Когда волки были сыты
5 сентября 2021 г., 14:22
Он ненавидел жизнь так страстно, еще с самого детства, когда мать прятала его в шкафу, в особо скверные дни. Там было темно и страшно, но увы, через щель ясно виднелась совершенно безрадостная перспектива, лишённая всяких отговорок, сохранивших бы его детство, когда вусмерть пьяный отец красноречиво отделывал мать в кровь, с противными звуками хлюпающего, разбитого носа и не только. Он бил без совести и стеснения, а потом драл ее частенько, прямо на полу. Может и родились бы братик с сестренкой, но пинки по животу в последующем, точно убирали всякую такую возможность. Его существование тоже казалось странным. Тогда, в шкафу, он научился плакать тихо, потому что всегда было страшно до усрачки, до мокрых трусов, сколько бы он ни наблюдал за рыданиями матери.
Как немного подрос — начал ловить свои первые побои, расцветающие по коже кровоподтеками, а иногда даже внутреннеми кровотечениями, которые оказались то ли удачными, то ли небольшими, то ли не слишком опасными, так что он оклемался, как и всегда. Как и в следующие разы. Мальчик уже совсем не лил слез, только разве что от резкой боли или внезапного удара исподтишка. Был Ламберт совсем невезучим чтобы умереть, или после него матери все же прилетало немного реже, ему было безразлично, лишь не понятно: для чего хотелось жить. А больше того хотелось только чтобы этот мудак одним вечерком больше не вернулся никогда, и чтобы вечер этот оказался близок.
Жизнь, правда, очередной раз повернулась вокруг своей оси и, сменив белье, снова показала зад, закинув мальчишку лет семи-восьми в новое пекло, похлеще прежнего. Тут ему и новые побои, и нагрузка до одурения, какой он не знал доселе, ибо домашние дела были мелочью. Сначала он часто размышлял: как там его мать, жива ли, но мучиться по этому поводу становилось все труднее день ото дня. Сна не хватало, мальчики были, как загнанные лошади и Ламберт в том числе. Он порой просто не мог встать после очередных тренировок от ломоты в мышцах, но приходилось, их вытряхивали из постелей. Несчастные детишки, слишком слабые физически или духом, так и помирали от недомогания и усталости, от загнанного сердца или нехватки дыхания.
Ламберта злило все это. Злил отец, чью жизнь спасли за его счет, злили нависающие стены, вечно холодного, даже в зной и, ближе к зиме, все чаще сырого Каэр-Морхена, выводили из себя неудачи, даже жизнь, за которую он цеплялся и которая не покидала его пока что, все это просто вымораживало.
Еще не окрепшее и не сформировавшееся тело неуверенно уворачивалось от ударов лап ветряков, правда не успевая пока наносить ответных.
И он… тоже злил.
— Ламберт, — низкий голос юного наставника, что шел к нему из тьмы леса и был на лет десять, двадцать, тридцать может больше его старше, тоже раздражал, как и следующие за ударом одной из деревях по затылку слова: — Не отвлекайся.
Этот ведьмак с седыми волосами и юношескими чертами лица был с вечно постной миной, с которой стойко нес свое бремя по миру, пока младший озлобленно щерил зубы и еще более ядрено плевался ядом из крепких развалин крепости своей психики.
— Геральт, — той же интонацией ответил волчонок, несмотря на то, что дыхания ему несколько не хватало. Уворачиваясь от одного ветряка, следующего и попытавшись ударить первый, но потеряв темп и едва уходя от шквала ударов, он лишь мазнул по второму, после чего потеряв нить и пародии тоже, в своей манере прикрикнул: — Пошел ты на хуй!
Он всегда так. Огрызается, делает все наперекор и постоянно злится. Первая осень здесь была холодна и промозгла, его суть неотделима от защитного механизма, потому что за лето успели знатно отделать три молодых наставника, по очереди. А с приходом осени в крепость вернулся этот седой, как Весемир ведьмак. Подростково мягкий, на взгляд Ламберта, тот позволял себе лишь подзатыльники да дерганье за шкирку, как сейчас. Геральт потянул мальчишку за ворот, ладонью прикрывая от очередного удара лапой по дурной голове, будто его рука — галерное весло из дуба, а не плоть и кровь, ибо ветряк ударился об нее и отпружинил немного в обратную сторону, останавливаясь.
Сегодня с утра, на тренировке с Геральтом, он наконец смог справится с ветряком почти достаточно, неохотно принимая к сведению его терпеливые наставления. К обеду Ламберту уже показалось, что он приноровился, и юный волчок после времени полдника, коего в общем-то и быть не могло в стенах Каэр-Морхена, когда Геральт удалился на охоту, решил попытаться справиться с уровнем повыше.
— Тебе еще рано заниматься с двумя ветряками, — голос был отстраненным, слегка укоряющим, но золотые глаза светились чуткостью.
