Волки, овцы — к черту притчи

      Золотые плошки радужек смотрели в аналогичные. У Геральта больше не было неуловимой юношеской тонкости и пушка под носом, это была вполне себе щетина, тоже седая и все равно слишком неуместная для, пусть и уже вполне мужицкого лица, но до сих пор слишком моложавого. Оба ведьмака пили без особого энтузиазма, Ламберт смотрел в глаза Геральту, даже когда тот уставился в свою кружку. Черный Волк крутил содержимое своей, заставляя ее мерно прокручиваться и поплескивать. Хмурый, молчаливый, как бы не изгалялся. Он бесил Ламберта. А то, что эль плещется в кружке, бесило Геральта, но ему было на это в целом побоку, что бесило Черного еще сильнее.       Молодой волк продолжал мерно шевелить рукой, крутя жидкость в таре, пока резко и непредсказуемо не выплеснул эль в лицо Седого ведьмака. Тот лишь вовремя прикрыл глаза, медленно их открывая, но больше пока никак не шевельнувшись. Его озлобленное рычание заставляло воздух дрожать или это кровь в Ламберте забурлила и задрожала? Он пригаденько ухмыльнулся, демонстрируя ряд ровных зубов и совсем слегка выдающиеся из него клыки. Нет, он не вампир, нет, не у всех ведьмаков такие. Но у Геральта похожие, просто так получилось. Совпадение.       А вы знали, что нельзя поворачиваться к дикому зверю спиной, но и нельзя смотреть разъяренной твари в глаза? Ламберт смотрел внимательно, как на темных серых ресницах задержались пару капель. Смотрел, как в полутьме харчевни от бешенства расширяются зрачки нечеловеческих глаз. Геральт изменился, даже рычит по другому, сменил слегка повадки, вымахал чуть больше, еще молчаливее, как будто злее. Словно забыл, как мило заботился о своем подопечном, как трепетен был к жизни.       Ламберт чувствовал, что при встрече тогда, в лесу, Белый Волк облегченно выдохнул, он даже слегка был рад увидеться, Ламберт же знал, что сам никак не выдал себя запахом, только предательского адреналина немного припустило кровь, но выдирая меч из туши кикиморы такое бывает. Сам он еще не полностью вымахал, все же процессы условного старения у ведьмаков замедляются и замедляются. Сложно сказать, сколько Весемиру, тот и сам затруднился бы назвать год рождения, но Геральт однозначно был старше волчонка на двадцать семь лет, по показаниям очевидцев. Видно, дядюшка Весемир ему, чем-то озадаченному или даже может в кризисе, на очередной зимовке предложил попробовать учительствовать и тут же подсунул Ламберта, сломав об которого зуб, Геральт еще до самого выпуска своего волчонка обходил Каэр-Морхен стороной. Хотя Ламберт, этот любопытный проныра, слышал о похождениях наставника, знал, что тот жив и ошивается зимами на юге.       Возвращаясь к моменту, Ламберт на очень тонкой грани увернулся от удара по своей харе рукоятью меча, и то, потому что был к удару готов, нарывался на него. Присвистнув, он предложил выйти на улицу. Геральт не удостоил нахала словесного ответа, лишь молча отказал, повесив за спину пару мечей и забрав извечную сумку, он преспокойно пошел на выход, явно не собираясь оставаться в этом селении ни на один день. Тем более заказов ему было здесь уже не видать — Ламберт избавился ото всех, за кого в этом захудалом с натяжкой городке хоть как-то достойно платили, а иных причин остановиться не было. Снаряжение и припасы пока не кончились.       Начало осени, когда уже не пекло днем и еще не морозило ночью — прекрасная пора. Геральт не нуждался в проблемах или чем-нибудь еще, что испортило бы ему это чудесное время года шумом. После всего он точно знал, что встреча с ведьмаками в беде и тем более вне нее в эти времена — то еще удовольствие, сулящее одни разочарования и головную боль. А понимание, что Ламберт жив, пусть и было приятно, но не более того, это легко понять и без прямой встречи.       Он вышел с Плотвой на тракт и пожалел, когда Ламберт на черном жеребце нагнал его — лучше бы пошел тропинками. Смысла в этом было бы не много, но он все равно предпочел бы уйти топями. Волк никак не реагировал на попутчика, который к вечеру уселся у костра, что Геральт развел подальше от дорог, но поближе к озеру.       В чудную лунную ночь, где звезды рассыпались по водной глади, он скидывал броню и одежду в траву на береге чистого от ряски озера, воду только окаймляли опавшие листья клена и склонившихся тонких березок, все было золотое и рыжее, словно всполохи огня или золотые блики. Белый Волк шагнул в черную гладь, чувствуя как быстро становится глубоко. Вода была холодной и, скорее всего, дно ее обрывалось и падало резко вниз, даже слишком, и сковано льдом, не таявшим с весны и вообще никогда. Он нырнул, не позволяя увидеть импульс этого движения, по привычке двигаясь так плавно, будто без всякого ускорения, с размеренностью, с которой луна двигается по небу в свите звезд. Плавно и почти бесшумно, будто был бесплотен, как облако. Но небесное полотно качалось от его движений, сотрясалось мурашками ряби, качаясь мелкими волнами без намека на гребешки.       Не смотрел, Ламберт впитывал то, что видит, и это было прекрасно. Он, может и хотел бы стать писателем, описывать кровь, а не лить ее, искать смысл в переплетении дорог и шрамов, карать пером виновных и дарить надежду остальным. Хотел, когда еще не умел читать, а уж писать — тем более, когда еще не был тем, кем является теперь. Хотел мечтать и свободно гулять по созданным мирам, по другим континентам, оставаясь в одной своей уютной комнате. Но это было слишком давно, чтобы он помнил, слишком невозможно, будучи запертым болью и обидой на жизнь, слишком нереально, чтобы поверить, что он так мечтал жить, ибо после размена десятка лет ведьмачества волк точно не знал и не мог знать никакой иной жизни.       Серебро волос, которые тот распустил и отмывал от липкого эля, маняще поблескивало, этот результат экспериментального выводка выглядел свежо и неестественно. Ламберт знал, что у некоторых были красные как вино разной выдержки радужки, знал, что у некоторых происходит деформация голосовых связок, ломая голоса, что есть целая школа, у которой зрачки тонкие, словно змеиные, но седые с младу волосы были чем-то выделяющимся даже среди ведьмаков. А еще Ламберт слышал, что никто кроме Геральта в его выводке не выжил.       Так вот, Ламберту нравилась эта странно живучая ошибка природы и чародейства, коими для справедливости являлись все ведьмаки. На коже Белого Волка прибавилось шрамов, на его лице отпечатались сосредоточенность и напряжение. Ламберту тоже досталось, но с ним все было очевидно: пусть он и не лез на рожон, все равно оставался тем еще магнитом для глупых стычек и нелепых ситуаций.       — Ждешь, пока тебя за хер карп какой-нибудь цапнет? Вылезай уже, можешь своей Плотве его предложить попробовать, если неймется, — снисходительно рассмеялся Ламберт, развалившись на его, Геральтовом, плаще, около уже понятно чьего костра.       Ведьмак помладше деловито ел припасы из его сумки, смотрел в элексиры и что-то ворча о том, что ласточка у Геральта поядреней и в принципе чего-то побольше. О, тот волчонок, что жался к его спине в поисках тепла, явно был куда более сносным, чем эта наглая псина, что сует свой нос везде, куда дотянется и немного дальше, из банальной вредности. Хотя стоило отметить, что Ламберт вымахал, но выглядел помладше Геральта при их первой встрече — весомо для ведьмака.       Почуяв недовольство, от которого резко засвербило в носу, он обернулся, натыкаясь на бесшумно приблизившегося волка. Тот стал еще тише с тех далеких пор, только ощутимая злоба пробирала даже Ламберта, который просто сидел рядом. По коже в панике бушующими стадами бежали мурашки от силы эмоции, от того, чья она, ведь волчонок помнил его равнодушной скалой, мебелью, но в итоге сам оказался табуреткой. Сейчас, будучи ведьмаком с обостренными чувствами и более обогащенным опытом, легко понять и даже признаться хотя бы себе в ошибке. Он думал, Геральт не выдержит и наконец-то кинется бить морду раздолбаю, но тот лишь сложил недалеко свои вещи и уселся на удобный плоский камень начищать меч, придирчиво оглядывая зеркало поверхности. Ламберт злился от этого все сильнее.       