Смех богов

«Заботы сходятся краями, кроша друг друга до стыка»

      Из-за поворота констебль показался в своём обычном образе. Чёрная одежда, строгое лицо, за коим совсем не скрывалось намерение или потребность блюсти порядок. Первым делом, будто расставляя приоритеты, он метнул тяжёлый взгляд к Кирсе, которая в свою очередь смотрела более нейтрально. Два человека, которые видели друг друга один лишь раз и то издалека и недолго, молча изучали друг друга. Делали это очень по-разному, хоть оба и не двигались. Парень видел это очень отчётливо и позволил первому, немому знакомству продлиться подольше, с интересом наблюдая за ними, их скрытым поведением. Светло-зелёные глаза девушки исследовали высокого мужчину куда более внимательно и пристально, чем это могло показаться на первый взгляд. Её косой взор ничего почти не выражал, и в то же время Рейнард отмечал, как тот еле скользит, будто по каким-то важным, выделенным незримым точкам. Со знанием дела и привычкой. В этом почти наверняка угадывалась сноровка лесничего. Даже в том, как такое проницание маскировалось под равнодушный взор. В то время как Корбл вовсе не пытался придать себе безразличие. Наоборот, подавлял, навязывал свою роль советника лорда. Даже в выражении синих глаз, обжигавших своим холодом, показывая девушке её место, её скудные «права», отведённые ей в образе жизни старинного семейства Гардог. А ещё он придирчиво осматривал фигуру в полушубке, подшитым под неё. Возможно, в очередной раз задавался себе вопросами по типу, что один из его воспитанников нашёл в этой особе, каков её «подлинный» характер, что у неё на уме, насколько она уже запудрила голову шебутному наследнику рода. Его давление осталось без особой реакции со стороны Кирсы. Страха мужчина не внушил, особой авторитетности тоже. Ей было всё равно, что этот лысый человек думает, и это она не показывала демонстративно. Это именно угадывалось для тех, кто смотрел. Рейнард в эти секунды чувствовал довольство и гордость за неё. Радовался, что с его поддержкой та может быть собой. — Разницы, — наконец ответил констебль, отрывая взгляд от сомнительной персоны, переводя его на хозяина, — полагаю, действительно никакой. Не слишком ли много внимания? У тебя есть дела важнее, чем каждый день сопровождать её. Поручи это кому-нибудь. Ещё не мешало кому-нибудь научить её вежливости. Раз уж… она живёт здесь, под этим кровом.       Прошлая беседа явно пошла Корблу на пользу. Гардог видел, что тот пытается ввести новую переменную в прежний, понятный себе образ, да и слова подбирал более спокойные.       Однако исхода, который неумолимо приближался отчасти из-за того же констебля с его инициативой, это не меняло. Рейнард знал, что требовалось сделать, дабы избежать больших проблем в будущем. Причём для всех. И не собирался оставлять такую полу-дерзость на потом. Никто даже так не смеет им управлять. Не только им, но и его Кирсой. С этого должно начаться это взаимодействие. — Я всегда сам решаю, что и как делать, — тихо, с затаённым весельем рассмеялся парень, тряхнув огненными волосами, затем наклонился к девушке, чтобы ободряюще боднуть её в макушку. — Так же и она может сама решить, как с тобой говорить. Или не говорить. Но да, обсудить то, как Кирса будет дальше жить в замке и как повлияет на твой порядок, Корбл, надо. Раз уж ты сам пришёл сюда для этого, что я правда очень уважаю, и раз уж ваши пересечения неизбежны.       Констебль прищурился в каком-то подозрении старшего, которого пытаются обмануть, тогда как губы неодобрительно поджались — подчиняться своду правил явно не собирались. Но сейчас спорить, как мог сделать это с глазу на глаз, не стал. Неопределённо вскинул брови, приподнял плечи. Сдавать свои взгляды он тоже не собирался. — Наверху. Позови Гантрама и ступай в её комнату, — хмыкнул Гардог, понимая, что оттуда Корбла, возможно, придётся выносить на руках от грядущих известий. — Там всё обсудим. Думаю, что пора и что сейчас мы можем об этом поговорить спокойно. — Я думаю, что давно пора, — назидательно вернул мужчина, гордо вскинул подбородок с короткой бородкой и бакенбардами вдоль челюсти, бросил неприязненный взгляд на Кирсу. — Это длится непростительно долго.       