Рука в грубой перчатке трогательно, аккуратно стерла подсыхающую кровь у носа волчонка и за шкирку отбуксировала в крепость. Небо раскисло грязной ватой, готовое полить на головы дождь, и потемнело, хотя было не так уж поздно, по крайней мере ужин в Каэр-Морхене еще и не намечался. Другой рукой ведьмак придерживал тушу косули на крепком плече, как раз чтобы дежурные по кухне приняли его долю на сегодня, или уже завтра. Несчастное животное прирезали ножом, предварительно загнав в угол, скорее всего. Мальчишка хмыкнул, разглядывая место чистого удара гладкого клинка. Он думал: «Позер!», ибо охотятся люди обычно луками или силками, да хоть засадами, но не догоняют их. Как волки.
А еще обычно Ламберта гоняли до самого приема пищи, перед сном и еще немного после, но Геральт был мягче. С ним можно перевести дух перед едой, поспать до первых петухов, пусть оных на много верст вокруг и не водилось, поесть от пуза, да и грибов или травяных отваров, от которых становилось полегче, ему стало доставаться больше с покровительством Седого Волка. Такие детали не грели мальчишке душу, вовсе нет. Раньше к нему обращались как к куску мяса, а этот парень, этот ведьмак, неясно что вообще думал, от того ему становилось тревожно и зло, впрочем, как всегда.
Все ведьмаки грубые, равнодушные, чаще всего злорадствующие над мелочью или как максимум испытывающие к ним приязнь, этого Ламберт не понимал, у него мать была слишком занята и бита для ласки к ребенку, а отец ласкал только кулаком под дых и пинком по почкам. У Геральта лицо кирпичом и пусть еще юное, но уже неприветливое. Но он был мягче. И Ламберт обожал смотреть, как он кипит изнутри, выкипает с рычанием и наконец позволяет себе влепить мелкому гаду подзатыльник.
Судя по всему, Весемир любил Геральта, возможно за эту чертову мягкость, весьма прямо порой браня самого Ламберта, да уповая, что Белый Волк один в Каэр-Морхене остался надеждой на управу с этим несносным волчонком, на которого не оказывали влияния тумаки, а он даже в процессе действовал на нервы. У мальца, к слову, до сих пор от летних побоев с болью гнутся конечности и отдается во внутренностях, и это-то после самых спокойных юных ведьмаков, что были помимо Геральта. Ламберт далеко не подарок, но и ему было горько и непонятно, доживет ли он до зимы. Сам старый волк-Весемир редко давал уроки молодняку, больше озабочиваясь подготовкой тех, постарше, что уже были с настоящими мечами и которым предстояло ближе к весне пройти испытание травами, а других ведьмаков в крепости летом вовсе не водилось, только юнцы-недавние «выпускники» школы Волка.
Но в остальном все обычно: с утра юные ведьмаки с переменным успехом бегают по лесным тропинкам с разными препятствиями, взбираются по деревьям и карабкаются по камню, перепрыгивают рвы, прошмыгивают по кустам, пытаясь избежать каждый день сменяющих место растяжек, после которых может прилететь камнем-сюрпризом по животу или груди, а можно расквасить нос, банально не удержавшись на ногах. Один и упал, и камень получил удачно в висок, от удара из его головы хлынула кровь, а рядом бегущие мальчишки поняли, как не надо делать.
Далее до обеда была практика с мечами, для совсем юных — деревянными, выучивание стоек, позиций, ударов, переходов и попытки делать всякие финты, по крайней мере приноровиться к их существованию, а совсем по соседству старшие и уже ведьмаки сходились в спаррингах, на самые зрелищные из которых порой засматривались мальчишки, Ламберт в их числе, с некоторой надеждой и воодушевлением мечтая оказаться на месте одного из победителей, что был силен, ловок и умен. И пережил этот ад на земле.
И с приходом седовласого ведьмака все самые зрелищные спарринги чаще всего заканчивались его победой. Порой против него выходил сам Весемир, причем пока что Геральт лишь ему и уступал. По скромному и неопытному мнению Ламберта, ведьмак — с таким звучным и даже слишком грозным прозвищем для юнца — Белый Волк был почти изящно грациозен со своим острым мечом в руках, гибок, как молодая осина, быстр и очень хитер в драке, особенно на фоне его незамысловатого твердолобого характера.
Впрочем, вслух Ламберт только вполне искренне гнусаво смеялся, подтрунивая чаще без повода или насчет каких-то мелочей, щедро рассыпаясь в остротах и брани.
После обеда мальчишкам часто читали неловкие грубые лекции и позволяли уделить время книгам, казалось, древним как сам Весемир, но неплохо сохранившимся. Ламберт едва ли знал буквы, но очень любил это время, теперь деловито принося книгу Геральту, причем устраиваясь у того на коленях и забавляясь недовольно сморщенному носу. Но тот лишь ругался раскатистым «зар-раза», терпеливо берясь за чтение вслух выбранной мальчишкой книги, от чего вокруг собиралась мелочь, рассаживаясь на табуреты, лавки и пол. Каменные плиты очевидно холодные, деревянная мебель в скудных мальчишеских штанах оставляла крупные и мелкие занозы, а Ламберт довольно сидел на теплой и относительно мягкой ноге Геральта, слушая глубокий голос и пытаясь следить за текстом под носом, учиться читать. Это, пожалуй, единственное время, в которое мальчик молчал и внимательно слушал без пререканий.