Он красноречиво потянулся к своему мечу, поймав укол золотых глаз. Отливающий медом взор четко приказывал: «Не делай этого. Не шевелись, » — чеканя предупреждения, как монеты. «У него наверняка были карие глаза, — вдруг пронеслось в голове Ламберта, а иначе он бы рассмеялся на предупреждение. Он не мог знать, просто в голове нечто щелкнуло, какой-то блик в отражении, какой-то полуфантом прошлого. Нечто. — Такие теплые, светлые. И темные волосы, отливающие на солнце золотом. Что же с ними стало! С мальчишками, занесенными ветрами в стены Каэр-Морхена, что с нами стало.»       Ламбертовы глаза были серыми, Геральт должен был помнить. Обычные, озлобленные еще тогда. Но сейчас это Геральт словно готов кинуться на него, разодрать в клочья, пошинковать на рагу или фарш, перегрызть глотку, выдрать из груди сердце. Ламберт убрал руки от оружия, насмешливо смотря на Белого волка, что вернулся к нервной чистке меча, и Ламберт вдруг напомнил себе кое-что. Для Геральта Каэр-Морхен не был проклятьем, извечные нечеловеческие нагрузки и бесконечные тренировки были неотъемлемой частью жизни, он никогда не проклинал сам это место. Это был его дом, его любимый наставник, дядюшка Весемир, его отец. И куча недавно мертвых товарищей — вот его семья. Ни матери, ни дерьмового отца. Только Каэр-Морхен. Благородный Белый Волк, а как же, в их кругах имя у него конечно звучное, только что-то жизнь его помотала, заставила скалить зубы. Ламберт тоже считал ведьмачью крепость своим домом. Своеобразным, но лучше, чем ничего или то, что было раньше.       Этот волчий взгляд, эта колючая неприветливость. Эта дикость во взгляде — все просто боль и еще свежая утрата, которую ведьмачий нрав не мог понять и переварить, ведь Белый Волк до мозга костей ведьмак. И Ламберт наконец понял, зачем он увязался за Геральтом, зачем вышел в те же ворота, хотя было еще три других направления.       Он с голыми руками и без особых ухищрений кинулся на ведьмака, играюче сбил его с камня и с толку, роняя в жухлую траву. Вышло неожиданно, а Ламберт внутренне хмыкал — только потому и вышло, что такого даже от него не ожидалось. На щеке пресытился каплями крови тонкий порез от начищенного лезвия неуклюже и неконтролируемо проскочившего так близко с лицом. Но стоит отдать должное, Белый Волк откинул в сторону полуторник, принимая правила борьбы, чтобы только не ранить напрасно.       Места для размаха было мало, они сцепились и валялись в траве, перекатываясь и борясь. Геральт смог извернуться и вдарить локтем по почкам, а затем пребольно пнуть по коленной чашечке. Ламберт не слишком удачно метил в солнечное сплетение, не хватило замаха, но вполне себе эффективно дернул за волосы, крепко сжимая в кулак добрую половину патл, если вырваться — только со всем скальпом прямо так, но больше не бил, хотя теперь мог бы, и оба затихли. Ламберт перестал сжимать, как бы извиняясь почесал макушку кончиками пальцев. Меж них остались вырванные волосы, однако Геральт, на котором теперь уже расслабленно разлегся Ламберт, тоже вышел из режима войны. Выдохнул.       Волчонок с самого детства пах сладковато-пряно, какой-то выпечкой с печеными яблоками. Сам Геральт пах снегом и дымом, и хвоей, даже среди берез и зноя. Пот, мускус и прочие запахи, часто неотъемлемые у людей и особенно у ведьмаков, отделимы от тонкого собственного, уловимого только так, носом к уху и волосам. Геральту нравилось, пожалуй. У Черного Волка удивительно сладкий и спокойный запах для мужчины, для ведьмака. Для Ламберта, черт бы его побрал. Такой теплый. Под влиянием момента Геральт похлопал его по спине довольно мягко, как когда-то, давая добро как на учебном бою, капитулируя.       Належавшись, Геральт посчитал, что этого достаточно, прямо с Ламбертом на груди собираясь присесть для начала, но у того были свои планы. Он без скидок снова дернул за седые прядки вниз, заставляя удариться головой о землю. Вторая рука придавила стремящееся вверх плечо, как бы советуя угомониться. Ламберт был недоволен и не подбирал слова чтобы передать это, и молчал, ибо чувствовал, как у Белого Волка кончается терпение. Волчонку не хотелось подниматься, не хотелось возвращаться в реальность. Почему нельзя подурачиться подольше, почему Геральту нужно снова закрыться? Он помнил ведьмака мягким. Но тот продолжал холодно буравить взглядом, и Ламберт никак не мог взять в толк что в этой седой головешке происходит. Возраст ли, что-то еще ли.       Как можно простодушнее устроив ухо над сердцем старшего ведьмака, Ламберт ослабил хватку, погладил, как большого пса. Это сработало, тело под ним сдалось и позволило поваляться подольше, даже задышало спокойнее, а волчонок в Ламберте не мог сомкнуть глаз до утра, пригревшись знакомым дыханием, абсолютно таким же как раньше, медленным сердечным ритмом. Утром, задолго до рассвета, он перестал давить Геральту на грудь, но так осторожно, что тот не стал просыпаться, позволил уйти тихо.       С первыми петухами Ламберт радостно притащил гуся сидящему у костра, так очевидно, как только мог, задабривая, чтобы до волчары дошло. Абсолютно бесхитростный ведьмак, с которым они так же просто завтракали, не проронил ни слова. Ламберт смотрел на него внимательно, наблюдал, выжидал и тоже лишний раз не издавал звуков, как в засаде.       Но нет, они двинулись в путь ровно так же. И хранили тишину до самой следующей деревушки, где Геральт буквально в две фразы снял им комнаты и узнал, что тут водится некий призрак в заброшенном заколоченном доме, который дико воет и окочуривает всякого, кто зайдет. История была не слишком любопытна, но там жил дед чьей-то жены. Бабка наказала после смерти старика, заколотить окна и двери, а сама свалила доживать в город, дочь же вернулась, остепенившись в родном краю, и хотела уж на месте старого дома построить сыну новый, а там и начались проблемы. Геральт терпеливо выслушал, предложил вытурить нечисть, покуда после этого будет ждать награда.       — За такую напасть этот кошель с серебром больно худ, — вдруг доверительно вклинился в разговор молодой ведьмак.       Без одной из примерзчайших улыбочек, юношеские черты его выглядели уж точно приветливее хмурого и пусть преждевременно, но седого ведьмака. И он, обратив на себя внимание, обстоятельно и как бы компетентно продолжил заговаривать зубы:       — Этак за дело возьмется только проходимец, а вы, деревенские недоумки, ему радостно заплатите заранее. Вот если награда за призрака станет повыше раза два, то мы, так и быть, по доброте душевной, вас от него избавим и придем за серебром после.       Ламберт посмеялся с неодобрительного взгляда Геральта, потешаясь скорее над соблюдаемой им тишиной и добавляя вскользь что-то вроде: «не оббирать же деревушку, больше не возьмем; ладно тебе, поможем бедолагам» или около того, это старший ведьмак уже не слушал, чтобы из себя не выйти, мысленно наплевав на все. Он брал сколько дают, порой меньше, чем стоило, но столько, сколько ему могут дать. Геральт в принципе многое принимал как данное, помнил, как вышел на большак впервые и впервые полноценно осознал, что он ведьмак, а не человек. Что их за людей, видите ли, не принимают.       Очень медленно и с неохотой Белый Волк тогда начал осознавать, чем люди на самом деле живут, что едят, как думают. Понимать, смотреть со стороны, но так же знать, что никогда не проверит на своей шкуре такую жизнь. Это не недостижимая роскошь, это не невозможно. Попытаться можно, даже стоило бы, наверное. Притвориться слепцом, как-то прикрыть глаза, снять медальон, переодеться. Попробовать заняться чем-нибудь другим. Ламберт часто думал об этом, Геральт же отмел такой исход еще когда тот был совсем крохотным волчонком. Белый Волк может не шибко любил свое дело, но других дел для себя не видел, только так ощущал себя на своем месте и со своим достоинством. То, для чего он был действительно создан, кажется Геральту наиболее подходящим занятием. Так уж его учили, вырастили.       Только вот у него было сердце, что бьется в груди, были эмоции, снедающие его прыть, стальная выдержка ржавела под натиском болезненной человечности. Очевидно — что из этого ведьмак хотел бы искоренить. Эмоции могли приносить страдания, делать слабым. Если не владеешь ими, не умеешь выражать, если они не годятся для тебя ни на одну роль, кроме помехи. Разве не лучше от них совсем избавиться?       