Смех богов

«Гром грохочет смехом богов»

      Пасмурность оправдалась — ещё до заката полил дождь. Поначалу небольшой он через час набрал силы. Всё стало на порядок мрачнее. Вода лилась с небес вовсю. Солнечный свет начал таять, а струи дождя продолжали нещадно поливать, лупцевать то стены замка, то грубую землю, превращая её верхний слой в грязь. Грохот, журчание. Этот гул заполнял собой всё пространство практически пустой комнатушки, но не мог насовсем избавить девушку от других звуков. Наверху шла пирушка. Кирса насторожённо прислушивалась к песням, редким отдельным сильным голосам, ещё какому-то редкому шуму, будто кто-то что-то тащил. Скамьи, возможно. Это не так сильно волновало пленницу — имелась проблема куда более насущного рода, к которой все шумы служили напоминанием. Когда застолье закончится — сюда спустится Гардог. Не исключено, что не в одиночестве. Девушку передёрнуло от первой мысли, содрогнуло от второй. Она выдохнула, пытаясь взять себя в руки и заставить себя думать. Бегство — единственный вариант для неё. Такие люди, такой человек, не выпускают, раз уж взяли. Как собака, добывшая кость. Вчера всё обошлось без побоев и травм, но девушка подозревала и опасалась, что это лишь вопрос времени и её аккуратности. Попытка бегства должна быть одной. Единственной и успешной, иначе петля на шее затянется ещё туже. Где-то там, снаружи этого замка, её ждёт весь мир и жизнь. Сперва её лишили всего при рождении, взамен уготовили участь сторожить волшебные леса и водить туда людей. Несправедливо, впрочем, какой ребёнок выбирает себе участь? Да и всё не так уж и плохо было. Работа не тяготила, в каком-то смысле нравилась. Получалось даже лучше, чем у Гуидо. И этот факт добавлял гордости за саму себя. А когда у неё наконец появились средства, в конце концов, повод уйти прочь и не возвращаться ни в эту страну, ни в заповедную чащу, начать новую жизнь, полную всех красок — эту возможность грубо и жестоко раздавили. Они не должны были встречаться изначально, и тем более не должны были увидеться во второй раз. Прихоть судьбы, причём очень злая и насмешливая. И если в первый раз это всё чистая случайность, то второй как какое-то наваждение.       Кирса с досадой думала о том, что отойди она к другой лавке или же отвернись вовремя, то Рейнард бы её и не увидел вовсе. Но её саму будто ударило обухом по голове, а тело почти не слушалось. Что-то внутри тянулось к тому мужчине, даже не видя его. — Треклятая магия, — выругалась девушка и ударила кулаком по каменной кладке, закрыла глаза и сползла вниз по стенке.       Всё, действительно, было из-за сложных и хитрых путей волшебства, не особо доступного ей. Если бы она могла хоть что-то с этим сделать, то могла бы контролировать и проклятый запах. Но этого не дано от рождения и вряд ли этому можно научиться в будущем. Лесничий грустно хмыкнула: если это будущее у неё есть. На душе сплетённым клубком катались немалый страх за саму себя, желание бороться, тревога и обида, слабая ненависть. Никто ей не поможет кроме самой себя. Но разве так много хотелось в жизни? А что бы изменилось, приди она тогда в палатку к Гардогу? Да ничего — запах всё равно бы сделал своё дело. Кирса это понимала. Хватало разного рода историй о том, как заканчивали люди с такой «проказой». Она отогнала эти невесёлые мысли и в сумраке оглядела комнатку. Узкая скамья-ложе в одном углу. Решётчатое, вытянутое и узкое окно пропускало воду, что стекала по желобу куда-то вниз, дальше под пол. У окна имелась задвижка, но трогать её пока не хотелось. Сами стены не оставляли особых надежд отковырять что-то. Слишком прочная кладка. Дверь тоже не подавала знаков и лазеек. Крепкая, петли снаружи. Замок сложный. Оконце с теми же прутьями, что и окно в стене. Такие не вырвешь и не согнёшь руками. Да даже если и согнёшь, то всё равно не пролезешь, потому что… Девушка замерла, глаза округлились. Шум гулянки стих.       