После были силовые тренировки, чаще для выносливости. Геральт их тоже делал, он вообще большую часть времени был рядом, не отлынивая от занятий, как своих, так и Ламбертовых. Скверному на характер волчонку было плевать на нескольких других учеников, он их не замечал, будто бы считал Геральта своим личным наставником. Пусть рядом и были другие мальчики, пусть даже они часто общались во время редких передышек, даже если он знал их по именам и предпочтениям в еде и тренировках. Он считал Геральта своим, пусть и невозможно злился при виде его вечно ровной морды, считая, что лишь он мог вызвать смех и злость белоголового ведьмака.
А в остальное время до ужина у них появились относительно новые тренировки с теми самыми ветряками. Нужно отдать должное, Весемир все же учел, что вводить все и сразу обернулось бы смертью для гораздо большего количества мальчишек, но вскоре появившиеся маятник и гребенки ставили вышесказанное под вопрос.
Чем ближе была зима, тем больше ведьмаков натекало в крепость, лучше топились помещения, больше приносили дичи, громче галдели в постоянно тихой столовой. В пустынной крепости становилось помаленьку тесно, а кости по нарастающей начинало ломить от холода, по утрам. В комнате Ламберта была вторая скамейка для сна, со скудным, как и везде матрасом, который под себя подобрал мальчишка, второй сундук тоже был, но они пустовали все это время. Пока в один вечер не пришел Геральт.
Сначала был шум борьбы, затем удары по морде, очень знакомые звуки чавкающей крови, хруст, а после двое расцепились и разошлись. Ненадолго все стихло, а после. Он пришел с кожаными сумками, броней и некоторыми другими, не слишком многочисленными вещами, сложил все в сундук и улегся в пустую койку, постелив на дерево только свой огромный дорожный плащ и укрывшись им же.
Волчонок выглядывал из-под одеяла совсем неуверенно и присматривался на предмет целости наставника, но крови высмотреть даже привыкшими ко тьме глазами не удавалось. С утра Ламберт облегченно отметил целый нос и в принципе презентабельный вид Геральта, с ровным тоном бледно-белой кожи, как обычно широко зевающего по утрам, ровным рядом, целых зубов. Раз уж все отлично, мальчишка как послушный ученик, не стал вопрошать: кому его достопочтенный учитель расквасил лицо и за что; ибо самостоятельно вычислить в толпе того, кто подрался именно вчера перед сном и именно с Геральтом было сложно.
Тренировки становились мучительнее, тело не поспевало за повысившейся сложностью на холодающем воздухе. Мылись они в лохани с водой, в которой теперь появлялась корка льда вечерами до утра, спали в стылых постелях и детки так и дохли или калечились, что снова приводило к смерти, мышцы теряли скудное тепло прямо в движении. Геральт с последним ничего поделать не мог, но воду для мытья заботливо грело его игни, а Ламберт быстро смекнув что да как, начал изводить своего учителя и наставника, без задней мысли просясь греть еще и постель, ибо пусть холод и не унимал строптивости волчонка, но от усталости и зябкости никаких мыслей в нем не было. Спать собственной спиной к горячей ведьмачьей, да еще аж на двух матрасах, с двумя одеялами было куда теплее, но…
Ламберт, привыкший продирать глаза сухие, будто в них насыпали песка с солью, раньше времени, проснулся так и сегодня. Конечно до этого это холод оплетал его измученное тело терновыми лозами, прорастая вплоть до самых костей, но таков уж Каэр-Морхен, режим здесь настраивается как часы из новиградских мастерских вне зависимости от причин. Он еще только по приезде Геральта дергался от него после удачной шутки или особо паскудной ухмылочки, как от иного своего учителя, готовый получить оплеуху с разворота. Только сейчас ему было тепло, хорошо и лениво, как давно не было, и его передернуло от этой сонной мысли. Пошевелился и ведьмак, чьи распластавшиеся по подушке волосы щекотно лежали под ухом и шеей. Удивительно длинные для мужчины, они оказались довольно мягкими, чистыми.
— Проснись и пой, принцесска. И собери свои патлы, пока линька не началась, а то постель завшивеет, — сипло со сна рассмеялся Ламберт, дождавшись лишь усталого вздоха за спиной.
Тем не менее он выскочил из тепла будто бы без сожалений, натянул кожаные штаны и курточку поверх рубахи из простого материала, всунул ноги в прохудившиеся ботинки и вылетел из комнаты без оглядки, будто за ним гуль гнался, как повадился делать с тех пор, как у него появился замечательный сосед. А может даже энергичней, ибо в этот раз был согрет. Он носил уже наколотые поленья со двора к огромному очагу посреди столовой, где дотлевали угли. Ламберт пытался практиковать игни, но выходила лишь искра, однако и ее хватало, если полить дерево горючей смесью, за которой приходилось тянуться на стуле к верхней полке. Волчата сначала даже соревновались, кто проснется раньше, теперь спокойно разжигали или если уже горит, то рассаживались недалеко, протягивая мозолистые ладошки к теплу.