После некоторого разговора младшего ведьмака с заказчиком, спора и даже торговли, на которые Геральт не обратил и толики внимания, из-за стола вышли несколько бугаев, ибо деревушка эта жила за счет лесопильни. Местность каменистая, чуть скалистая, в такой не развернешь много скота и не вырастишь ничего толкового, а харчевня стоит — во какая, ого-го, и ходит сюда народ рабочий, а не только пьяницы и путники.       Так вот, три плотно сбитых мужичка, двое из которых были даже повыше Геральта, вышли из-за столов, явно оскорбленные эпитетами Ламберта. Ой не удивлен был старший ведьмак, совсем нет. Он смерил их взглядом, предупреждая, что можно обойтись без драки, но безрезультатно. Как обстояло дело: Ламберт был ближе к стойке, присев на стул, а Геральт стоял за ним, чуть поодаль, ближе к условному залу, и в пол уха слушал препирательство с хозяином корчмы, который по совместительству являлся и заказчиком, и всеобщим любимцем, ибо за него вдруг решили вступиться.       Геральт не стал ждать, пока они после логического заключения наконец решат, что урок нужно преподать обоим, а не только тому, у кого язык без костей, сразу обошел одного и с развороту влепил второму в челюсть, чисто и быстро нокаутируя самого крупного из трех. Пнул буквально под зад третьего, аккуратно уплывая от мощного удара сзади, точно с глазами на затылке, а после вдарил под дых первому, так что все трое оказались на полу. Добивать он их ясно дело не стал, только придавил тяжелым сапогом того, третьего, которому досталось меньше всего и хотелось добавки. Вся потасовка заняла буквально восемь секунд. Уязвленный хозяин корчмы таки поднял награду до желаемой Ламбертом, и так разошлись до завтра.       Они снова сидели с пивом в руке, которое Ламберт снова помешивал, посверкивая золотыми глазами, будто собирался плеснуть алкоголь на Геральта, но передумал, глухо поставив на стол кружку. Он поднял кулак над столешницей, предлагая простым как репа способом решить чье будет задание. Геральт чуял его азарт и интерес и ни капли не верил в молчаливость собрата, без напряжения ожидал подлянки, предполагая, что она не принесет вреда. Они разыграли камень-ножницы-бумагу на ничью с камнями, и Ламберт внезапно признал исход, прямо так, с первого раза.       — Пойдем вместе, — пожал плечами он, предлагая награду пополам, будто для того цену и набивал выше крыши. Тишина была ему знаком согласия.       Ветхий домишко на окраине деревни стоял поодаль. В свете луны провалы окон чернели меж более свежих чем остальная древесина досок, потусторонний голодный вой, скрипучий как доски крыши на ветру, доносился оттуда, развалившийся забор, точнее его останки, накренены в ту же сторону, что и крыша, а самым крепким в этой развалине выглядела дверь, тоже заколоченная досками, но совсем свежими, только срубленного дерева, а старые свалили в кучку у ступеней. Ламберт бесцеремонно вышиб дверь с ноги, что только щепки летели, Геральт следом рассек серебряным мечом бестелесный фантом, заоравший от этого пуще прежнего. Рассеявшийся старик выглядел как мумия — такой же старый, сухой и осунувшийся — с черными провалами вместо глаз, а на дне глазниц горели голодные огоньки, он пытался подобраться к ним снова и снова, пока не исчерпал своих сил, сточенных под корень серебром и маслом от призраков.       Обычный неприкаянный, слепой и жутко злой, привязанный к своему дому, запертый в нем. Искать труп, окочурившийся посреди кухни, долго не пришлось. Сжечь его вместе с досками — ничего удивительного, остался лишь пустой ветхий домик со странной историей. Ведьмаки задержались в селении лишь на ночь.       Геральт, простой как булыжник, выбирал чаще камень, порой для разнообразия бумагу. Ламберт делал тоже самое удивительно удачно, но уже с умыслом, так что на своем пути они управились с тремя кикиморами, гнездом гарпий, ордой утопцев и двумя стайками трупоедов с минимальными тратами эликсиров, вроде как сработавшись. Ну так.       Для начала они наткнулись на кикимору абсолютно случайно, потому что кое-кто убежденно решил, что вот по этой тропинке они доберутся до деревни быстрее, и вообще это проверенная дорога и их ждет сытный ужин и хоть какая-то постель уже сегодня, а не завтра. Геральт был не против костра и ночлега в чистом поле, но возражать не стал и решил проверить. В итоге они протопали весь день, в конечном результате оказавшись в полноценном и обширном болоте, ибо путь спускался в равнину с плоскогорий, где влага и стелющийся дым наполняли не плотный лес. Ламберт поджимал губы и молчал, очевидно, это он их вел и где-то напутал, потому что жижа под сапогами уже пол дня, а полей и деревеньки не видать. В свою очередь Геральт не торопил его с объяснениями, будто ничем не был удивлен, и это не могло не злить. Но говорить не хотелось.       Облачный день закончился беззвездной ночью, а у них даже не было более менее сухого места, чтобы остановиться, так что они хлюпали ножками с усталыми лошадьми, ведомыми под уздцы посреди топей. Можно было бы повернуть обратно раньше, но Ламберт упрямо пер вперед, помня что лет пять назад все было как надо и они просто плетутся медленно, а после заката поворачивать обратно стало просто бесполезно.       Плотва показала себя верным и послушным компаньоном, только недовольно фыркая, Цербер же пару раз пытался остановиться, упрямо вставая на месте или вовсе пытаясь вырваться. Безуспешно, но неприятно.       — Дай сюда, — не выдержал этого истошного упрямого ржания замученного животного Геральт. Он со скрипом шестеренок в голове передал Плотву Ламберту, невозмутимо успокаивая его жеребца.       Пораженный Черный Волк просто молча принял уздцы чужой кобылки, наблюдая как старший ведьмак в пару тихих фраз и поглаживаний по шее успокаивает взбунтовавшегося от черти чего коня, как тот прислонил свою голову к седой макушке, как через пару минут они уже идут в востановленной в правах тишине. Темно. Холодно. Влажно. Местами становится слишком глубоко для сапогов, так что в них уже счастливо плещется жижа и вонючая вода, сырость ползет по ногам, спине, забирается в уши. Для полного счастья не хватало только ливня, однако изрядно потяжелевшие облака не расщедрились на слезы, только давили.       И пока волчонок был занят этим, Геральта волновало совсем другое. Болото всегда жило своей жизнью, даже те его части, что живыми не были. Шелест листьев, травы и камышей был очевиден и вездесущ, особенно с таким легким ветерком, как сейчас, но газы, высвобождаемые пузырьками, многочисленная мелкая и не слишком живность, все это было вокруг и он тщательно следил, ибо любые обширные топи были гиблым местом. Седой ведьмак, казалось, и не знал, что такое место вообще есть в этой области, наверное, просто обходил всегда стороной, полями.       Вдруг Ламберт оставил Плотву, странно уверенный в ее благоразумии, и полез к своим сумкам, взволновав немного Цербера. Его фляжка опустела, да и воды ему уже не хотелось, так что он вытащил припасенного эля, не пересекаясь взглядами с Геральтом, аж две бутыли подряд, а в предрассветные часы случилось это.       Справа, прямо из густой мутно-зеленой воды, выскочила темная фигура. Однозначно мерзкая тварь молниеносно выпрыгнула из воды, брызги еще не успели вернуться в родное болото, как многоногое существо с клешнями уже пыталось утащить жалобно ржущую Плотву, а Геральт обнажил меч. Лезвие блеснуло, грубо рубанув одно из самой большой пары лап чудища. Это оказалось что-то среднее между оскорблением богов и огромной паукообразной креветкой без четко выраженного панциря и с большими лапами на манер клешней, но с каким-то абсолютно невменяемым строением. Существо было черным, с матовыми чешуйками, несколько из которых разлетелись по сторонам, а под ними, кожей и твердой плотью оказалась белая кость. Существо скрежечаще взревело, как не орет ничто, кроме кикимор, типичным представителем которых являлась эта. Она отскочила, только Плотва после этого повалилась в грязную воду, издавая обреченные хрипы.       