По коридору теперь ближе долетали голоса, а дождь всё не прекращался. Мысли беспорядочно заметались, как спугнутая стайка пташек: что предпринять? Переждать, как и вчера? А если всё будет не так? Пробовать застать врасплох, изобразив покорность? Нет, такого как Рейнард не проведёшь. Рискнуть и попытаться внезапно атаковать и дать дёру, пока дверь открыта? Выделились шаги. Приближались. Кирса выдохнула, потёрла плечи, разгоняя дрожь. Подтянула колени к себе, уткнулась в них лицом. Ждать, пока ждать, наблюдать и искать тот самый шанс. Не самое уж и лёгкое решение. Она задалась вопросом: а сколько раз сможет так переступить через себя; когда сквозь оконце в двери полился свет факела, а в скважине послышался скрежет. «Три оборота», отсчитала про себя девушка, приподняв лицо так, чтобы краем глаза наблюдать за тем, что будет дальше. Дверь открылась, в темницу зашёл Гардог. Вид у того был более вальяжный, чем днём. Свободная, простая одежда, вымытые волосы и чистое лицо. Вероятно и тело. Сгибом локтя правой руки удерживался факел, левой же что-то нёс. Оглядев пространство и девушку, парень хмыкнул, довольно и незлобно, прошёл вперёд, захлопывая за собой дверь. Со своего места Кирса видела краешек коридора, по которому её вели днём. И ключ, который вполне крепко удерживался пальцами правой руки. Запирающаяся дверь. Момент для атаки, однако прибывший следил за ней краем глаза, как и она за ним. И девушка остановила порыв действовать, нужно ослабить чужую бдительность. Ключ исчез в кармане простой рубахи. С лязгом железное основание факела поместилось в специальное кольцо на стене недалеко от двери. Пока мужчина боком отходил к противоположному краю, лесничий могла видеть как огонь играет на волосах редкого цвета. Не просто рыжие — красно-рыжие.       «Были ли такие у кого-то в его роду или же он… один такой?», вопрос возник в голове сам по себе и не особо удивил девушку. В роду Гардог, действительно, встречались особенные. Чаще, чем это требовалось. Губы исказил презрительный оскал. Но Рейнард видеть его не мог при всём желании — лицо девушки частично скрывали колени и руки. Сам он присел на корточки и опустил на пол свою ношу: кувшин с водой, горшок с ещё тёплой едой с праздника. Морить голодом без особой нужды такое ценное развлечение не хотелось. «Но захочет ли она есть?», в этом он, правда, сомневался. Однако такие трюки как голодание и всё прочее стоило пресекать сразу же. Парень знал, к чему такие упрямства приводят и о чём говорят. В его тюрьме, на втором и третьем ярусе сгинуло за время службы на короля столько людей, что сразу и не сосчитать. Так что парень в определённом роде знал, на что следует обращать внимание. Но всё это только началось. Маркграф улыбнулся, думая о обо всём этом, и нарушил молчание: — Ты хочешь есть? — тон спокойный, не враждебный и не вкрадчивый. — Я принёс тебе еду и питьё.       Предсказуемо, девушка не ответила ему. Ничего, у них нет никакой спешки — её голос ещё будет отлетать эхом от этих стен. Гардог встал и пошёл к ней. Надвигался и буквально чувствовал, как та внутренне сжимается, но не только от страха. В напряжённости угадывалась готовность животного прыгнуть и вцепиться в шею. Не зря отказался сегодня от вина и медовухи. Хотя то наслаждение, что он вскоре получит, с лихвой окупит такую «жертву». — Даже не скажешь «спасибо», м? — Рейнард протянул руку вперёд, чтобы ухватить за волосы, но бывший проводник дёрнула головой, отстраняясь.       Он замер, чувствуя как даже такое неподчинение, будоражит желание сломить и показать той своё место. Уговаривая себя пока сдерживаться, ведь девушку можно было понять, Гардог насмешливо рассмеялся. — Не страшно. Ты ведь можешь отблагодарить меня иначе, — на этот раз от его руки, быстрой и цепкой, увернуться не получилось.       Пальцы крепко, властно сжались у затылка, натягивая волосы. Второй рукой мужчина полез к штанам. Этим он не ограничился. Всё длилось долго и было даже ещё более омерзительно, чем вчера. Кирса успела порадоваться полумраку, который позволял хоть что-то не так отчётливо запечатлеть в памяти. А ещё она радовалась тому, что можно было во всём этом мысленно отвлекаться на плеск воды за окном, и думать, почему в такую ночь нет грозы?