Ладно от холода, но почему Ламберт сегодня выбрался пораньше? Мальчишка к вечеру уставал, как не в себя, тем более был слишком мал, но для мутировавшего ведьмака Каэр-Морхен по нагрузке был не более чем санаторием, ни больше ни меньше, потому и потребности его выдающегося естества самым наглядным образом выражались даже через одеяло вполне заметно. Ламберт не был тактичен, да и о Белом Волке плохого не слышал, только ребята поговаривали, что тех кто постарше, но еще не стали ведьмаками полностью, частенько принуждают, и это вроде как норма, и окажись ты в такой ситуации — никто не сочтет нужным помочь. Как маме, подумалось Ламберту тогда, а теперь становилось неуютно сидеть во время чтения на коленках Геральта, но он упрямо сидел и гнал от себя мысли. И убеждался в правоте того, что ничего ему не сделают с каждым слабым подзатыльником, принесенной дичью и каждым спаррингом седовласой горы мышц, за которым глазели все мальчишки.
Чего Белый Волк хотел — того у него никто не отнял бы так просто, как ранними перебежками на коротких ножках. Только признаться, что боялся или боится до сих пор Ламберт бы и себе не мог, а потому не изменял привычкам усесться ранним утром у очага в столовой, млея от огня перед завтраком и очередным напряженным днем.
Специй ведьмаки держали мало, да хоть бы и за соль спасибо, а потому самым острым помимо серебряных мечей, наточенных нерадивыми учениками, в ведьмачей крепости был язык Ламберта. После бесполезной перепалки старшие никогда не стеснялись ему вломить, ближе к его собственному возрасту иногда втягивались в драки, но иногда появлялся хмурый Геральт. И тогда Ламберта было бы уже не заткнуть, покуда не убить его или не пробить гортань, или как-либо еще лишить голоса. Потому что говор его становился таким ядовитым и неудержимым, что даже непрошибаемый Белый Волк мрачнел и даже бледнел своей белой как волосы кожей больше обычного и мог влепить очередной подзатыльник не за дело, сильнее чем бывало.
Ламберту порой чудился необычный тоскливый взгляд переливистого золота, только вот он Геральта за одушевленный субъект как бы и не почитал, а потому считал, что взгляд именно чудится. Тот был для него как булыжник или скорее слон: теплый и полезный, но такой тяжелый, что руками не сдвинешь, а словом сможешь. И вытянуть слово в ответ можно было редко и сложно.
Но если хорошенько подумать, то Геральт души в волчонке не чаял, часто потакал, заботился как мог, а тот высмеивал каждый его шаг, накидывая сверху шуточки, ядовито кололся, да так, что и слону бы кожу проткнул. Только Волк слоном не был, он был ведьмаком со шкурой какой бы и динозавр позавидовал, а потому лишь редко ворчал, да кидал злые, обиженные взгляды раз в лунный цикл, распознать которые было сложно.
Месяцы шли, многие мальчишки уже сложили головы в могилы от тягот жизни и слабости духа и тела, ведьмаки приводили новых. Однако учеников на попечительство Геральт больше не брал, видимо решив довести Ламберта до ума, если так вообще можно было выразиться, и больше в стены старой крепости не возвращаться. Сейчас его совершенно не ведьмачий характер был, как личное оскорбление.
Снег мел на улице так изрядно, что белая стена в ночи впечатляла. Даже среди бродяжек и детей из канав Ламберт был одет худо, ноги его мерзли и после ужина он долго пытался отогреться у огромного камина с пылающим костром, выставляя к нему краснеющие потвердевшие ноги с маленькими пальчиками, думая долго ли они еще продержаться на его ноге. Геральт без видимой причины сидел угрюмо, тихо, рядом. Как стул. Ламберт развлекал себя тем, как можно было бы над ним, маленьким и неуклюжим потешаться на месте белоголовой горы. Вскоре ведьмак пошел спать, и волчонок поспешил за ним. Он понимал, что глаза после мутаций не просто так кошачьи, но наивно думал, что в абсолютной тьме их комнаты с одной единственной полоской света от факела в коридоре, ибо дверь такую предполагала, его невозможно рассмотреть. Но большая рука его вздернула из-под одеял, как только он в них прошмыгнул. Горячая, она ощупывала худое мальчишеское тело, невольно задрожавшее от этого. Касания были сухие и скупые, но не грубые, оценивающе внимательные, как и блеснувшие в темноте глаза. Застрявший в горле ядовитый ворох слов мешал Ламберту дышать и он всхлипнул. Ладонь прижалась к его ступне и оказалась больше, от чего придерживаемая нога чуть не заходила ходуном. Геральт только неопределенно хмыкнул, укутывая мальца в одеяло понадежнее, а затем просто ушел.