На этом он развернулся и ушёл честно выполнять первую часть распоряжения. Когда его фигура скрылась за поворотом, Рейнард чуть покачал головой — ему снова приходится быть воплощением терпения и деликатности. Ради тех, кто ему дорог. Он посмотрел на девушку, которая обдумывала этот этап знакомства, и без предупреждения мягко прижал к себе свободной рукой. На этот раз она хотя бы не отворачивалась.       Они преодолели уже большую часть подъёма, когда сзади донеслись шаги. Они с эхом настигали их. Посмотрев через плечо, Гардог увидел Корбла, который со сдержанной спешкой догонял их по винтовым ступеням, решив не дожидаться напарника. Кирса же не обернулась, лишь мельком взглянула на лицо своего дяди, дабы удостовериться, что всё нормально. Не увидев в выражении, состоящем из спокойствия, самоуверенности и довольства, ничего нового, она уткнулась взором перед собой. Тяготило, но уже не столь ужасно и терзающе, ощущение, что лицо этого человека со всеми чертами успело стать ей знакомым, привычным, даже каким-то близким. Лестницы в этом плане утомляли её больше, к таким нагрузкам лес не готовил, а два месяца заточения не могли пройти бесследно. Восстановление шло постепенно. Девушка чувствовала, что пот проступает на коже под рубашкой, что дыхание становится жарче, но не собиралась останавливаться на передышку, не просить или как-то иначе обозначать свою слабость. Без нагрузки окрепнуть невозможно. На руках висела верхняя одежда, которая скрывала ладони, живот, часть ног защитным пологом. Под ним лесничий задумчиво водила пальцами по ткани и меху — на душе чувства угрозы не ощущалось, однако ей всё равно хотелось лучше закрыться от грядущего: тяжёлого разбирательства и укрепления в своём неоднозначном, сбивающем статусе. Правда, от Рейнарда исходила сила, опекающая и пронизывающая. Такому интуитивно хотелось очень робко довериться, особенно в сравнении с враждебностью человека позади. Тот же, догнав двоицу, теперь бесстрастней поднимался следом на вежливом расстоянии. Несмотря на выдержанную дистанцию в шесть или даже восемь ступеней, девушка всё равно ощущала, что ей дышат в затылок. В таком молчании они без спешки поднялись на нужный этаж, и законный Гардог пропустил Кирсу вперёд, когда открыл дверь в её покои. Она немного замешкалась из-за нового жеста, но быстрее прошла вперёд, пользуясь возможностью первой занять удобное себе место. Пока она приближалась к, по всей видимости, любимому окну, следом зашёл первый мужчина, потом и второй, закрыв за собой дверь.       Маркграф небрежно скидывал свою верхнюю одежду на кровать, наблюдая за слугой. Корбл же недобро разглядывал комнату на предмет малейших перемен. Рейнарда это немного позабавило — старший хоть и не был одним из тех, кто следил, как здесь ставят мебель, но тем не менее был прекрасно осведомлён, что сюда принесли. И с того дня буквально ничего не поменялось — они все это знали, и всё же констебль искал какой-то подвох или деталь, за которую можно будет как-то зацепиться. Парень посмотрел на девушку, желая удостовериться, что той сейчас ничего не требуется, всё ли у неё нормально. Она устроилась на подоконнике, но спиной к стеклу. Сидела ссутуленная, даже не подстелив себе полушубок, до сих пор накрывавший её руки и ноги. Лицо раздумчивое, несколько серьёзное. Недвижимый взгляд падал на пол. Гардог решил, что сейчас ту лучше не трогать, к тому же, ничего странного она не демонстрировала. Он, направив к ней своё чутьё, убедился, что всё действительно в порядке — ничего не испортилось с момента захода в башню. Это придало ему решимости и правильности. Заняться ему определённо стоило Корблом. Лысый мужчина прошёл к камину, с неодобрением закатил синие глаза — дымоход эти дни не чистили, и стенки уже прилично чернели. Он остановился в углу, всем своим видом требуя начала разговора, как дверь распахнулась, и в покои без стука зашёл запыхавшийся Гантрам. В расстёгнутой светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами, с такими же светлыми штанами, которые наспех заправили в сапоги. Он бегло оглядел всех участников беседы и с облегчением выдохнул. Его светло-карие глаза задержались на воспитаннике, подмигнули: — Кажется, я успел, — сенешаль прошёл вперёд, забирая в сторону кивнувшего Гардога, — я бы не простил себе, если пропустил такое.       