С мечами на готове ведьмаки стали преследовать раненую тварь, что вскоре отказалась от побега и решила таки кинуться на своих преследователей. Первый замах и отступление влево Геральта ушли на то, чтобы парировать отчаянный бросок вперед, пару рубящих поочередных ударов и Ламберт колющей атакой всадил клинок в брюхо, пока Геральт своим мечом поймал и сдерживал мощные челюсти, явно желавшие проломить черепушку с черными вихрами. Кикимора еще трепыхалась, пока ее внутренности истекали кровью, но вскоре замерла.       Плотва была обречена. Вокруг пахло болотной тиной, разворошенным из-под нее торфом, гнилью и кровью. Единственно яркой в этом богами и картографами забытом месте, красной. Веки с серыми ресницами опустились одновременно с мечом, что словно нож в масло проник до самого сердца под удачным углом, не находя ни единого ребра, и его верная спутница распласталась замертво, больше не испытывая боли. Геральт снял с трупа сумки, взваливая их себе на плечи, устало вздохнул, понуро осунувшись. Эта ночь не окончится утром, им нужно скорее покинуть болото, ибо кикиморы не одиночки. Оба ведьмака были спокойны. Она могла выбрать любого из них, но лошади выглядели аппетитнее. Однако реши тварь напасть на того, кто оказался бы ближе, без эликсиров и малейшего понятия, когда, где и кто, уставшие как черти… первая жертва-ведьмак могла оказаться ничем не отлична от обычного путника, забредшего на болото. Благо хоть Цербер не сбежал далеко.       Усталые и напряженные, волки набрели на один заброшенный дом. Он стоял среди топей на сваях покосившись, но до сих пор крепко. Крохотное строение в две комнаты просто находилось здесь в одиночестве, внутри был погром, который никто не убрал лет так за пять, волки завалились в него отдохнуть и немного обсохнуть, и тоже ничем себя не утруждали до самого обеда сухим пайком, а к вечеру их, сбитых с пути, наконец ожидала удача в виде деревушки.       — Холера… — блаженно протянул седой ведьмак, когда его, напряженного, растрепанного, в крови, грязи и выделениях кикиморы, взялись отмывать две крепкие руки собрата. Тот первым делом помылся, не желая терпеть чутким нюхом весь этот смард так близко — на себе, и сменил воду.       Загнать в лохань с теплой водой заупрямившегося волка было тяжело. Ламберт вызвался мыть волосы и натирать спину, ведь вообще-то знал, что Геральту нравятся чистота и горячие ванны, помнил, как тот грел ему ледяную воду для купания и был в очередной раз отчитан Весемиром. Ламберт до сих пор не понимал почему, но Геральт продолжил греть ему воду. Теплые воды, как ни странно, расслабляют, а особо уставший волчара, к величайшему удивлению младшего ведьмака, стал как-то боязно относился к быстрому расслаблению мышц. Будто у него есть достаточно свежий, скверный опыт. Золотые глаза заинтересованно сузились в щелочки. Ламберт довольно грубо, как умел, но аккуратно стал массировать плечи, распаренная кожа с мышцами мягчали, упруго пружиня под пальцами.       — И чего ты упрямился, м? Смотри как растекся, не смешивайся с водой только, — хмыкнул Ламберт. — Неужели Белого Волка обкрадывали проститутки? Проституты? Заснул посреди убитых бандитов и чуть не съели трупоеды? Проспал пришествие полуденницы? Может великий Геральт из Ривии обосрался, когда расслаблялся?       Он только качал головой, млея от разминания мышц руками. Раззадоренный голос звучал все тише и дальше, а грудь старшего ведьмака вздымалась все медленнеей и размеренней. Ламберт еще никогда не усыплял никого оскорблениями. И он преположил, что когда-то Геральт проснулся в экстренном порядке от того, что почти утонул в лохани, в которой скорее всего было много элементов монстрятины какого-нибудь рода. Мытый волк спал мирно, и Ламберт осторожно зарылся носом в волосы, повел кончиком вниз и аккуратно попробовал на вкус чужие губы. Лишь любопытство, о котором никому не обязательно знать, ведь даже такой морж как Ламберт вдруг понял, что вот оно, доверие, такое беззащитное и открытое. После он разбудил волка похлопыванием по щекам, ибо вылезать из горячей воды не охота, но она ведь скоро остынет.       Все вернулось на круги своя со следующим заказом. Ламберт ехидно комментировал засыпающего волка, мучая свою фантазию, и скрупулезно смотрел, чтобы им додали монет. Геральт выкупил очередную гнедую кобылку, нарекая ее вновь Плотвой, и молча, и грозно стоял у волчонка за спиной, подобно изваянию. И все стало правильно: заказ, поиски, подготовка и точно выверенная совместная атака, а после монеты.       В бою Ламберт как бы вел, делал первый ход, но всегда ощущал себя как третья нога. Геральт окружал, опекал и сопровождал его так, будто боялся, что Черный Волк снова выйдет против твари с обычной железякой, а не ведьмачьим мечом, будто у него до сих пор существовала обязанность такая, чтобы, упаси Вечный Огонь, Ламберта не задело, не поцарапало и тем более не укусило. Он всегда был в пределах досягаемости, не лез под меч и не сидел на шее, только следил излишне внимательно, подстраховывал. И волчонок, вот хоть убейте, но уловить, как он это осуществлял не мог. Это злило Ламберта, ложное чувство защищенности сбивало и настораживало, и он даже пару раз ловил себя на мысли, чтобы кинуть в Геральта чем-нибудь исключительно из вредности.       Один случай с гарпиями никогда не забудется, но и произнесен не будет.       Что ж, ведьмаки продирались много где, видели мир, и горы ими были обойдены изрядно, только в морях они не находили твердой почвы под ногами да не захаживали в пустыни. Геральт был не исключением, а наоборот наитипичнейшим волчарой, который просто любил охотиться в лесу. Ламберт вдруг притянул его за грудки к себе — а шли они по горным тропинкам пешочком — принюхиваясь к волосам. От них тянуло дорожной пылью и его кобылой, но если принюхаться глубже это был талый снег и развернувшаяся в своей зелени весенняя хвоя, которые ему вдруг захотелось почувствовать. Геральт чудака отпихнул почти машинально, мать его, спокойно, да и Ламберт только выдал что-то около: «Какой ты недотрога, волчара. Я должен был убедиться, что это от тебя несет на всю округу, а не кто-то поставил приманку из крушины.»       Впереди — обычная деревенька в удивительно неплохом состоянии: целые домики, прилично одетые крестьяне. Дети если не носились по огородам, то сидели с удочками у горной речушки, девушки таскали воду на стирку, которые помладше ткали под осенним солнышком, мужчин в обозримой окрестности видно не было, но небольшая шахта вблизи хорошо объясняла это явление — работают люди.       Явились ведьмаки в корчму, игнорируя все вздохи, ахи и остальные настороженно-агрессивные звуки, пока те не грозились перерасти в действия. Женщина средних лет за прилавком смотрела на них неодобрительно, но не решалась гнать. По ее словам: «Здесь не было ничего, на чем им можно было бы поживиться». Ламберт вскипел от ее взгляда и тона, от гордо вскинутой головы и чистых кружевных воротничков, но Геральт равнодушно положил ему на плечо руку. Тот вдруг вспомнил, какой тяжелой она была, каким защищенным он себя чувствовал, что на миг прекращал извергать из себя яд, так и сейчас — сдержался. Геральт снял им комнаты и купил поздний обед. Оставив вещи, они спустились, и Ламберт взял эля, Затем еще бочонок, даже похвалил его, но потом перешли на водку, к которой Геральт почти не притрагивался. А к ужину к ним постучались. Это был еще крепкий бодрый старец. Руки натружены, одежда чиста.       — Зовути меня Задраф, я — старейшина. Не слушайте ту бестию, ести у нас, милсдари, одна напасти, — обходительно начал он, явно опечаленный чем-то. — Страдаюти от нее в основном парни наши, любяти на охоту… охотиться, значиться, любяти… а там, среди леса, на скалисти местности живути эти крылатые гадины, как биш их…       — Гарпии? — смилостивился Ламберт.       — Да-да, наверно. Ой и достаеться паренькам иногда, то плечи, то руки… Сегодня — вот, еще одного, значит-с… убили, окаянные, шею разодрали-с и унесли… вы, милсдари, верните что осталося от него сюды. Сын это мой был. И самих гадьев поганых истребите, — он суетливо достал и положил достаточно внушительный мешочек на стол.       