А Ламберта еще трясло, он раздумывал, что тот пытался понять и почему его трогал, если не собирался… не собирался причинять ему зла. А может он его пощупал и передумал? Настолько мальчишка оказался неказистым, что ведьмак пошел искать другого? А может он разочаровался с этой его дрожью в теле окончательно и больше не вернется? Ламберту вдруг захотелось, чтобы он вернулся. Вернулся и сделал что хотел. Велика ли беда, у него все равно все болит после тренировок так крепко, как сквернословие краснолюдов, ни одного чистого местечка на коже. Поэтому ему нравились эти мягкие подзатыльники и таскание за шкирку, как котенка, они были обидны и унизительны, но не болезненны на фоне остального. И без горячей ведьмачьей спины, к которой можно было прижаться, когда очень холодно в преддверии зимы, ужасно холодно и обидно.
Так, тихонько всхлипывая, волчонок и заснул, кутаясь в одеяла, а думал, что разучился.
За завтраком белоголового нигде не было видно, как и после, да и в сундуке его, в который малец заглядывал украдкой, внезапно смущенный этим, тоже было пусто. Ламберт стал задумчиво молчалив, но временами еще более ядовит, если отвлекался от внутренних дум, впрочем показывая себя на тренировках хорошо, почти идеально, несмотря на холод и медленно пикирующие хлопья снега, те будто соколы с высоты выбирали на какую им макушку опуститься. Угрюмый его вид даже Весемира покоробил, но все, пока что озадаченно молчали и не произносили ни словечка о Белом Волке, о котором обычно что-нибудь, да хоть бы один судачил на досуге.
В общем, умывшись ледяной водой, Ламберт лег спать в холодную постель. И на следующий день. И на третий. На четвертый, с удивлением замечая, что холодно и тяжело, но не смертельно, что неприятно и грустно, но не смертельно. Погано на душе, но сердце еще бьется, как и борется тело. За существование. Изумительно так же то, что даже без Геральта за спиной его еще пока никто не отдубасил, пусть он и сцеплялся порой в драке, но не неравной же. В общем выжить было можно, но в груди что-то непонятное ныло в каком-то отчаянном ожидании. Через еще пару дней сердце загнанно билось в груди по вечерам, чему дивился Ламберт. Мол, вон, тренировки, там и сходи с ума от нагрузки, а теперь только спать мешаешь.
Он так и ворочался, хоть и дико устал. В итоге сел в постели. Походил по комнате. Выбрался в пустынную столовую, теснясь к камину и снова грея ноги, вдруг вспомнилось, как к одной из них прижали ладонь. А ведь о Ламберте после этого никто не заботился, не следил за тренировками, даже никто не гонял, он сам вставал и шел на мучильни, по привычке, в какой-то надежде, да так усердно, будто Геральт бы вернулся. Ну или чтобы не возвращался, он итак справляется.
И пока Ламберт сам себя пытался понять, что делал он невозможно редко, скрипнули главные внутренние ворота, не послышалось и шага, но волчонок всем нутром и вставшими дыбом на загривке волосами почувствовал бесшумное дыхание за спиной, присутствие. Невесомое биение сердца. И не решался обернуться, пока его не потрепали по макушке темных торчащих волосий, грубой перчаткой. До боли знакомо и до скрежета ласково.
— Ламберт, — как всегда тихий и спокойный. — Пойдем.
И Ламберт за ним пошел, во всех красках отмечая какой же он кусок говна, по дороге. В руках у него были сумки и сверток вещей, а сам ведьмак был с дороги, в плаще и легкой черной броне, на которой кое-где еще не растаял снег. Закрытая дверь отрезала пути назад и маленькое сердечко непослушно забилось в страхе при виде горящих во тьме глаз, но Геральт движением руки зажег свечу. Она была одна и почти не тронута, ибо ей зачастую никто не пользовался, но была все же в комнате. Скинув свои вещи в ящик и сложив туда же блестящую броню, Геральт дернул к себе так и застывшего на пороге маленькой комнатушки Ламберта, усаживаясь на кровать. Рядом еще лежал какой-то сверток который волчонок заметил только теперь, отмерев. Он на что-то решился, медленно и с опаской приобнимая ведьмака за шею, не смело касаясь белых волос. Те слегка ожесточились от грязи в дороге, но пахли снегом и хвоей. Большая ладонь легла на спину, обжигая лопатки, ласково поглаживая и похлопывая. Посидев так, Геральт таки отстранил от себя так и молчавшего мальчика, чье сердце перестало безумно биться и смердеть страхом.
Ламберт отметил, как смягчился взгляд Белого Волка, заметил улыбку, заметил и выдохнул. Руки оставленные на широких плечах он отдернул под внимательным взглядом, почувствовав себя глупо, волчонок вовсе отвернулся.
— Я тоже рад тебя видеть, — усмехнулся ведьмак, впрочем отвлекаясь на то, чтобы вытряхнуть мальца из ботинок и одежды. Всей, помимо белья.