***

      Рейнард, счастливый и сытый, меланхолично отмечал, что девушка сопротивлялась всё больше. Навещал он её практически каждый вечер, когда мог. Так прошло два месяца. Но выдавались и паузы, иногда единственный наследник старого рода выезжал на охоту то у себя, то у соседей по приглашению. Выдалось даже одно поручение из столицы. Все эти отлучки лишь придавали вкуса, наслаждения от секса с Кирсой. Казалось, что каждый раз та успевала отвыкнуть от такого «общества» и что каждый такой раз переживает по-новому. Вообще её поведение несколько изменилось за этот срок. Она вела себя более нервно, затравленно. Всё чаще огрызалась вслух и брыкалась. Гардог понимал и ощущал, что так ломается её терпение, за которое та так гордо хваталась в надежде выкроить возможность улизнуть. С предвкушением ждал, с каким треском то рассыпется и какой предстанет девушка без этой брони. Она ему не приелась — нравилась такой, какой есть. Телом, собой и характером, что было весьма странно и в диковинку для него. Хоть и приходилось порой терпеть царапины и редкие укусы. До серьёзного сопротивления, какое девушка могла бы оказать, ни разу ещё не дошло — угрозы и ответные, ощутимые удары делали своё дело. И всё же, он ничего ей до сих пор не сломал, ни пригласил новых слуг поразвлечься с редким «зверьком». И если уж на то пошло: бил-то не слишком страшно. Даже когда Кирса каким-то чудом отковыряла от стены камень и попыталась им, завёрнутым в подобие пращи, убить его. Это, в своём роде, милосердие удивляло самого Рейнрада, понимавшего, что такая мягкотелость как раз может провоцировать все эти вольности со стороны пленницы. Он, привыкший совсем к другому обращению, допускал мысль, что это влияние запаха. Тот мог въедаться, располагать к себе. Но вот что-то внутри шептало, что всё не столь просто. И это заставляло не оставлять девушку в покое, пытаться добраться до этого, понять почему. Бывший лесничий принадлежала ему. Телом — да, но не внутренне. Не сдавалась, не делала ничего навстречу. Сама она, которая привлекла его в том лесу, не покорялась, оставалась закрытой. Но этот слом уже обозначился, и Гардог делал всё, чтобы ускорить его. Насмехался, иногда заговаривал, используя всё то, что выудил из той краткой искренней беседы.       К раздражению и возмущению такое периодически оставалось без внимания — в ответ лишь презрение и молчаливая ненависть. Тогда он отрывался на её теле. Впрочем, слова всё равно наносили незримый урон. Вопросом оставалось: когда Кирса не выдержит? Эта «игра» Рейнарду не надоедала. На единственный вопрос Гантрама о том, что не хватит ли с девушки, он просто отмахнулся — сам знал, что делал. И знал, что душа требовала этого. Ни с чем несравнимое удовольствие, интересное развлечение, совершенно новые и яркие вкусы. Такое всё… правильное. Будто бы девушка всегда обитала на первом ярусе. Самом щадящем, между прочим, по целому ряду условий. Туда хотя бы проникал свет солнца, не малый дар для узников. Однако что-то менять не хотелось — владельца замка всё более чем устраивало. Спускаться вечером, подавлять борьбу, получать своё. Быть чуть ли не на вершине мира от смешения всех этих эмоции. Их хотелось всё больше, сильнее, если такое вообще представлялось возможным. Хотелось Кирсу практически съесть целиком, впитать в себя. Странная жажда и желание происходили откуда-то из глубин подсознания. Тёмных и очень далёких от простого понимания. Разбираться во всём этом Гардог не слишком-то хотел. Не привык особо задумываться над подобными порывами — хватало лишь потребности иметь девушку рядом, развлекаться с ней, доламывать её самообладание, подобно ребёнку, что выламывает доски из старого моста ради забавы. Мужчина знал, что рано или поздно эти «доски» закончатся. Только тогда, когда некогда лесничий предстанет перед ним наконец целиком, он получит действительно всё, что хочет.       