Ламберт поднял его на руку и подкинул пару раз. Геральт и по перезвону определил: серебро. Белый Волк привычно дал легкий подзатыльник Ламберту и, отобрав, кинул опешившему старичку увесистый кошель обратно. Тот неловко поймал и собирался испуганно залепетать, а Черный Волк собирался разразиться каким-то бредом, но Геральт обоих прервал:       — Ведьмаки не берут оплаты вперед. Мы уничтожим гнездо и вернемся, — Геральт доверительно и, блядь, надежно кивнул старейшине. Тот благодарно склонил голову, слезы у него в глазах стояли.       Стоило ему выйти, а Геральту повернуться к попутчику, как в лицо прилетел смачный плевок. Особо меткий, он стекал по скуле и был стерт грубой перчаткой.       — Плевал я на ведьмачью честь. И на тебя тоже, седой уродец. Этот мешочек даже не был достаточен, если гнездо не одного молодняка, — пьяно, но вполне спокойно, будто бы в своем уме рычал Ламберт, словно это Геральт — тот еще кусок говна и последнее у волчонка отнял.       Вдох. Выдох. Белый Волк не собирался избивать пьяного собрата, но еще немного и был готов сорваться. Прикрыл горящие огнем глаза, отвернулся, начав собираться и не обращая больше никакого внимания на слова наглого волчонка.       — Ты оглох? И куда ты собрался, а? Мы еще не закончили, — хотел пнуть его под коленку Ламберт, но Геральт легко ушел от этой попытки буквально в шаг.       — Я пойду один. А тебе стоит протрезветь, — злые щелочки глаз и сквозящее в золоте презрение не были пощечиной для осоловелого мозга, он лишь послал его, а тот и ушел.       Он пошел по охотничьим дорожкам, вынюхивая следы гарпий. А следили они изрядно, как любые птицы и даже хуже: перья, клочья пуха, много экскрементов и костей жертв. Судя по найденным маховым перьям — особи крупные. Волк ступал тихо и держал на готове эликсиры, а некоторые уже выпил. Отгорел, словно пожар, закат, наступила ночь и его кошачьи зрачки расширились на максимум. Вот и гнездо. Зараза, довольно высоко, еще и над ущельем — прямо-таки идеальное место, но у него есть пара идей как туда добраться. Если обойти и вскарабкаться по тем скалам, потянуться за дерево, еще немного пострадать на грани акробатики, и Белый Волк уже здесь. Гарпии — дневные твари и потому сейчас были все в гнезде, полусонно и игриво ворочаясь перьевыми комками. Гнездо было крупным, гарпий было где-то с дюжину или больше, но это должно быть просто и он малодушно решил не пить остальные эликсиры, ибо после них либо становилось дурно, либо зло, либо слабость валила с ног, а он за совместное путешествие познал некоторую роскошь спокойной охоты. Геральт был близко, очень близко, пока Ламберт, мать его, не заорал с земли:       — Ха, медленно ты, волчара, тоже мне, — его глаза, почти без радужек, странное дыхание распирало грудь и черные вены, в которых болезненно кипела кровь — да он же…       От такого крика все пернатые твари ожидаемо выскочили из гнезда, разлетаясь в рассыпную, и пока Геральт вычислял, что у Ламберта интоксикация, гарпии вычислили его, нападая с когтями и перьями. Волк предупреждающе рубанул перед собой, оттесняя тех, что молниеносно помчались к нему, шаг вперед, насадить следующую нападающую тварь на меч, как дичь на шампур, безрассудный граничащий с безумством пирует по узким и порой шатким уступам камней увенчался успехом, и еще один рубящий удар забрал с собой следующую крылатую бестию.       Изящный уход от когтей, оборот, удар наискось уронил очередное тельце с птичьими костями, в котором больше не таилась жизнь. Легкий жест аарда сбил трех неосмотрительно близко находившихся, пернатых тварей в пропасть, а следующий уворот чуть не стоил Геральту жизни. Тем не менее Белый Волк не оступился, удержался, и очередная тварь ему буквально сама под руку попалась. Он схватился за мерзкую шею, отрубил ногу и переломал хребет, сжав ладонь резче.       Следующая тварь была близка, а уворот на высоте сейчас был просто безнадежен так что искры от игни посыпались и ему на предусмотрительно закрытые веки. Но гарпии досталось ожидаемо больше, ослепленная и с подпаленными перьями, она рухнула к его ногам, корчась от боли и с ором еще более мерзким, чем они визжат обычно. А запах! Ммм, непередаваемый аромат. Они и их гнезда обычно пахнут, что и крысы из самых глубоких новиградских канав подойти бы побрезговали, а когда это все подкоптилось на огне, гарь завоняла так дичайше остро, тошнотворно горько и невообразимо дурно, что даже на ведьмачьи глаза навернулось пару слез и он быстро, не глядя, заколол это существо.       Вокруг больше ничего не летало и не мельтешило, так что взор его пал в сторону Ламберта. Тот положил нескольких, что выбрали его раздражающий голос, как цель для уничтожения, убил их должно быть очень быстро, но неосторожно грубо, поймал пару царапин и сейчас пытался проблеваться. Но Геральт знал, что опорожнить кишечник ему едва ли поможет. Волчара быстро растоптал в гнезде яйца, забрал золотишко, что поблескивало сверху. Внутри дерьма, веток и когда-то ошметков плоти должны лежать еще блестящие драгоценности, стекляшки и вообще, но Геральту было не до них. На краю была голова, очень свежая, с пробитым черепом, изъеденным мозгом, обезображенным когтями лицом и выколотым глазом. Остальные части тела было не распознать в смердящих грудах костей, но Геральт забрал голову и завернул в кусок тряпки, предполагая, что это и есть сын старейшины. Ну, вернее, его часть.       Волчара спешно заскользил вместе с мелкими камешками вниз, осторожно скатываясь сапогами по крутому склону скалы, к Ламберту, на ходу вытаскивая белый мед. Его волчонок недалеко ушел от вонючих трупов и лужи блевоты, упал рядом и скрючился. Геральт влил в него эликсир, впрочем, Ламберт сам цеплялся за его руку и очередную склянку. Выглядел ведьмак больно скверно и Геральт поджал губу. Хотелось отчитать подлеца, вдарить еще раз, чтобы стало хуже, но не мог он так, его черствое сердце непонятно с чего сжималось от жалости. Подумаешь, перебрал и огреб от своей же ошибки? Чего бубнить-то, но от чего-то было в нем была тяжесть, которую было проще связать с Ламбертом, чем копаться в себе. Перекинув через шею слабую руку, он осторожно помог подняться и ведьмаки так побрели к деревеньке. Там седой ведьмак молча отдал сверток с головой старейшине и так же молча забрал кошель с серебром.       Раны волчонка требовали обработки, да и отмыться надо было, чем он занялся незамедлительно. Немного пришедший в себя, до сих пор блюющий время от времени и напряженный до предела, Ламберт молчал. Он даже смог помыться, не дергался от обжигающей промывки и обеззараживания ран, содействовал перебинтовыванию плеча и послушно отбуксировался до постели. С утра он смотрел исподлобья, поджав губу. Виновато.       — Я скажу это один раз, навостри свои старческие уши хорошенько, — вдруг фыркнул после завтрака волчонок, ощутимо напряженно выдавливая из себя: — Прости меня, я сплоховал.       Геральт тупо моргнул, попялился на Ламберта так, чтобы он окончательно почувствовал себя идиотом, а после серьезного кивнул, принимая извинения. И все снова вернулось в норму. А когда Ламберт вновь встретил гарпий… он кромсал их быстро и беспощадно, без нытья про запах.       Когда они нашли заказ на очередного призрака, Геральт особо подозрительно прищурился. Его еще с самого начала напрягала эта вечная ничья. Точнее, договорись они ходить вместе все было бы понятно, но эта воля случая. Ведьмак и сам заметил свою расположенность к камню и бумаге, и Ламберт чувствовал, что вот сейчас будут ножницы, но выбрал бумагу, чтобы не выдать себя и свою продуманную слежку за волчарой, как и Геральт выбрал раскрытую книзу ладонь, так что и призрака они изгоняли вместе.       Прошло порядка полутора месяцев с их встречи, последние листья начали опадать, как зубы у тяжело больного цингой, а ночи становились все длинней и холодней. Их путь делал крюк, но должен был привести к Каэр-Морхену за три недели, а Ламберту уже было холодно ночами. Он жался ближе к костру и становился ворчливо-тихим, тоскливым, что тоже было невыносимо. И в какой-то раз, Геральт, закатывая глаза и фыркая, утащил волчонка к себе под бок, в лежак. Как бы разрешая притираться ближе и греть об него леденющие ступни, он крепко обнял Ламберта, а тот понятливо заткнулся, подтаскивая ближе и свое одеяло тоже, уютно тыкаясь холодным носом в шею и греясь о живое тепло. Геральт был горячим, казалось, и на морозе его кровь бы не остыла. Была ли разница в мутациях, в своих особенностях или в юных годах, до становления ведьмаками, сказать трудно, каждый из них остался один из своего выводка, варианта модификаций испытания травами, больше ровно таких ведьмаков, как Геральт не было с самого начала, а у Ламберта из выпуска просто больше никого не осталось.       