Ламберт стоически не трясся, но был напряжен и покраснел, растеряв весь запас ругательств, пока язвительные словечки застревали в зубах. Он выдохнул и обмяк, когда Геральт вытащил из свертка льняную рубашку, целую и чистую, новую, примеряя по размеру. Так они одели и обули Ламберта в четыре руки в новую одежду. Она была не богатой или роскошной, но сносно пошита и теплая, новая. Чуть на вырост, но болталась не сильно. Удивительно, особенно для себя, но Ламберт устало повис у Геральта на шее, а тот, понятливо хмыкая, стянул с него верхнюю одежду и уложил рядом, привычно пригревая теплой спиной.
Утром, в медвежьих объятиях спящего ведьмака, Ламберт чертыхнулся. Он был огромен, горяч и чертовски здоров, упираясь этим здоровьем мальчику в коленку, плотно прижимая его к себе. И при этом беспробудно дрых. Дрых, будто не смыкал глаз в дня, пока его в крепости не было. Когда он осторожно пытался вывернуться, больше руки сами раскрылись, выпуская волчонка из тисков. Тот весьма радостно оделся и гордо спустился в столовую в новых одежках. Пожалуй даже Весемир заметил за завтраком, что Ламберт вообще бывает доволен жизнью, привычно сидя под боком Геральта и как-то лениво, без запала, браня его на чем свет стоит.
Тренировки шли своим чередом, оттачивая движения будущих ведьмаков, вырабатывая рефлексы, увеличивая выносливость. Спарринги Ламберту не нравились, они с его ровесниками были слишком легкими или слишком сложными с кем чуть старше, а ему так и не удавалось как следует провернуть один финт. Ламберту вообще мало что нравилось, а сколько крылатых и не очень выражений он выделил для лица Геральта. Рисуй художник портрет с одних его слов, вышло бы что-то среднее между неотесанным големом из мрамора средней магички, утопцем неплохой свежести и поседевшим голодающим куролиском. Нелестное описание своего лица, Геральта не трогало никак, даже веселило.
«Ну конечно, — думалось Ламберту. — На такого жеребца девки вешаются, что ему до моих подначек.»
А он знал, ой знал: придет весна и Геральт, перезимовав, снова двинется в путь со своим ведьмачьим призванием. Он не признает, но где-то глубоко чувствовал, как Белый Волк сам в себе, как учителе, разочаровался. И куда явнее понимал, что и сам уже крепчает, растет. Ему остается лишь продолжить тренировки да учебу, не упуская из памяти советов да наставлений. Геральт ему не был необходим. Потом за него возьмется Весемир, потом его ждет нечто невообразимо страшное, как и всех мальчишек. Как и Геральта когда-то. И он должен пережить это несмотря ни на что, иначе зря его спиной грел старший ведьмак? Еще и загоняя в снег и пургу свою любимую лошадь, чтобы привезти ему теплой одежды. Хах, он смеялся до колик в животе над Плотвой, точнее над этим потешным именем, аж два дня не мог отойти, сколько бы подзатыльников и тычков в бок, где был обширный синяк глубокого фиолетового цвета, ни получал. Ну не мог он, каждый раз подтрунивая над действительно недовольным, в такие моменты, ведьмаком.
Геральт взаправду злился и рычал, стоит речи зайти о трех вещах: самоубийстве, его матери и, как ни странно, Плотве. Тот полюбовно гладил ее по носу, находил ей сахар и иные угощения, трепал по гриве и гладил шею. Кормил и заботился весьма тщательно, в ответ на что та была спокойна, послушна и покладиста, от чего Ламберт не мог перестать поносить эту несчастную лошадь всякий раз, когда она попадалась на глаза.
С некоторых пор, когда светлеть стало чуть раньше и тепло постепенно подступало к крепостным стенам Каэр-Морхена, Ламберт перестал садиться Геральту на колени. За осень и зиму он так вымахал на рекордные сантиметров десять да и в общем-то подрос, и ощущал себя немного нелепо, хотя порой очень хотелось снова пригреться. Ламберт уже вполне мог свободно читать, но он все равно таскал к нему книжки, капризно садясь рядом на лавку и опираясь на крепкую ручищу, чтобы с интересом разглядывать картинки и читать новые слова, вот как сейчас. Только он принес книгу на непонятном языке, нашел ее в пыльном углу, где сидел паучара с огромными глазами в ожидании заблудшей мушки. Ламберт без обидняков паутину смахнул и забрал чудо в кожаном переплете, притаскивая его белоголовому. Тот немного озадаченно смотрел на нее, потерев нижнюю челюсть.
— Это по эльфийский, старшая речь, — чуть сильнее нахмурившись сказал он, открывая ее. — Называется Старое дерево… нет, Древо.
— Чего замолчал? — ехидненько и нетерпеливо толкнул его Ламберт, что впрочем не привело к какому-либо изменению. — Что, читать разучился?