Его голос звучал весело, но он и лорд прекрасно поняли друг друга — шутка лишь на половину. И они оба готовы стоять на одной стороне нелицеприятной правды в попытке сделать лучше. Соединить то, что осталось от прошлого.       Гантрам, от которого пахло какой-то едой, обогнул парня, стоящего у кровати, и спиной прислонился к стене, как бы вставая преградой между напарником и Кирсой, которая следила за ними исподлобья. Повернулся к ней и тепло улыбнулся — она лишь вздохнула, поёжилась, впрочем как-то неприязненно не среагировала на мужчину, который несколько раз брал её без явного согласия, но и без грубого насилия, боли, унижения. Корбл, заметив, что поддержку тут оказывают всем кроме него и что, кажется, затевается какая-то авантюра, косвенно направленная и против него, осуждающе сжал губы, скрестил руки на груди. А затем, чтобы вернуть себе прежний тон, уверенность, строго осведомился: — Что делал на кухне? — он холодно выгнул бровь. — Не помню о поручениях там. — Женку твою в углу зажимал, Корбл, — произнёс уже без всякого веселья сенешаль: с ворчанием и недовольством, — чтобы она хотя бы одно из твоих яиц в покое оставила. Ходишь не сытый и не голодный, отыгрываешься на всех.       Собиравшийся с мыслями, Рейнард сдержал смешок, а констебль продолжал угрюмо, надменно смотреть на Гантрама, который не стеснялся говорить о такой детали в чужой личной жизни, так ещё в присутствии малознакомой девушки. И поскольку старший не собирался отводить свой взор в требовании реального ответа, напарник всё же не стал огрызаться второй раз. — Да помогал я капусту давить, — он потёр рукой шею и досадливо выдохнул, раздражённый необходимостью отчитываться. — Последний короб на следующей неделе гнить бы начал. — Понятно, — сухо сказал Корбл и обратил своё пристальное внимание уже к лорду. — Так, обсудим, полагаю, пребывание этой персоны и её обязанности как… твоей пассии. — Обязанностей перед жизнью в замке и приличием у неё нет и не будет, — отрезал Гардог, сохраняя спокойный, но однозначный в решимости тон. — Права у неё есть. И ты это должен уяснить. Я не собираюсь играться во что-то такое как ненужные правила праведности, формальные устои ещё и у себя дома. И не собираюсь её заставлять заниматься подобным — Кирса будет собой. — И что же она собой представляет? — язвительно и сурово отозвался констебль, а в лице проступили характерные стервозные черты. — Что? Таким подстилкам на вечер далеко до правил и понятий общего блага, а такой вседозволенностью ты лишь испортишь её, Рейнард. И тогда она испортит тебя. Раз уж ты хочешь видеть её в замке — ладно, но она должна знать своё место и что нельзя делать. Ты отвечаешь не только за себя, но и за укрепления рода, его будущее процветание. Беспутностью ты всё лишь доконаешь. Ты должен быть сильным, выстраивать всё с аккуратностью и правильностью, искоренять ошибки, направлять всё к благому будущему.       Во время этой давящей, взывающей тирады Корбл начинал выходить из себя. В синих глазах появился яростный блеск, брови сошлись на переносице, лицо побелело от гнева, появился пока ещё небольшой оскал.       