусок пожирнее оторвать и перед новой властью выслужиться, и выдаёт комсомольцев и коммунистов. Рассказать, что немцы с членами партии делают? Валька замотал головой: — Не надо. Но Рэма уже было не остановить: — Ты думаешь, мы сейчас безвинную овечку арестовали? Да только гражданин Ефименко, которого тебе так жалко, на сторону врага во время оккупации перебежал. И это по его доносу каратели семнадцать евреев арестовали, Валя! Семнадцать. А что фашисты с евреями делали, знаешь? — Я знаю, не надо Рэм. — А их всех в тот же день расстреляли, Валя! А потом еще семь человек, тех живыми в колодец бросили. Так что да! И да, этих гадов я буду рвать! Если потребуется — зубами! И ты не смеешь, не должен, и нет у тебя права меня в этом обвинять! Валька все-таки выдернул запястье, вскочил: — Моя семья. Мы не были никакими врагами! Нас за что? Рэм помолчал, потом сказал честно: — Лес рубят — щепки летят. Прости. Но в любой системе ошибки бывают. — Ошибки? Моя семья. Ошибка? Рэм вспомнил, что вызнал у Шефера о Валькиной семье. Об отце. Посмотрел на Вальку, кусающего губы. — Я хотел сказать. Что неправильные люди везде попадаются. Вот у вас в балете тоже ведь кто-то есть — две ноги левые, скачет козлом. А есть вот как ты. Гении. Разные люди везде есть. Валька открыл рот, явно хотел что-то выкрикнуть, потом закрыл, выдохнул, опуская напряженные плечи. — Как я. Ты же меня даже на сцене не видел никогда. — Не видел, — гроза миновала и Рэм тоже расслабился. — А увидишь, всё равно ничего не поймешь, — безжалостно закончил Валька, едва заметно улыбаясь. — Даже если я и окажусь тем самым козлом с двумя ногами. — Пойму. Других не пойму, а про тебя я давно все понял. Рэм шагнул к нему, прижал к себе, Валька напрягся, выгнулся было, словно хотел оттолкнуть, и Рэм испугался, что вот сейчас придется отпустить, но Валька тихонько всхлипнул, ткнулся холодным носом в шею. — Я понимаю, — прошептал он. — Я все понимаю. Я не дурак, я не ребенок! Я правда всё-всё понимаю, но я не могу ничего забыть! Про маму, про папу, про себя, про нашу пустую квартиру. Я всю жизнь помнить буду теперь! На это Рэму нечего было сказать и он просто прижал Вальку к себе крепче, погладил по взлохмаченным черным волосам. — Валечка… — Рэм. — Валька все-таки отодвинулся, посмотрел несчастными глазами. — Мне надо ехать, Рэм. Еще утром надо было, упросил ребят дать мне время, а теперь пора. Рэм зажмурился, заставляя себя не удерживать, отпустить. Но потом Валька прижался губами к его губам, целуя жадно, совсем не так, как вчера, когда Рэм боялся сделать что-то не так, обидеть, задеть. — Увидимся, Валька! Да? Я к тебе в Ленинград сразу после войны! Ты адрес только скажи! — засмеялся он. — Как только война закончится, я из Берлина сразу к тебе! Обещаю!