— И не умел я по эльфийски читать, — буркнул Геральт, впрочем явно зная парочку фраз, слов и пытаясь понять что в этой писанине в общих чертах, но ничего складного не выходило. — Не умею, — повторил он со вздохом хлопая книгой. — Чародей сможет ее прочесть, оставь у меня, если она тебе так нужна.
Но Ламберт не оставил, а кто-то другой тем временем притащил новую — о краснолюдском самогоне и быте, которую видимо занесли в библиотеку смеха ради, и общим голосованием мальчишек вокруг было принято требовать чтения этой книги у Геральта. Волчонок у него под боком ворчал на каждое слово, весьма резко высказываясь по поводу и без, особенно нелестно говорил о краснолюдках и их стандартах красоты, на что вокруг все хохотали, даже Геральт хмыкал особенно смешливо и весело, читая выразительнее, заражаясь немного манерой шуточек Ламберта.
Только если обычно это были трактаты по нечести, то сейчас подошедший Весемир возмутился и погнал мальчишек на улицу, тренироваться, с прищуром как-то внимательно посмотрев на Геральта, впрочем, без возмущения или неодобрения.
Выбежав на свежий воздух, Ламберт вдохнул полной грудью. Еще немного и Геральт уедет. Возможно, больше не вернется, не захочет или уже не сможет. Ведьмачье дело оно какое, никогда не знаешь что ждет завтра, только ничего хорошего ждать не приходится. Но Геральт говорит так надо. Кто-то должен. Весемир утверждает, что они, ведьмаки, обязаны это делать. Что истребление чудищ и есть их единственная цель в жизни, только так и никак иначе.
Но Ламберт пока не знал, что и думать. Бунтарь в нем плевать хотел на цели и судьбу, на обязательства и спасение людских жизней, сколько его не корми благородством на выходе все одно — какашки. Только вот и места, куда можно вернуться у него не было, не было дела, которым можно было заняться, у него не было ничего, кроме своей жалкой жизни и этой неприветливой крепости, где хотя бы вкусно кормят и не гонят взашей.
Хорошенько размявшись и разогрев мышцы, он вдруг подошел к Белому Волку:
— Давай драться, — вздернул нос Ламберт, хитро хмыкая. Он не чета взрослому ведьмаку, но поглядеть хотя бы чуть-чуть на него поближе хотелось.
Геральт отвлекся от упражнений со своим мечом, издав неопределенное «Хмм». Пожав плечами он вложил лезвие в ножны на спине, ловя тренировочный меч. Они были короче, ощутимо легче и вообще деревянные, но это не имело значения. Белый волк насмешливо встал в простую расслабленную позу, как бы ожидая первого хода, давая фору, и волчонок ее принял, начал с обычного выпада справа.
— Медленно и слишком большой замах, — отметил Геральт, перед тем демонстративно легко уходя от удара и точно метя в шею, так быстро, что Ламберт бы ни за что не уклонился, уносимый вслед за мечом. Непростительные доли секунд.
Но несмотря на скорость и вроде как серьезный достаточно замах Геральта, тот не стал бить, сбивая скорость и отводя в последний момент деревяшку. Они разошлись на пару шагов. Ламберт выжимал на полную скорость, пытаясь воспользоваться единственным своим преимуществом юрко уходил из зоны видимости, пытался сбить ему темп и, как можно непредсказуемее, выбирать финты, но Геральт причитал на лишние движения, метания и, показательно не парируя пользовался исключительной ловкостью и головой, ибо в то, что силы и скорости ему не занимать, никто и не сомневался. Он легко распознавал обманки, играючи уходил от ударов, двигаясь не шибко быстрее мальчишки, показывая сколько раз его мог бы убить равный по скорости и силе. Только вот ведьмак был ощутимо выносливее, опытнее, да и выше тоже. Но что поделать, жизнь никогда не была справедлива, ни к кому, а раз уж это учебный бой, на который уже много кто глазеет, остается только учиться.
Ламберт устал, все медленнее перебирая ногами, но в конце, из последних сил ускорялся для, вроде как относительно прямого удара, но сделав два пол оборота, увернувшись от очередного удара проделывает финт, который ему до этого никак не удавался и наконец выбил у весьма удивленного Геральта деревяшку. Не слишком чисто и, видимо, ему поддались, но как он был рад! В голове быстро опустело, и, уставший, пропотевший время проведенное на пределе своих возможностей, мальчишка воскликнул от радости и даже кинулся обниматься. Его ласково и гордо, за успехи похлопали по плечу, одаривая весьма широкой и очень теплой улыбкой, в нечеловеческих радужках с расширенным зрачком промелькнуло нечто такое уютное, домашнее, чего Ламберту наверное не суждено было постигнуть, чего наверняка до конца никогда бы не понял Геральт. После они продолжили тренировки.