Гантрам покачал головой и посмотрел на воспитанника, который выступал против и только собирался изречь самое шокирующее для ревнителя обычаев. Рейнард же пока не терял самообладания, но явно не собирался терпеть указания о том, что и как ему надлежит делать. Девушка по-прежнему сидела без особого движения, хранила молчание, немного затравленно наблюдала за перепалкой. — Что ей нельзя делать, она и так знает, ты не переживай. И да, ты примешь это так, как данное, — рыжеволосый парень усмехнулся и подошёл ближе к констеблю, в голосе прорезались более властные ноты. — Слышишь меня? Примешь. Я бы точно так же поступил для любой девушки, что заняла часть моего сердца. Независимо от ни от каких обстоятельств. Она часть меня. Слышишь, что я тебе говорю, Корбл? Я делаю это для прежде всего для Кирсы, и это ты должен в первую очередь держать в своём уме. И кстати говоря о правах, их у неё куда больше, чем ты считаешь. Корбл, она дочь Реджинальда.       Констебль, слушая всё это, готовился настаивать со скандалом на ином, доказывать пагубность такого отношения и защищать устои, и последнее предложение, его смысл, сперва будто бы прошло мимо его ушей.       Он уже раскрывал рот, чтобы перевести ругань на новый уровень, его костяшки побелели от того, насколько сильно он сжимал пальцы скрещённых на груди рук. Потом этот настрой, эти эмоции начали сползать ещё до того, как мужчина сам осознал это. Эта перемена происходила медленно, тягуче, подобно тому, как в сражении порой не замечаешь, что тебя уже ранили. Корбл так и не сказал то, что собирался. Лицо застыло, начиная оплывать как свеча. Гнев сменялся потрясением, невыносимой болью в каждой черте: в глазах, в напряжении губ, в прищуре, даже в наклоне головы. Руки расцепились, заторможено сползали. Но во всём этом Рейнард не увидел того, чего предполагал. Неверие. Оно отсутствовало. Отметив это про себя, наследник рода выжидал как охотник следующего шага одного из своего опекунов, чтобы грамотно на него среагировать. Кирса, виновница такого шока, внимательно смотрела на это действо, отмечая в нём роль каждого. Даже свою с тоской и печалью на душе за собственное происхождение, но не вину и стыд. Констебль пересёкся с ней взглядом, попытался набрать воздуха в грудь, так как секунд десять просто замер целиком, подавился вдохом и, казалось, сейчас вот-вот оступится, осядет на пол или хотя бы каменную нишу позади себя. Гардог и Гантрам сделали по несколько шагов вперёд, чтобы успеть его подхватить.       В какой-то момент они оба почти уверились в том, что сегодня члена их семьи хватит удар. Корбл устоял на месте, но держался на ногах так, как будто перестал их чувствовать, будто его пригвоздили к этому месту. Его кожа побледнела, проступило что-то серое в оттенке. — Ка-ак, — наконец выдавил он с усилием, глядя на Рейнарда, потом взыскивающие посмотрел на сенешаля, — как вы знаете, что это она. Это глупость и опрометчивость называть её его дочерью.       Маркграф переглянулся со своим воспитателем, почувствовав нечто скрытое в этих фразах, и кивнул, предлагая тому, как более опытному и лучше знающему своего напарника, деликатней, но без утаек изложить всю историю от встречи в магическом лесу до сегодняшнего дня и всё, что удалось разузнать. Корбл слушал молча. Смотрел на Гантрама, иногда на Рейнарда, и на какие-то мгновения его глаза словно куда-то уплывали. Парень же следил за присутствующими, чтобы оценить то, насколько всё идёт хорошо. Пока ничего плохого не вызревало ни со стороны девушки, ни со стороны старшего мужчины. Наконец повисла тишина — сенешаль закончил говорить. Корбл рвано, с судорожным всхлипом вздохнул и ещё раз взглянул на Кирсу. Она не отвернулась и то, что он сумел рассмотреть в чертах её лица, то, как её волосы на свету отливали определённо золотым, и то, как её светло-зелёные глаза смотрели, разделяя это бремя, без какого-то требования, но с неким предлагающим вопросом, окончательно сокрушило его. Потому что мужчина возвёл лицо к потолку, скривился, как если бы готов был заплакать. Его всего исказила старая мука. И Корбл произнёс вслух то, что надеялся унести с собой в могилу, и уж точно то, что не ожидали от него услышать ни Гардог, ни даже Гантрам. — Я мог бы догадаться много раньше. Я знал о дочери много раньше. И это она.