В любом случае, заснул он жутко довольным, обогревшись и даже немного приласкавшись скупыми поглаживаниями по спине, ибо Геральт не мог уснуть с его тревожным копошением под боком. Наверное, даже Белому Волку нужно было какое-то общение и компания, ибо ему тоже неожиданно хорошо спалось той ночью, без снов. Но вот уж рассвет и утро не могло обойтись без неловкостей ниже пояса. Еще в полудреме Ламберт прижался теснее, потираясь о его бедро, задышал чуть чаще, пряча у его виска чувствительные глаза от ранних лучей солнца. У Геральта наверное в прямом смысле была толстая кожа, а Ламбертовы веки были тонкими, по ним расходились веточки синеватых вен и под них легко проникал свет.       Геральт зарычал так, чтобы Ламберт понял, но тот не отстранился, оцепенел, вопросительно касаясь губами угла челюсти. Так невинно, что у седого ведьмака мурашки побежали по загривку и сердце ухнуло куда-то в пропасть. «Ну поиграем, волчонок». Геральт легонько сжал плечо, пробежался пальцами к основанию шеи, плавно огладил ладонью назад, обхватывая ее аккурат под затылком, как будто переспрашивая. Ламберт ощутил кожей шершавую горячую ладонь и выдохнул, сладко вжимаясь ближе, стискивая в объятиях до затруднения дыхания обоих. Обхватыыающие руки нагло задрали рубаху, поглаживая поясницу. Волчара хмыкнул. Младший ведьмак потерял момент, в который касаний стало до одурения много, а горячие руки чудились везде и всюду разом, сбивая напрочь сверхчувствительные ведьмачьи сенсоры и снося голову.       Они ласкали друг друга до онемения в губах и легкой дрожи в пальцах, по крайней мере у младшего из ведьмаков, ибо тот вообще был не привычен кого-либо ласкать, оплачивая разрядку кронами и не озабочиваясь ничем иным. Острые крепкие зубы вцепились в плечо, особенно болезненно давя на ключицу, сменяясь остро сладким и безумно горячим поцелуем, ибо Ламберт — о, этот сукин сын, — решил, что хорошая идея грубо натирать бугрящиеся соединительной тканью шрамы, порой шкрябать их короткими крепкими ногтями, чтобы после щекотать, и так уже третий! Рычание его не останавливало, а судя по азартному блеску и вспыхнувшему усердию в натирании одного, самого широкого на спине — укусы тоже не сработали. Чего таить, Ламберту такая идея понравилась, тем более даже бескровно, такой укус для него игра. А у Геральта трещало по швам терпение. Точнее, можно бы терпеть до бесконечности, Ламберт был уверен, что Белый Волк-то точно стерпит что угодно, только желания выносить эти наглости оставалось все меньше, особенно в возбужденном состоянии.       Он отстранился, при этом рычал, тяжело дыша, готовый бросить Ламберта задом на едва истлевающие угли костра, и глаза у него потемнели от ярости, так что это он и сделал с явно не ожидающим вообще какого-либо удара волчонком, который задом вымахал ничем не меньше его и действительно приземлился на горячие угли, тут же подскакивая и забавно падая в другую сторону, с до сих пор непонимающим, шокированным выражением на лице.       Вот такая непреднамеренная шутка Геральту очень даже нравилась, отвечая его грубым, а может даже в некотором роде изысканным вкусам в юморе, так что он, издав смешок, расхохотался. Совсем не зло, но, увы, Ламберт такого юмора в свою сторону разделить не мог, точнее он и воспринял все эти ласки как шутку ради одного этого момента в конец озверев. Вся злость, которая в нем копилась с самой первой встречи в Каэр-Морхене, готова была с искрами вылететь из моржа-Ламберта, будто у того больше двух десятков лет был запор, а вот теперь прошел и пришла пора очистки организма. Он был взбешен, возбужден и совершенно не хотел как-либо мыслить, тем более здраво.       И что мы имеем: Черный Волк с рыком и готовой дубинкой, вздымающейся меж ног, кинулся к Белому, который был почти уверен, что снова в шутку. Можно было уповать на притупившиеся инстинкты, но Ламберт для Геральта был вечно злым волчонком, вечно натурально злым, он и пах в плане эмоций остро-горько, только вот обычно это заканчивалось тупыми или остроумными шуточками, сейчас же его придавили к лежаку в весьма неудобной позе, за шею к земле, пока остальное его тело держалось на коленях, отпятив зад. Он, конечно, тут же вывернулся, как сообразил что за черт, после чего они стали кататься туда-сюда по стылой земле, вылетая за пределы ложа и пытаясь вдарить покрепче. Стоит хотя бы спасибо сказать, что по самому уязвимому и до сих пор заинтересованному никто ударить не решался, чисто инстинктивно.       В какой-то момент Геральт стих, разрешив остаться сидеть на своих бедрах и пропустив очень удачный момент для еще одного переката. А почему — до Ламберта дошло только после: ведьмак не захотел кидать его лицом в угли. Жопой можно, а лицом не хочет? Ладно. Волки застыли, зло переглядываясь.       — Чего ты? — удивительно, но первым начал Геральт. Геральт! Но Ламберт не опешил, гневно плюнув в ответ:       — Да ничего, просто задницей на угли прилетел. А у тебя как дела? — и скривился.       — Здоровее будешь, — хмыкнул коротко он. — И пальцы от шрамов будешь держать подальше.       Ламберт смотрел на него с некоторым недоумением и неверием, чувствуя себя полным кретином. Сплюнув в сторону, он снова кинулся на Геральта, прижимая этого мудака к земле и целуя, но в этот раз в губы, настойчиво и горячо, так, что он просто не смог бы отказаться и не стал, пылко отвечая.       — У тебя очень странные способы продления эрекции, — коротко отстранился чтобы прыснуть со смеху Ламберт, и его кинули спиной обратно на подстилку.       Белый Волк улыбался и в целом эта картина выглядела так маниакально, что они не могли расцепиться в ласках еще минут тридцать, гуляя руками по груди, сцапывая соски, хватаясь за плечи, стискиваясь в объятиях, укусах, исходя дорожками мокрых поцелуев и щекочущих легких ласк. Ламберт стонал не стесняясь, он вообще мало чего стеснялся, что бы из его рта не вылетало, а в большинстве случаев, думалось Геральту, это была несусветная чушь. Но лишь думалось, а язык и губы выжимали из него вздохи, сосредоточившись на касаниях для крепкой ведьмачьей шеи. А что руки Геральта смогли сделать с его членом и яичками… Ламберт уже был готов, чтобы его взяли, все зверье в округе должно было разбежаться от обилия мата, проклятий и протяжных стонов. Прямо на сухую и без подготовки, если угодно, было абсолютно побоку, только бы это не прекращалось. А боль. Что — боль? Она всегда оставалась побочной после крепости ведьмаков, тем более сейчас хотелось до дури, ну и пусть будет.       Старший волк о таких глупостях не думал, зато вполне понимал прелесть своих рук: грубых, в мозолях, но определенно умелых и талантливых, так что он прижался своим достоинством к Ламбертову и принялся с двойным усердием метить плечи укусами. Ну ладно, нужно принять, что он даже сейчас, наласкавшись вдоволь, не мог думать о том, что большее возможно. Таким уж был, узколобым и слегка закостенелым. Таким он Ламберта устраивал.       — Зараза, — коротко выразил их общую мысль Ламберт. Он прижимал к себе горячее тело, которое и без объятий его придавливало, снова, как когда-то давно, перебирал седые прядки, от чего Геральт тихо урчал.       