Ведьмак все реже злился и все чаще был доволен, смотря на проявляемое усердие и старательнее закрывая глаза на злой язык ученика. Он пробыл здесь почти всю весну, расчищая вокруг Каэр-Морхена нечисть и даже пару раз брал Ламберта с собой, впрочем наказывая того не слезать с дерева. Тот первое время сидел, любовался и отмечал всякие особенности, сохраняя ехидные комментарии до конца заварушки и так аж несколько раз, но однажды. Он взял с собой меч и слез, только клинок его был не серебряным, болото топким, а битва — не тренировочным боем, о чем он благополучно не сообразил и со вскриком отхватил себе рваную рану, когда не успел увернуться. Упал, попытался отползти к дереву.
Белый Волк, заметив мелочь, слезшую с дерева, рвал и метал, разодрав к чертям водную бабу перед ним, злобно рыча и рыская взглядом в поисках кого-нибудь еще для расправы, но все гнильцы и пара утопцев уже лежали кто навзнич, кто ничком. Они тут сами друг с другом собирались погрызться, только все было бы кисло, а ведьмак их покромсал насмерть. Он в порыве эмоций и под элексирами сверкнул глазами в сторону волчонка, сжав рукоять, а тот почти с восторгом застыл, словно крольчонок, только шипя от боли и слабо прижимаясь к ране руками. Вид у ведьмака был еще тот: дикий, весь в черной крови и ошметках кое-где, пусть он обычно и пытался делать работу чище. Геральт чертыхнулся, стряхнул с меча кровь и почти закинул его за спину. Стянув грязную перчатку, он зажал рану, осторожно поднял тельце на руки и свистом подозвал Плотву, сам при этом направившись к полянке посуше.
Пристроив мальчишку на свой плащ, снятый с кобылы, он взял сумку с эликсирами. Тут еще нужно было осторожно с тем, что мальчишка не мутант, и ядреной смеси, для заживления не переживет, как страшного яда, так что как можно аккуратнее стянув курточку и убрав рубашку, мокрую в месте трех довольно глубоких царапин, самая большая и длинная из которых точно требовала срочной помощи. Достав флягу, он быстро и четко промыл рану, с облегчением отмечая, что ничего из внутренних органов не задето, точно не раскурочено, только волчонок под ним жалобно скулит от боли.
Геральт на него шикнул:
— Кому говорил не спускаться? — грозно нахмурившись и раскатисто рыча. Ламберт не верил, но внутренне содрогнулся и инстинктивно дернулся от него, захотел сжаться в комок. Ведьмак как всегда погладил его по волосам, успокаивая, и мягче добавил: — Терпи теперь.
Напоив мальчишку парой глотков эля и обработав слабыми эликсирами рану и придавив коленом руки к плащу, Геральт принялся стягивать кожу стежками, даже излишне аккуратными, чувствуя как дрожит от боли волчонок, удивительно удачно сдерживая крики и постыдные поскуливания. Перевязав чем было из бинтов рану и влив меж стиснутых зубов белую ласточку, прижал Ламберта к своей груди, обернув в плащ, чтобы его не слишком трясло и не обдуло при галопе, которым пустил Плотву. Что бы этот несносный пацан ни говорил о его лошади, кататься на ней при более благоприятных обстоятельствах он любил, ерзая в тесном седле перед ним и ребячески борясь за поводья. Геральт влетел в ворота ведьмачей крепости, поспешно спешился и кинулся к Весемиру. Что мог он сделал, не зная куда податься, ведьмак беспомощно показал мальчишку тому, кого считал отцом. Старый ведьмак лишь укоряюще покачал головой и велел его уложить в тишине. Они больше ничего не могли, подтвердил он. Геральт сменил повязку, откопал где-то мазь для заживления и захаживал покормить да проверить, пару раз на дню.
Ламберт знал, что тот злится, догадывался, что Весемир теперь смотрит на Геральта с неодобрением, ибо раньше никто доподлинно не знал, что волчонок за ним увязывается, старый ведьмак небось и подумать не смел, что его любимый ученичок, которого он считает чуть ли не сыном был таким раздолбаем, что взял с собой безмозглого ребенка, позволил таскаться с собой, великим Белым Волком, с вечно каменным лицом.
Дня через два ему со скрипом кивнула седая голова, разрешая встать. Ламберт пока не шутил, мол, курица наседка ты, а не Белый Волк, впервые осознанно придержал язык. И продолжал молчать об этом, ибо из-за его щенячьих глаз Геральта теперь явно почитают за недоумка, который не просто взял с собой щенка, но и не уследил за ним как следует. Ламберт сплюнул на край тренировочной площадки, думая что лицемерно это все. А то, что тут дети пачками умирают от тягот, холода и случайностей это совсем ничего? Но он на крыльях заботы и белой ласточки быстро оправился, возвращаясь к тренировкам, только вот Геральт его больше с собой в вылазки не брал. Они не сидели вечерами у костра и не ели грубо приготовленную над ним дичь.
Ближе к лету он и вовсе ушел, пусть и одним из последних ведьмаков, что зимовали в этом году. Ламберт ему лишь плюнул в ответ пожелания, чтобы его мантикоры разодрали, а Геральт рассмеялся, коротко сказав: «пока». Только они уже были готовы не видеть друг друга в глаза.