И однажды ночью Рейнард получил то, до чего так хотел добраться. Девушка под ним в тот раз выглядела особо несчастной. Возможно, удручающе сказались последние неудачные попытки сбежать. Изначально глупа сама мысль о таком — из тюрем не сбегают. В одиночку тем более. И кажется, что в этот день она поняла это, осознала окончательно. Слёз не было. Пока ещё. Но парень старался довести её. — Что, лесничий? Выход здесь только один, — забавлялся он, нависая над заметно отощавшей фигурой. — Но ты столько дней не идёшь к нему. Уж не оглупела ли ты здесь? Может, стоит самому тебя вывести наружу?       Собственное дыхание слишком участилось, сердце колотилось сильно о рёбра. Сменил темп на более спокойный, прекрасно зная, что для Кирсы разницы нет ни малейшей. Ни вдохов, ни стонов, ни ещё чего-то подобного ни разу от неё не слышал. Но и в таком проникновении удовольствия меньше не стало — запах превосходно усиливал все приятные ощущения. Девушка, смотрящая в стену, не ответила, закусила губы. — А? Хочешь? — продолжил Гардог открыто издеваться. — Тебе стоит только попросить меня хорошенько, знаешь ли.       И снова тишина, разве что страдания на лице прибавилось, а её взор, огненный, пылающий и злой, пронзил этот полумрак. Мужчина самодовольно усмехнулся первому за встречу жесту. Раскаты наслаждения зарождались внутри, требовали ещё и ещё. Припал к её шее, кусая, оставляя свою метку. На губах заиграла солью чужая кровь. Такая горячая, такая сладкая. Рейнард втянул воздух носом, сильнее прижал это тело к себе. — Кто ж, тебя, блядь, такую родил, — прорычал он, чувствуя, что его накрывает и уносит выше на целую ступень блаженства.       Фраза вырвалась сама собой, как и некоторые комментарии порой. Да только вот именно на эти и только на эти слова Кирса сдавленно, но отчётливо проговорила: — Ксара, любовница твоего брата, — она издала злорадный смешок. — От Реджинальда.       Эти слова прозвучали раскатом грома. Гардога будто бы окатило ледяной водой — всё наслаждение исчезло, будто и не было. Он замер, не соображая первые секунды вообще ничего. Затем эмоции смешались. Да как эта тварь смеет так нагло врать?! Как она смеет упоминать имя его брата?! Пришла ярость, сильная и неукротимая.       Но стоило ему резко подняться над ней и взглянуть в лицо, это кипящее пламя обернулось сизым пеплом. Ломким и мажущим. Девушка серьёзно и зорко смотрела на него с довольным, мрачным и вымученным оскалом. Она сказала правду. Рейнард понял это какой-то частью души, может, той, что так всё это время тянулась к отпрыску брата. А может, и просто волшебным чутьём. Всякое желание отпало, затем поднялось отрицание. «Быть такого не может… не может!», орал голос разума. Парень залепил ей звонкую затрещину. А Кирса… начала смеяться. Её истерические смешки лишь подстегнули злобу и отчего-то испуг. Гардог ударил её ещё раз, схватил за шею и свалил с ложа на пол, где пнул несколько раз ногой в живот. В тот момент не отдавал отчёт в действиях. В опустевшей голове громом звучало: «Ксара, любовница твоего брата. От Реджинальда», а ещё этот смех. От него-то парень и сбежал прочь, оставляя Кирсу прямо на полу. А она всё продолжала смеяться. Судьба вместе с богами смеялись где-то там наверху, устроив такое. Всего один секрет изменил всё. Но дольше хранить его девушка не могла. Она устала, просто устала от всего. От этой безысходности, от осознания, что вся жизнь не стоит того, чтобы и жить. И всё же смеялась. Потому что впервые ей удалось стереть ту наглую и довольную ухмылку с лица Гардога. Впервые он ушёл, сбежал от неё. Вскоре её голос затих, сознание начало снисходительно меркнуть, забирая Кирсу с собой куда-то в небытие.