Проблема была вот в чем: они и во время страсти не могли друг другу в глаза посмотреть даже мельком, боясь наткнуться на очень знакомые. Отношения у ведьмаков очень часто складывались дружественно-отстраненные, сродни родственным, когда те мало мальски общались, хотя смотря на Геральта и общий менталитет ведьмаков: «ну вы все понимаете» — общение вовсе казалось не обязательным пунктом. Тем более, ну не было в них: что в одном, что в другом; никакой женской нежности, даже толики. А обоим явственно нравились женщины. Тонкость, хрупкость, мягкие черты, эта разница в размерах. Женские прелести, никак иначе не скажешь. А они… были оба почти одного сложения и все женственное, что в них можно было найти, так это Ламбертова строптивость и Геральтовы патлы. А значит то, что они оба испытывали было не сексуальное влечение, не просто желание удовлетвориться, а нечто большее. И это казалось ой каким скверным обоим…       Таким образом мы плавно подходим ко второму пункту: их тянуло к друг другу. По крайней мере перед самими собой личную тягу они признавали, Ламберт додумал за Геральта, а Геральт исключил у Ламберта все остальное. Так выходило, что эта симпатия, это любопытство на перевес с привязанностью и глубоким каким-то чувством, они не просто были, они были с обоих сторон, черт побери. Совершенно недопустимо.       Ламберт хотел, чтобы ему врезали. Со всей дури, чтобы эту самую дурь выбить, как пытались делать другие ведьмаки в его детстве. Отвадили. Он чертовски не готов к такому чему-то, что назревает, не готов был провести рядом с Белым Волком зиму.       Геральт думал, что станет объектом повышенного презрения, что Ламберт от отвращения перестанет ходить за ним, подерется, будет жаться по углам Каэр-Морхена, выучит как его избегать. Как Весемира. Но нет же, нет. Его ласково гладили по волосам и Геральт дурел от этого простого жеста. Это было желанно. Неправильно. Это было, а не должно было быть, Белый Волк, что за оплошности?       — Ты слишком много думаешь, перестань, — вдруг хмыкнул Ламберт. — У тебя это выходит плохо, не тужься. Пользоваться другими частями головы у тебя выходит намного искуснее.       — А ты слишком много говоришь, — ворчание в низком голосе всегда звучало немного обреченно. Впрочем, Геральт позволил привлечь себя к ленивому поцелую. — Что ты предлагаешь?       — Ты жив, я тоже. Все остальное не важно, — насмешливый тон, но глаза его смотрели на губы, необычно для вечно бледного Геральта красные, искусанные им же.       — Как с языка снял, умник. Но это не решение, — Белый Волк смотрел прямо в золотую кромку, только не мог уловить взгляд, пальцами вздернув подбородок выше.       — Это то, что ты на самом деле хочешь, — веки сомкнулись, спасая от прямого и твердого взгляда, но ненадолго. Похожие радужки наконец обращены друг к другу. — И этого, о чудо, хоть где-то достаточно, тебе и мне. Вставай, герой, зима пятки лижет.       Дорога была та же, и дни, удивительно спокойные, в присутствии Ламберта, тянулись под его не слишком мирное бурчание и стоны. Они больше ни словом не обмолвились по поводу не желанной желанной темы, только проводили вместе ночи в полях и лесах, когда Ламберт жаловался, что холодно.       Сдирал молодой ведьмак втридорога, сетуя на невежество и жадность, хотя очевидно это редко было правдой. На двоих хватало, на его взгляд, едва ли. Волчонок любил пить, надирался в каждой деревеньке, причем тем что подороже желательно, любил спать в тепле и горячие ванны, утаскивая за собой Геральта, как бы тот ни отпирался. Иногда это было действительно сложно, ведьмак был непрошибаем как скала и уперт как баран, но Ламберт выучил к нему подход. Если вдруг взять и рассказать какую-нибудь веселую историю или особо ярко поострить, затем нарваться на оплеуху как в ученичестве, а после давить на жалость, то даже угадавший маневр волчара поворчит, но дрогнет и сдастся на милость. Ему может тоже нравились дорогие или удобные вещи, но он избегал их, а не стремился к ним.       Ламберт не понимал его скромной жизни, готовности к лишениям. Не хватило ему обучения в крепости что ли… и если на чистоту, то эта идейная аскетичность, граничащая с существованием, его злила. Это могло бы даже вызывать восхищение в исполнении гордого Белого Волка, но Ламберт знал подоплеку, видел и чуял спокойствие, а значит могло, но только не у него. О, этот образец ведьмачьей жизни его откровенно выводил.       Ну правда, выносливый и неприхотливый Геральт мог спать на голой мерзлой земле под звездами или вовсе не спать если придется, пить редкостную кислятину или вообще не пить несколько дней даже воду. Он радостно плескался с одинаковым успехом в помоях, болотах и холодной осенней воде, главное чтобы льдом не затянуто, будто ему было плевать, умел иногда находить согласных женщин, и Ламберт на себе испытал, что те ни секунды о его компании не жалели. А ведь частенько даже продажные и падшие женщины ведьмаков не жаловали, как прокаженных, и это по себе Ламберт тоже знал. Непостижимо как у него выходило.       Вот и очередная деревенька, маленькая и скудная, явно подкошенная очередной эпидемией. Волчонок скривился еще у раритетных ворот, смотря на единственную корчму в конце улицы, оставляющую желать лучшего. Они спешились и шли до нее пешком, ведя лошадей в поводу. На улице были видны бабы, стирающие белье у речки, мужик, колющий дрова, какой-то зашарпанный кузнец, нервно подобравшийся в своей лавке с хозяйственными инструментами под кошачьими взглядами ведьмаков да несколько детишек в худых одежках, почти летних. Ламберт поежился.       Оставив в стойлах лошадей, отдохнуть без седел, оба пошли к корчме, но встретили одно из самых неприятных по скромному мнению Ламберта препятствий. К его — а, напомню, он выглядел чуть безопасней на фоне Геральта — ногам кинулся крестьянин преклонных лет, одетый в чистую, но старую простую одежду, слезно моля таких бравых ведьмаков о помощи. Он что-то лепетал о чудище на болотах, клюкве и о чем-то еще, но Ламберт слушать не хотел, а помогать тем более. Покосившись на Геральта, он благосклонно аккуратно отодвинул от себя этого несчастного ногой, довольно коротко отослав его незамысловатым, шипящим «пшел вон». Но на плечо все равно отпустилась тяжелая ладонь в грубой перчатке.       — Пусть говорит, — тоже коротко довел до бешенства волчара, Ламберт только поджал губы. Ладно. Он еще отыграется.       — То есть твоя нерадивая внучка ушла по клюкву одна в лес, о котором ходит дурная молва про чудовищ, и не вернулась? — риторически подытожил младший ведьмак, поднимая бровь от изумления. — И мы должны попереться в болота, рискуя жизнью за гроши, чтобы найти ее труп?       Сначала кивавший было старичок, услышав про наивероятнейшую смерть своей внученьки, яростно замотал головой и аж залился слезами, пролепетав, что та пропала вчера вечером и непременно должна быть еще жива, а Ламберт развернулся и ушел бы, только помнил еще один случай, буквально деревню назад.       Тот, когда Белый Волк вернулся с расширенными до предела глазами, с огромным количеством перепутий чуть ли не почерневших вен, от интоксикации, кожей белее волос и остатками чьего-то разодранного чуть ли не в лоскутки отца на руках. Нервно дышащий, с дерганными, резкими движениями, он ему чуть нижнюю челюсть к чертям не выбил за очередную колкость о бессмысленности бытия ведьмака, весь такой мрачный, без отблеска той мягкости в расширенных эликсирами зрачках. Злой Геральт ему не нравился больше, чем лишние телодвижения, а уж то, что было после… этого он помнить бы не хотел, но помнил.       Он с дуру решил, что лучшим выходом будет напоить белоголового ведьмака с передозом эликсиров, мол расслабится. Тот, явно невменяемый, неожиданно покладисто принял в себя алкоголь и даже тихо сидел под примиряющие фразы Ламберта, будто баюкался. Комната в той довольно крупной деревне осталась свободная одна, ну ладно, бывает, Ламберт даже был готов уступить кровать, если бы его с силой на нее не закинули, ощутимо долбанув головой о спинку, благо, из дерева. Завязалась потасовка. Но не для потехи же ради пьют эликсиры, у Ламберта не получилось вырваться или хотя бы побороться за свои доспехи и одежду. Он с адреналина конечно смог пару раз заехать по печени и аккурат в солнечное сплетение, только тому было хоть бы хны, в броне-то и под всяческими стимуляторами он и сломанную кость не сразу бы заметил. Волчонок бы и к самому дорогому ногу для пинка потянул, только его перевернули беспомощно лежать на животе, когда на него просто взяли и сели. Белый Волк будто потяжелел, словно Будда с магнитиком в брюхе, кило на вскидку на двадцать, тут-то Ламберт и затих, были бы собачьи уши — поджал бы.       Геральт, или то, что без его сознания в седой головушке осталось, скинул доспех, поддоспешник, стянул рубашку. Так медленно, будто смакуя липкий страх, широко лизнувший спину Ламберту. О, он точно его чуял в огромном букете оттенков, деталей, мелочей своим обостренным нюхом. Волчонок стиснул зубы, чувствуя, что шнуровка чужих штанов припущена, скользит по его бедрам свободными завязками, крепко сжатым чужими. По ощущениям тяжелый и большой, будто конский, хер трется о его белые полупопия, втискиваясь меж них. Секунды для напряженного волчонка тянулись точно очередь из возниц у новиградских ворот, когда те впервые стали выискивать контрабанду у купцов.       Первые поцелуи на спине сначала были тихие, мелкие, словно моросящее начало дождя, который скоро обернется в ливень из укусов и засосов, ласк до одурения, да таких частых, порывистых и невообразимо властных, что младший ведьмак под волчарой спустил под себя без явных прикосновений к самому главному, очень мучительно и унизительно. Но это был не конец, и мучения поджидали его вплоть до третьего часа ночи, пока об него не дотерлись до победного. Там и элексиры подразошлись, и волчара задремал до рассвета, свалившись без чувств.       Данную ситуацию можно было в двух словах описать как то, что у Ламберта, видимо, так подобрался зад, что у Геральта аж прочистилось в мозгах ровно настолько, чтобы не заниматься членовредительством. А учитывая, что драть дубинкой девственный зад было бы бо́льшим вредом для него самого, то еще и в прямом смысле.       После этого Геральт ходил еще мрачнее и тише, чем обычно, пару дней виновато опуская глаза, неохотно давая погреться о свою спину. Дикие ласки невменяемого волчары были, конечно, бесценным воспоминанием, но факт собственной внезапной трусости оказался слишком мерзким, а вид растерянного Геральта вовсе сбивал с ритма жизни. Умилительным он был лишь первую минуту, после снова привычно злил и даже пуще прежнего.       Так вот.       Уже поняв, что седой ведьмак решил искать явно безмозглую от голода или просто так внучку этого несчастного, которому хотя бы хватило мозгов не лезть со своим горем в лес самостоятельно, Ламберт, скрипя сердцем, все же решил подождать Геральта и пойти с ним, принципиально постараться не давать надираться до невменяемости ядовитой бурдой, которую ведьмаки зовут эликсирами. Это Белый Волк расценивал за страх и напоминание своей оплошности, а самому Черному Волку, которому просто не хотелось возиться с щенячьими глазками и растерянной неловкостью избеганий, было невдомек о чем там пытается раскинуть мозгами его дорогой собрат.       После перекуса, ибо перед пробежками и драками лучше было не объедаться, ведьмаки двинулись в лес в упорном молчании. И если Ламберт в какой-то мере понимал, что все, что твориться между ними — идиотизм и ребячество и это было вполне в его стиле, то Геральт, казалось, просто не был способен на иное, когда речь заходила об отношениях.       Они искали долго, набирая болотную жижу в сапоги, рыскали меж высоких камышей, пока наконец не зацепились за след.       — Бес, — тихо констатировал Геральт, завидев дерево со следами, будто о него чесал рога огромный олень.       — Крупный, — цокнул языком Ламберт, разглядывая стесанную кору поближе.       Белый волк осмотрелся, принюхался, внимательно выискивая детали. Взял след. Младший ведьмак следил за всем, что привлекает его внимание, но не вмешивался уступая первенство старшему.       — Здесь не пахнет кровью, — вдруг заметил Ламберт, он был удивлен и глядел вопросительно.       — Свежей не пахнет, — хмыкнул Геральт, впрочем он отнесся куда понятливей.       Они нашли подобие гнезда, из поваленных и выдранных молодых деревьев, в котором были двое. Огромная тварь с оленьими рогами и менее изящным чем у оных телом. Все в шрамах, крупнее и шерстистее обычных, туловище бугрилось мышцами и мерно вздымалось от давления. Юная тонкая дева сидела у его плеча, поглаживая жесткую шерсть. Она была прекрасна лицом и телом, облаченным в бедную одежду простой ткани, тихо напевала колыбельную, а на предплечье согнутой руки висела самодельная не шибко аккуратная корзинка со спелой клюквой.       Ведьмаки заметили это чудо издали и застыли, не решаясь тревожить странную идиллию. Мало ли, проснется тварь и взбесится, придавит девчушку только так. Правда большой вопрос с чего вообще возник этот тандем и что делать теперь. И стоит ли что-то делать вообще?       Ламберт вдруг просвистел, точно соловей коротко пропел, и девушка обратила в их сторону внимание. Они далеко больно, но белую голову среди болот видно было превосходно, словно поганку меж корней. Она спокойно окончила песню, ласково потрепала чудище, легко и незамысловато скатилась с плеча, грациозно спрыгнула куда посуше с гнезда. Русые волосы развевались и колыхались, волнообразно оседая на тонких, но весьма крепких плечах, походка ее была уверенной, слегка кошачьей, обладающей некоторым достоинством, даже когда девушка шествовала по топям. Любопытный и даже заинтересованный взгляд голубых ясных глаз, столь прямой и искренний, обезоружил ведьмаков, только что не разинувших рты. Руки натруженные, с мозолями подозрительно напоминающими таковые у лучников, не теряли своей формы и изящества, поманили за собой, и волки, переглянувшись, позволили увести себя.       Незнакомка словно читала лес, легко нашла ближайшую сухую полянку, где их точно не услышит бес.       — Вас просил папенька? Только не серчайте, прошу, — она взмахнула своими ресницами и Ламберт вдруг подумал, что это нечестно. И как ему теперь злиться на нее и ее деда, который оказался папенькой?       — А злиться есть на что, — Геральт хмыкнул не шибко уверенно, но не выдал себя ничем примечательным. Волчонок стрельнул глазами в его сторону, но смолчал. — Выкладывай как все вышло, а там подумаем, что с вами тремя делать.       — Он чудовище. Людей задирал до смерти, ел их, как иное другое животное. Все этот лес проклинают, боятся. А я ходила и всегда пела, и со мной ничего. А как встретились, чем чаще ходила, тем меньше жертв. Вчера он меня не отпустил, пришлось долго колыбельную соображать. Он хороший, правда, просто одинокий и злой, — она тоскливо опустила глаза и понурила плечи.       — Ты дриада, — как-то растерянно прошептал Геральт. — Не друидка, странно.Что ты забыла так далеко от Брокилона?       — Дриады ведь отличны от людей. И точно не являются внучками и не имеют папенек, о которых бы знали, — Ламберт недоверчиво косился на обоих. Насколько он знал, чудищ лесных они тоже не приручают, но об этом промолчал.       — Учебники были написаны давно, но это правда, — смущенно улыбнулась она. — Они воруют маленьких девочек у близлежащих деревень и путников. Стирают память. Я, вот, вспомнила, сбежала. Вернулась.       — Как похоже на ведьмаков. Рук да луков, видно, в недостатке, — невесело усмехнулся Ламберт.       — Люди, — тоскливо отозвалась она, махнув рукой.       — И ты среди них, — хмыкнул Геральт. Ламберт слышал в этом: «Переметнулась к победителям.» И правда ведь, этих древних лесов остается всего ничего. — Как твое имя?       — Теция, — улыбнулась она. Старик упоминал это имя. Имя, которым он когда-то давно нарек свою дочь, прозвучало сейчас, не то, которое ей дали в Брокилоне.       Девушка куда старше своего личика, но куда меньше знает о мире. Прекрасная и чистая. Дриад ведь растят свободными, так казалось Ламберту, волчонку из Каэр-Морхена.       — Беса нам придется убить, — покачал головой Геральт, кажется желая продолжить, но был перебит:       — Чего ради? Нам не платили за это. Не платили совсем. Этой внученьке стоит научиться не лезть в лес по первому зову всего непонятного, это ей не Брокилон, но сейчас нас лишь попросили привести ее, — Ламберт возмущенно сыпал аргументами, но по взгляду Геральта было понятно, что его не принимают в серьез.       — Его стоит убить, он будет лить кровь дальше, — вклинилась Теция.       — Девчонке без лука слова не давали, — внезапно прорычал младший ведьмак, выжидающе уставившись на Геральта. Бес был крупный, это однозначный риск для волчьей жизни или даже двух. — Ну?